Отцы могут также показывать дочерям альтернативные взгляды как в области достижений, так и в области эмоционального развития, отличные по своему характеру от тех взглядов, которые демонстрируют их матери. В некоторых семьях потребность дочери создать свою собственную идентичность, отличную от идентичности матери, может поставить ее отца в роль главного образца для подражания. Это может произойти даже в семьях, где мать, по сути, любит свою дочь и заботится о ней. Лара, которой сейчас сорок семь, выросла в Северной Калифорнии и была старшей из трех дочерей. Ее отец был наследником богатой семьи, который вырос в особняке, окруженном воротами и шикарными садами, и всегда наслаждался привилегированной жизнью со всеми вытекающими последствиями. Хотя его нельзя было назвать красивым мужчиной, он был обаятельным, вдумчивым и читающим человеком. Ее мать, напротив, выросла в бедности и была дочерью холодной, замкнутой матери, но была потрясающе красивой девушкой, а также милой и щедрой. Эти двое влюбились друг в друга, когда им довелось работать в одной компании, он был одним из партнеров, а она – секретаршей.

Их история – и все истории, которые мать Лары рассказывала ей о своей жизни, когда она была ребенком, – была больше похожа на сказку с моралью о том, что красота (и доброта) всегда побеждают. Но в то время как отец Лары обожал ее мать за ее красоту – и за то, как он чувствовал себя, имея такую красивую жену, – он пренебрежительно относился к ее разуму. «Теперь я понимаю, – говорит Лара, – что красота моей матери стала для нее способом завоевать хоть какой-то статус в мире отца – противовесом тому факту, что она не родилась богатой, не ходила в частные школы или колледж, не читала “правильную” литературу или не общалась с “правильными” людьми – и заявить о себе как о полноправном жителе этого мира. В детстве я любила ее истории, потому что она всегда в них была принцессой, которую спасали и которой восхищались. Даже баночки с секретными зельями на ее туалетном столике и множество платьев и туфель в шкафу – все то, от чего зависела ее красота и восхищение, которое она вызывала, – было для нее своего рода тайной».

Но эти истории – и их уроки – приобрели другой окрас, когда Лара приблизилась к подростковому возрасту. Тогда она поняла, что, в отличие от своей матери, она не была красавицей, и что сюжетные линии жизни ее матери – восхищенные поклонники, драматическое спасение, почести и внимание, уделяемое ей, – вряд ли передадутся и дочери. «Я поняла, что ты должна сама решить стать кем-либо, чтобы проложить свой путь в этом мире. В школе казалось, что можно быть либо красивой, либо спортивной, либо умной. И поскольку я не была ни одним из первых двух вариантов, я сосредоточилась на том, чтобы быть умной. Мой отец всегда выделял интеллект – он восхищался умными людьми и смотрел свысока на тех, кто таковым не был, – и я беспокоилась о том, чтобы произвести на него впечатление».

Правда заключалась в том, что Лара, выросшая в викторианском особняке в районе Пасифик-Хайтс в Сан-Франциско, принадлежала к миру своего отца так, как не могла принадлежать ее мать. И поскольку у нее не было доступа к миру своей матери – «Красота придает тебе своего рода природную аристократичность», – отмечает Лара. Она приблизилась к своему отцу. Застольные беседы превратились в разговоры отца и дочери, что фактически отгораживало ее мать: они велись на итальянском языке, которым ее мать не владела, на темы, о которых она ничего не знала, или о книгах, которые она не читала. «Я знаю, это было жестоко – так отделять мою мать, – говорит Лара, – но я должна была как-то выкроить место для себя. Я бы хотела сделать это другим путем, не вытесняя мою мать. Она никогда не просила быть красивой точно так же, как я никогда не просила такой не быть.

Хотя мой отец не был настоящим рыцарем в сияющих доспехах, он тем не менее помог мне во многих важных смыслах. В отличие от матери он был светским человеком, хорошо образованным и начитанным, обладал острым умом. В отсутствие наследника мужского пола (мой брат родился, когда мне исполнилось девять) мой отец поступал со мной так, как мог бы поступить с сыном, если бы он у него был. Он научил меня кататься на велосипеде, пинать футбольный мяч, размахивать битой и водил меня на бейсбольные матчи, автомобильные гонки и беговые дорожки – ничто из этого мою мать даже отдаленно не интересовало. Каждый год мы ходили на автошоу в старый Колизей на Манхэттене только вдвоем, потому что мама совершенно не интересовалась автомобилями. Я научилась читать в возрасте трех лет, сидя у него на коленях, пока он читал The Wall Street Journal. И поскольку моя мама не водила машину, по субботам мы с папой отправлялись за продуктами, вместе ели хот-доги в гастрономе и заходили в местный магазин канцелярских товаров, где он каждую неделю покупал мне по книге. Наряду с куклами, моей самой большой гордостью были экземпляры книг в обложках из моих любимых серий – “Близнецы Бобби”, “Нэнси Дрю”, “Черри Эймс” и “Харди Бойз”, которые стояли на книжной полке в моей комнате. По воскресеньям папа отвозил меня в церковную школу и забирал после. Вдали от бдительного взора моей от природы худой матери (она всегда держала нас обоих на диете), мы тайком отправлялись в пекарню, чтобы побаловать себя запретным лакомством.

