На первый взгляд это выглядит как шуточный вопрос – ведь мы бы никогда не спросили подобное о матерях, – но на самом деле он был предметом жарких споров с середины 1990-х годов (сам вопрос является цитатой из информационного бюллетеня, опубликованного престижным Центром изучения детей Нью-Йоркского университета).
Эта глава называется «Отчий дом», потому что буквально для большинства из дочерей это был дом отца: старания отца как кормильца оплачивали содержание дома. Но также справедливо спросить, существует ли и существовал ли когда-либо вообще отчий дом, ведь родительское пространство, которое тогда занимал отец (да и во многих семьях занимает сейчас) для дочери, больше походило на грязную комнату или подъезд. И тем не менее есть еще одна истина, в которой дом не принадлежит отцу и никогда не принадлежал.
Складываясь один с другим, мифы о матери бросают тень и на отца, на его роль в жизни дочери, что создает еще один набор социальных предубеждений, присущих только отцу. Доктор Линда Нельсен исследовала отношения «отец – дочь» в течение двух десятилетий и начала свою книгу «Обнять отца: как построить с отцом отношения, которых вы всегда хотели»[23] со списка распространенных представлений об отцах, который дочери (и почти все остальные представители нашей культуры) считают за истину.
К ним относятся:
• недостаток «родительского инстинкта» у отцов, который якобы есть у всех матерей;
• получение такого же (или большего) уровня удовлетворения от работы, как и от своих детей;
• оказание меньшего, чем матери, влияния на становление своих дочерей;
• меньшее, чем материнское, жертвование ради своих детей;
• большая критичность и склонность к суждению, чем у матерей.
Естественно, все эти предположения – обратное отражение мифов о матери.
Данные культурные тропы, усиленные гендерными стереотипами вроде тех, что заставляют нас думать, будто «мужчины с Марса, а женщины с Венеры» – неотъемлемая часть современной картины мира, распространяемые СМИ, но они не новы. С самого начала психологии гендерные различия, а не сходства, занимали центральное место, хоть и существует крайне мало научных доказательств в их пользу. Неожиданно для всех нас, предполагающих, что психологические различия между женщинами и мужчинами колоссальны, научные свидетельства показывают, что женщины и мужчины скорее психологически похожи, чем нет. Более того, несмотря на наши культурные предубеждения, существует мало научных доказательств того, что родительские качества связаны с полом или что по природе женщины и мужчины по-разному воспитывают детей, а это очень важно.
Тем не менее данные идеи активно формируют не только отношение общества к женщинам и мужчинам, но и видение женщин и мужчин себя в роли матерей и отцов, жен и мужей. Эти предположения, распространенные и навязанные социальными конструкциями, влияют как на поведение взрослых, так и на ожидания по поводу семейных отношений. На ожидания детей также влияют общественные убеждения о роли, которую «должен» играть отец (или мать); дети будут формироваться идеями, изложенными в книгах, журналах, фильмах и телевизионных передачах, а также беседами с соратниками и другими взрослыми.
К примеру, долгоиграющие телевизионные шоу 1950-х и 1960-х годов – «Приключения Оззи и Харриет» (1952–1966), «Отцу виднее» (1955–1963) и «Предоставьте это Биверу» (1957–1963) повлияли на восприятие дочерей, которым сейчас за сорок, пятьдесят, шестьдесят. Но, как подмечает историк Стивен Минц, эти шоу, целью которых было «показать американским детям, какими должны быть семьи среднего класса», на самом деле были «частью совместных усилий по борьбе с углубляющимся отстранением отцов от семейной жизни» и не были «точным портретом послевоенного отцовства». Минц называет «Предоставьте это Биверу» «фантазией о заботливом отце в современной семье». Хотелось бы, чтобы кто-то сказал мне об этом во время просмотра. И, да, я сравнивала семью Кливеров со своей.
Разнообразие культурных установок также формирует семейную динамику как таковую. Например, возьмем шестидесятилетнего Джима, врача из Сан-Диего и отца двадцатилетнего Джоша и двадцатишестилетней Дженнифер. Он и его жена Линда играли традиционные роли, пока их дети не вошли в подростковый период: Линда была дома с детьми, пока Джим работал пять дней в неделю.
Но с момента, когда Дженнифер была маленькой, у Джима с ней были особые, близкие отношения; она хотела, чтобы именно папа по утрам укладывал ей волосы, либо зачесывая их прямо заколкой за правое ухо, либо заплетая в косички. На большинстве семейных фотографий Джим запечатлен либо с Дженнифер на коленях, либо рядом с ней, а Джош рядом с матерью Линдой. Эти дети были очень разными: хоть и оба были умными, Джош, как правило, плохо учился, работал по минимуму, в то время как Дженнифер была более серьезной и прилежной. Даже когда дети подросли, каждый оставался ближе к родителю противоположного пола: мама заботилась о Джоше и не чаяла в нем души, а Джим в это время стал для Дженнифер тем родителем, которому она может довериться. Споры родителей из-за Джоша, который был неуправляемым и в школе, и вне ее, стали учащаться. Линда пресекала усилия Джоша установить границы для их сына и отказалась накладывать штрафы за поведение Джоша: по мнению Линды, Джим посягал на ее материнскую территорию, и она не считалась с его взглядами на тему того, что нужно сделать с их сыном. К моменту, когда Джошу исполнилось около шестнадцати, он начал следовать примеру матери и открыто принижать отца. По мере того как Дженнифер приближалась к подростковому возрасту, недовольство Линды близкими отношениями мужа и дочери росло вместе с разногласиями насчет поведения Джоша. Здесь Линда тоже остро чувствовала, что Джим вторгается в то, что должно быть ее территорией, этим лишая ее особой, доверительной связи, которая должна быть между матерью и дочерью. Напряженность в браке усугублялась ревностью Линды к взаимоотношениям отца и дочери, и она стала больше на них давить. Пара развелась, когда Джош учился в колледже, а Дженнифер была в выпускном классе старшей школы.
Культурные убеждения о роли отцов и матерей как оттесняли усилия Джима, так и подпитывали семейную динамику, что, как утверждают доктор Линда Нельсен и другие исследователи, далеко не редкость. У этого даже есть свое название: «Мама-привратник». «Мама-привратник» – это женщина, которая держит традиционно женские прерогативы – управление домом и воспитание детей – как свои собственные, активно подрывая старания мужа и отца на этом поприще. Считается, что от 20 до 25 % матерей придерживаются «привратнического» поведения, хотя, возможно, их число и выше.
Материнское привратничество, которое тесно связано с материнскими мифами в нашей культуре, частично объясняет, почему обязанности женщин по ведению домашнего хозяйства и уходу за детьми были в основном неизменны в течение последних девяноста лет, несмотря на все существенные изменения, что произошли в 1960-х и 1970-х годах, включая изменения в политических правах женщин, экономических привилегиях и моделях работы.
Эксперты отмечают, что многие женщины часто противоречиво относятся к разделению бытовой сферы с мужьями – места, всегда принадлежавшего только женщинам: «некоторые женщины одновременно ценят и возмущены тем, что они основные опекуны, и чувствуют и облегчение, и вытеснение из-за отцовского участия». Согласно исследованиям, гендерные представления о мужчинах и воспитании детей могут привести к тому, что жена «обесценит» способность своего мужа быть родителем и этим отбивает у отца желание играть более активную роль, часто критикуя то, как он взаимодействует с детьми или выполняет те или иные задачи.
В некоторых семьях «мамы-привратники» могут препятствовать выстраиванию отцами отношений со своими детьми. Из-за влияния мифов о материнстве некоторые женщины будут привратниками, ведь они рассматривают участие отца как угрозу своей материнской самоидентификации и как подтверждение собственной неспособности быть матерью по стандартам общества. Помимо этого, с мужской точки зрения, общественное убеждение в том, что он не так заботлив, как его жена, может ему помешать даже попытаться воспитывать своих детей. Каковы бы ни были причины, как показано в журнале New York Times 2008 года, женщины делают в два раза больше по дому, чем мужчины, даже если оба партнера работают. Жены почти в пять раз больше заботятся о детях, чем мужья, независимо от того, работают они полный рабочий день или нет.