Мы оба были настоящими читателями и собеседниками, и, хотя моя внешность и интеллект разжигали худшие чувства в маме, отец, несомненно, гордился и тем, и другим. Он был требовательным болельщиком: “Делай все, что в твоих силах,” – было его мантрой. Я так и делала. Самое главное, что в детстве я знала, что он любит меня.

Даже рождение моего брата, которого он назвал в свою честь, не вытеснило меня с моего особого места в мире моего отца. Младенец или карапуз – даже очаровательный мальчик с большими голубыми глазами, в котором я души не чаяла, как в собственной живой кукле, – не мог конкурировать с компанией и беседой, которые десяти- или одиннадцатилетняя дочь могла предоставить сорокапятилетнему отцу. Он помог мне во многих смыслах, хотя и не во всех, поскольку дал возможность верить, по крайней мере время от времени, что моя мать, возможно, ошибается, что я могу быть привлекательной, в конце концов.

Но – а в истории о нелюбящей матери почти всегда есть “но” – нашим отношениям был предел. Отец обожал мою красивую и стройную мать; она была противоядием от его собственной неуверенности. Мужчина с избыточным весом и лысиной, в очках с толстыми стеклами и косоглазием, который родился богатым, но сам так и не добился успеха в бизнесе, тем не менее держал под руку королеву красоты, и это заставляло его гордиться собой. Улыбки и поцелуя с ее стороны было достаточно, чтобы он не обращал внимания на ее вспыльчивость и недостатки, и хотя большую часть времени она старательно скрывала свое отношение ко мне – в конце концов, он каждый день был в своем офисе, – бывали моменты, когда она этого не делала, и он ни разу не защитил меня. Примерно за три года до его смерти – когда я вступила в подростковый возраст и активно боролась с насмешками и жестокостью со стороны матери – он часто вставал на ее сторону. Я полагаю, это могло быть связано с тем, что дом и дети считались ее владением, но я подозреваю, что на самом деле все было гораздо проще: она была для него важнее, чем я, и его любовь к ней и нужда в ней перевешивали все остальные факторы. Его смерть, когда мне было пятнадцать, предотвратила то, что, как я теперь вижу, должно было стать частью нашего будущего: неизбежный конфликт между нами и столкновение привязанностей по мере того, как вражда между моей матерью и мной становились все более ожесточенной.

Тем не менее отец все равно спас меня. Он посеял во мне семя, которое со временем выросло в достаточно сильное чувство собственного достоинства и уверенности в себе. Его уважение к моему интеллекту позволило мне относиться к нему как к преимуществу, которое во многом стало основой моей самооценки. И любовь папы ко мне, каковы бы ни были ее ограничения, и, в свою очередь, моя любовь к нему оставили меня открытой – несмотря на весь вред, причиненный матерью, – для возможности отношений в моей жизни. Однако научиться устанавливать взаимоотношения, в конце концов, оказалось сложнее, чем я думала. Вряд ли это случайность, что я была замужем три раза».

В прекрасно написанных и изданных мемуарах Мэри Карр «Клуб лжецов. Только обман поможет понять правду»[27] ее отец, несмотря на его пьянство и тягу к ярости, является «инь» по отношению к всегда изменчивому, иногда психотичному «ян» ее матери: «С матерью я всегда чувствовала себя на грани чего-то нового, чего никогда прежде не видела или не читала, чего-то, что изменило бы нас. Когда ты садился с ней в машину, то никогда не знал, где окажешься в итоге. С папой и его друзьями я всегда знала, чего ожидать, и это давало мне ощущение какой-то призрачной безопасности». Она делится своим детством, но не эпизодами из детства со своей сестрой, которая всего на два года старше. Карр неоднократно напоминает своим читателям, что мемуары ее сестры были бы совсем другой книгой.

Братья и сестры в каком-то смысле попутчики, но часто они по-разному воспринимают это путешествие. Как нелюбящая мать может повлиять на химию отношений между братьями и сестрами – тем самым воспитывая братьев и сестер и формируя их связи друг с другом – вот, о чем нам стоит задуматься дальше.