Исследования показывают, что есть факторы, достаточно хорошо прогнозирующие, насколько отец будет вовлечен в жизнь своей дочери (нужно отметить, что в целом отцы гораздо больше общаются с сыновьями, чем с дочерями). Один из важных факторов – характер и качество супружеских отношений, ведь, как обнаружила исследователь Мэри Ф. Луччи, именно матери являются «влияющими агентами» в отношениях отцов и детей. И положительные супружеские отношения, и поддержка жены будут надежными показателями вовлеченного отцовства. Что интересно, отношение женщины к своему отцу тоже в значительной степени показывает, насколько будет вовлечен ее муж в воспитание детей: чем хуже были ее отношения с отцом, тем больше вероятность, что ее муж будет вовлечен в воспитание детей. Как предположил исследователь, возможно, эти женщины более высоко ценили отцовское участие своих мужей, потому что их отношения с собственными отцами были скорее негативными, чем позитивными. Аналогичным образом, женщины, которые описывали свои отношения с отцами как «отвергающие», были более довольны, чем другие женщины, тем, как их мужья воспитывают детей.
Из историй многих дочерей становится понятно, что отношения между их родителями – не важно, здоровые или нет – оказывают такое же влияние, как и их индивидуальные особенности или модель поведения. Супружеские отношения в любой семье становятся образцом того, как дети этой семьи – и дочери, и сыновья – будут вести себя во взаимоотношениях с ровесниками и своими романтическими партнерами, либо становясь участником (принимая чью-либо сторону), либо просто наблюдая. Таким образом, без терапии модель взаимоотношений так и остается «в семье» и проблемные отношения повторяются «из поколения в поколение». То, как родители решают свои споры, какую тактику используют, тоже в значительной степени связано с тем, как дети будут справляться с собственными конфликтами со сверстниками, с близкими людьми, внутри семьи и за ее пределами. Иногда сам брак становится героем сценария семьи.
В ситуации Сьюзен брак ее родителей, ранимость матери, сформировали сюжет о ее позднем детстве, отрочестве и ранней взрослой жизни. Сьюзен вспоминает свое раннее детство как безмятежное, с любящей и заботливой мамой, которая готовила, пекла и расчесывала волосы Сьюзен. До сих пор у нее есть альбом, который тогда сделала для нее мама, и сейчас одним из самых счастливых моментов для нее является просмотр написанных в нем мамой слов и картинок, что она наклеила на его страницы.
Теперь, в возрасте шестидесяти восьми лет, будучи матерью двух дочерей и бабушкой четверых внуков, Сьюзен прекрасно понимает, как ее мама и папа, их брак, изначально сформировали ее самоощущение. Детство матери Сьюзен было тяжелым – в семье был алкоголизм, а юность была крайне травмирующей. В восемнадцать лет она обнаружила бездыханное тело своего любимого брата, совершившего самоубийство. Семья была опустошена как его смертью, так и потерей семейного бизнеса в том же году, во время Великой депрессии. Не в силах с этим справиться, мать Сьюзен бросила колледж. Но брак с отцом Сьюзен, по крайней мере поначалу, обеспечил ей безопасность и признание, в которых она так нуждалась; он был выдающимся бизнесменом и профессором, и их будущее выглядело светлым. У них было три дочери, из которых Сьюзен была старшей. Но годы шли, отец Сьюзен все больше и больше времени проводил на работе, начал отдаляться от своей жены, которая перестала быть для него приоритетом. Со временем мать Сьюзен начала ощущать то же опустошение, что ощущала, когда умер ее любимый брат. Осознание того, что у ее мужа был роман на стороне, стало для нее решающим ударом, и она начала пить.
Так что, как только Сьюзен приблизилась к подростковому возрасту, она лишилась не только защиты, что давала ей мать, но и детства. «В тот момент я была вынуждена взять на себя роль своей матери, – рассказывает Сьюзен, – заботиться о своих младших сестрах, готовить еду. Не зная, в каком состоянии будет моя мать, я не могла никого позвать домой из школы, а мой отец все больше и больше задерживался на работе. Я стала выдающейся студенткой, используя свои умственные способности как попытку стабилизировать то, что стало хаотичным миром. Моя мать стала проблемой. Она стала кем-то, о ком я должна была заботиться, наверстывать упущенное, кого должна была защищать. Конечно, тогда я не понимала, почему она пьет, и злилась на то, какая она слабая. Тогда я не осознавала, как она всего боялась и в какой депрессии находилась».
Отец Сьюзен был перфекционистом, и, несмотря на то что он был отстраненным и равнодушным, он являлся примером того, как протоптать свой путь в жизни. Он многого требовал от Сьюзен: «Когда я получала пятерку, он только спрашивал: “Почему не пять с плюсом?” И он правда дал мне понять, что я могу все. Несмотря на то, что я не была “папиной дочкой”, он все равно был важной фигурой в моей жизни. Но модель их брака была деструктивной, и, будучи подростком, я решила, что лучше уж быть любовницей, чем женой. Мне казалось, что если я выйду замуж, то стану своей матерью. Мне потребовались годы, чтобы понять, почему я выбрала интрижки – я выбирала обратное от того, что выбрала моя мать».
Но Сьюзен еще не нашла свой собственный путь, и то, что было дальше, показало закоренелость семейной модели взаимоотношений: «Мой брак был воссозданием моей семьи – блестящей, требовательной, строгой и холодной» – и спустя двенадцать лет и огромное количество консультаций, Сьюзен осознала, что обязана вытащить себя и своих дочерей отсюда. «Я была первым человеком из тех, кого знала, который развелся», – говорит она. И это решение, вместе с поддержкой прекрасного терапевта, позволило ей переосмыслить отношение к себе и другим. «Я знала, что, осознав свое бессознательное поведение, смогу стать такой, какой хотела видеть свою мать – любящей, но в то же время светской и успешной».
И именно такой она является сейчас.
Для дочери отстраненной матери традиционное разделение труда, постулат о материнской компетентности и материнское опекунство часто имеют очень специфические последствия в том, как ее отец помогает или препятствует ее росту или вообще в более широком смысле участвует в ее воспитании. Роль, которую отец играет в семье, может сильно различаться. В одних семьях само присутствие отца может быть буфером в конфликтах матери и дочери, а в других отец может активно поддерживать свою дочь в спорах с матерью. Также дочь может воспринимать отца как сообщника матери, что лишь усилит ощущение изолированности и отсутствия любви. В некоторых семьях отец действительно может быть началом напряженных отношений между матерью и дочерью, так как каждая из них борется за его любовь, внимание и одобрение.
Семья, в которой выросла Элла (ей только что исполнилось пятьдесят пять), была, как она говорит, довольно типичной семьей 1950-х годов. По крайней мере, с виду. Ее мать сидела дома до того момента, пока трое детей не достигли подросткового возраста; отец зарабатывал деньги и распоряжался ими, планировал отпуск и выплачивал матери Эллы содержание. «Когда я была ребенком, – говорит Элла, – я прекрасно осознавала, что мама прислуживает отцу. Она почти не говорила, и мне казалось, что все делалось так, как хочет он. Он был общительным, душой компании, а ей почти нечего было сказать, потому что он доминировал во всех разговорах. Но они были командой. И, взрослея, я смогла увидеть, как сильно они любили и поддерживали друг друга. Их отношения улучшились, когда мама стала более независимой – пошла на работу, взяла финансовую часть на себя, а дети “вылетели из гнезда”».
Отношения Эллы с обоими родителями не могли быть другими. Она чувствовала себя нелюбимой, лишенной заботы своей крайне придирчивой матери, которая была занята двумя другими, более нуждающимися в заботе детьми. Но отец Эллы, на которого она была похожа и внешне, явно обожал ее. И Элла была уверена, что она – его любимый ребенок. В отличие от своих брата и сестры она разделяла с отцом его любовь к спорту, и они часто вместе смотрели футбольные матчи и гольф. Элла была ребенком, которого отец брал с собой, когда ходил по делам, и она помнит, как в продуктовом магазине он брал ее за руку и, насвистывая, вальсировал с ней между проходами. Как Элла признается, это было одновременно глупо и в то же время невероятно мило.
Его влияние на нее отражало как его сильные, так и слабые стороны: «Мой отец был справедливым человеком, он хорошо относился к людям. Что мне в нем не нравилось, так это вечная жажда контроля. Только так и не иначе. Он не стал бы обсуждать, он бы осуждал. Отец делил жизнь на черное и белое, и пока все шло по его сценарию, он был счастлив. Я научилась ценить навык слушать, потому что он не слушал, и я очень рано поняла, что перемены – единственная константа в жизни, потому что он перемены ненавидел».
Но пока любовь отца к Элле поддерживала ее, она так же чувствовала себя очень обиженной и брошенной, потому что отец не защищал ее от шквала маминой критики. «Мой отец знал, как она относилась ко мне, – говорит Элла, – потому что она критиковала и его. Он просто принимал ее такой, какая она есть, и ожидал, что и я приму это, потому что она была моей матерью и заслуживала уважения. Он говорил, что мне нужно просто игнорировать ее поведение, но никогда не давал понять, что проблема в ней, а не во мне. Вместо этого он говорил, что мама каждый день начинает с чистого листа, и именно так он объяснял то, что она никогда не помнила ужасных вещей, которые говорила мне. На самом деле всякий раз, когда я ей противодействовала, она заявляла, будто я выдумываю. Помню, даже когда я была маленькой, я думала: “Он что, спятил? Неужели он не видит, что она делает?”. Но отец любил мою мать достаточно сильно, чтобы принять ее такой, какая она есть. Конечно, он был взрослым, а я была ребенком, и я чувствовала, что отец должен был сказать мне в какой-то момент, что ее поведение касалось не меня, а ее самой. Без этой поддержки мне потребовалось очень много времени, чтобы понять это».
В некоторых семьях преданность отца матери может затруднить приход дочери к целостности, однако в других голос отца может быть важной альтернативой.
В семье Джейн оба родителя, казалось, были довольны своим браком. И хотя ее отец-архитектор был единственным в семье кормильцем, Джейн воспринимала его как заботливого родителя: в то время как мать Джейн была сверхкритичной, контролирующей и ей было трудно угодить, ее отец казался более безопасным убежищем. «У меня всегда были хорошие отношения с отцом, – говорит она. – Он заботился обо мне, любил нас с братом. Обычно он оставлял вопросы дисциплины и быта на матери, но тоже был в это вовлечен, пока мы росли. Отец водил нас с братом в парки, занимался с нами спортом, а также помогал мне с домашним заданием. У него не было сестер, и, казалось, он не понимал моих довольно классических подростковых проблем – например, почему я так расстраивалась из-за того, что у меня не было парня для школьных танцев, но я никогда не воспринимала это как отсутствие заботы с его стороны. Он поощрял меня в изучении вариантов карьерного роста и не придерживался ожиданий моей матери в отношении меня. Но в каком-то смысле он все еще был старомоден и консервативен». Самое главное, что в браке отец Джейн мог свободно выражать свое собственное мнение, даже если оно отличалось от мнения ее матери: «Я чувствую, что отец положительно повлиял на мою самооценку в детстве, подростковом и в зрелом возрасте, потому что безусловно гордился моими достижениями. Он был хорошим образцом для подражания в плане карьеры, поддержки семьи, а также проведения времени со своей семьей». И пока мать Джейн говорила, что день ее помолвки «худший день» в ее жизни, реакция отца Джейн, который, хоть и критиковал ее выбор, была иной. «Он не одобрял это, потому что у Стивена, моего жениха, не было работы, когда мы обручились, и, как будто, у него не было никаких серьезных карьерных амбиций. Но мой отец не был язвительным, и он не говорил тех обидных вещей, которые говорила моя мать. Он сказал моей матери отказаться от организации свадьбы, что, по ее мнению, было делом матери и дочери, но что я хотела сделать со Стивом по-своему». И хотя оба родителя были достаточно консервативными, чтобы верить, что муж должен быть главным кормильцем в семье, именно отец Джейн был тем, кто побудил ее принять самостоятельное решение. И, вероятно, это не совпадение, что Джейн – архитектор, как и ее отец.
Распределение сил в браке, культурные представления о роли отцов в семье и способ социализации мальчиков в американском обществе – все это влияет на то, как ведут себя отцы, когда отношения между матерью и дочерью шатки, повреждены или эмоционально отсутствуют, как рассказывает доктор Линда Нельсен в интервью. В целом отцовские реакции на семейные дисфункции, включая супружеские, остаются относительно последовательными. Отцы, как правило, уходят из семьи как в прямом, так и в переносном смысле: к примеру, начинают проводить больше времени на работе – из-за стресса. Так совпало, что матери принимают во всем этом более активное участие. Отцы склонны отстраняться, что отчасти является последствием более широкого культурного сценария, который говорит мужчинам, что женщины больше знают о детях и об их воспитании.
Более того, то, что Уильям Поллак, автор книги «Настоящие мальчики»[24], назвал «кодекс мальчика», является мифами, влияющими на воспитание мужчин в нашем обществе. Причем эти мифы оказывают воздействие не только на самовосприятие мужчин, но и на их взаимодействие со своими семьями. Поллак выделяет четыре основных культурных принципа: первый – представление о мужчинах как о «стойких, стабильных и независимых», что требует от них скрывать свою слабость. Второе – представление о том, что мужчины «биологически запрограммированы» быть агрессивными и даже жестокими; это кредо «мальчики будут мальчиками», которое и отличает их от женщин. В-третьих, мужчины должны стремиться к достижению «статуса, доминирования и власти». И последнее, но, наверное, самое важное, это «запрет мальчикам выражать чувства или побуждения, которые (неверно) считаются “девчачьими” – зависимость, теплоту, эмпатию».
Все эти социальные конструкты, относящиеся к мужественности и маскулинности, влияют на то, как ведет себя любой отдельный мужчина как в семье, так и за ее пределами. В совокупности они могут останавливать отца от участия в жизни дочери, мешать заступаться за нее или раскрываться перед ней. В результате некоторые дочери могут воспринимать отцов как присутствующую в доме тень, просто гостя того, что, по сути, является территорией их матерей.
Отец Гвен, по ее словам, едва ли присутствовал в семье, в которой она выросла, где доминировала ее гулящая мать, которая презирала как своего мужа, так и свою дочь: «Моя мать часто говорила мне, каким тупым и “необразованным” был мой отец. Я всегда думала, что он не окончил среднюю школу, но когда я рылась в старом сейфе после смерти обоих моих родителей, я нашла его дипломы о высшем образовании. Я очень, очень разозлилась. Но мой отец никогда не рассказывал о своей юности, так что я этого не знала».
Собственно, Гвен не помнит, чтобы у нее вообще был настоящий разговор с отцом, и она не помнит, чтобы ее родители разговаривали друг с другом искренно: «Я никогда не думала, что мои родители были вообще счастливы. Мама часто его унижала. Он не реагировал, но много дремал».
Разделение труда в домашнем хозяйстве было традиционным – ее отец управлял семейным бизнесом, в то время как мать сидела дома, ухаживала за садом, играла в бридж и занималась волонтерской работой, – но, кроме того, ее отец отсутствовал в семье в более глубоком, эмоциональном смысле: «Он просто не принимал участия ни в каких родительских обязанностях. Моя мать была настолько сильной личностью, что он просто позволял ей поступать по-своему и не вмешивался. Я знаю, что мои родители поженились после одиннадцати лет отношений, моей матери было сорок два, когда она родила меня, что по тем временам очень поздно. Отец был очень симпатичным, спокойным человеком. Теперь, став взрослой, я понимаю, что в каком-то смысле ему никогда не нравились женщины, и я думаю, что моя мать просто со временем надавила на него, чтобы он женился на ней. Она дала ему хороший дом, двоих детей и все, что соответствовало красивой картинке из “Оззи и Харриет”, только сценарий был другой».
Дважды вышедшая замуж Гвен рассказывает о том, как повлияли на нее отношения с отцом: «Я никогда не чувствовала себя комфортно с мужчинами. Мне нравилось внимание, которое они мне уделяли, но думаю, что на самом деле я использовала их и никогда по-настоящему не была в них заинтересована. Я просто чувствовала себя польщенной тем, что я им нравлюсь, что они ценят меня, и, наверное, я желала этих чувств. Просто у меня никогда не было прочного фундамента для настоящих отношений».
В конце концов именно смесь того, чего Гвен не получила ни от матери, ни от отца, сформировало ее, а также ее способность выстраивать длительные отношения с мужчинами: «Честно говоря, не думаю, что я когда-либо училась любви у своих родителей. Я научилась лишь выживать и быть счастливой сама по себе и не рассчитывать на кого-либо. Недавно я разговаривала с подругой, с которой мы знакомы с детства, и она сказала, что, когда я была моложе, она не могла обняться со мной, потому что я ей не позволяла. И только после того как у меня родилась дочь, я научилась обниматься».