Ранним утром Анна подошла к церкви Жен-Мироносиц. Она уже не одну церковь миновала, но те были холодные, не согретые изнутри надеждой.

Можно так сказать.

Можно сказать проще. Зацепила корова Зорька рогом за невысокие ворота, вроде футбольных. На перекладине висели колокола, они звякнули. Анна как бы проснулась. Увидела чужую деревню с лампочкой, одиноко горящей над замусоренной автобусной остановкой. Разглядела красивую белую церковь на фоне небесного ультрамарина. Разглядела чуть больше зернышка огонек лампады под иконой на церковном крыльце.

Можно так сказать.

Можно сказать чудеснее: стала на ее пути коза о шести сосцах Люська и заорала. Анна поняла Люськины шесть сосцов и ее отвратительный крик как знамение – приказ ко сну. Привязала она корову к воротцам с колоколами и козу привязала – коза тащила за собой веревку с вывернутым из земли колом, – села на церковное крыльцо под огонек лампады и уснула.

Во сне Анна видела горную местность. Горы пугали ее и манили. Она видела свою тень, лежащую на зеленых склонах. Себя не видела. Потом она услышала колокольный набат: то ли война, то ли пожар. Но не вскочила. Не побежала. Медленно открыла глаза…

Было совсем светло. Лампочка на автобусной остановке желто горела. Лампадка под иконой погасла. Корова и коза, привязанные к колокольным воротцам, объели траву на длину веревок и теперь пытались воротца свалить. Коза распалилась – встала на дыбы. Колокола долдонили, колокольца взвякивали. К церкви бежали старухи в стоптанных кирзовых сапогах, а впереди всех, потрясая розовым кулачищем, скакал нечесаный поп в трикотажном костюме с лампасами.

Сначала он отвязал козу. Потом отвязал корову. Сжимая в кулачище веревку коровы и веревку козы, он подошел к Анне, штаны трикотажные подтянул, власы нечесаные пятерней поправил и кашлянул деликатно.

Анна глядела на него тихо, невиновато, и попу показалось вдруг, что в глазах ее отражаются горы.

– Откуда будете? – спросил он.

Анна не ответила и не отвела от него взгляда. Старухи стояли вокруг крыльца. Анне показалось, что и не уходила она из своей деревни – старухи в России одинаково увечны и одинаково плохо одеты. Только вот в той деревне, где она жила, церковь была красная, с проломленным куполом.

– Анной ее зовут, – сказала за спиной попа тощая старуха Кукова. – Ты ее, батюшка, не гони. Из Троицкого она.

– Я и не собираюсь, – сказал священник.

Пришла на столетних костяных ногах старуха Дорофеева, хозяйка козы Люськи. Отобрала у священника веревку с козой и веревку с коровой. Сказала Анне:

– Девка, корову я к себе в хлев отведу. Подою. Давно корову не даивала. Батюшка, ты ей веник дай, она в себя и взойдет. Или топор. С топором она пойдет дрова колоть. С косой – косить… – Старуха Дорофеева пошла, переругиваясь с козой и коровой и перечисляя, что нужно женщине, чтобы жить. Чаще прочих орудий, инструментов и сельскохозяйственных машин она упоминала веник.

Старуха Кукова, одетая в плащ-болонью и опоясанная солдатским ремнем с прилепленными к нему ключами и милиционерским свистком, поскольку караулила она по ночам правление колхоза, клуб, а заодно и храм божий, и прибиралась на этих объектах, – отомкнула дверь, вынесла веник и, как букет дорогой, подала его Анне. Анна поднялась, держась за поясницу, несколько раз по-коровьи шумно вздохнула и вошла в церковь без оглядки, будто проработала здесь много лет.

К вечеру старухи привели в порядок церковную сторожку, в которой уже давно никто не жил, но иногда ночевали на полу вповалку туристы. Приволокли ватное одеяло, собрали постель. Повесили занавески. Прикололи над столом портрет Ворошилова при всех орденах и медалях. Принесли чайник, чашки, сахарницу с сахаром, заварку и хлеб. Плиту протопили.

Начала Анна, в который раз, новую жизнь – теперь сторожихой при храме Жен-Мироносиц.

В путеводителе о церкви в Золах сказано: «Того же лета заложиста церкву камяну Святые Жоны-Мироносицы Мирошка, Къснятин и Михалка братенники…»

Торговые люди, братенники, доплывшие, скажем, до Югорского Шара, а может, и дальше – до великих рек и ощутив растревоженными сердцами беспредельность божьего мира, капитала не пожалели, построили храм каменный, красоты совершенной.

В том же путеводителе читаем, что и храм этот, и его фрески «могут быть отнесены к числу наиболее хорошо сохранившихся, редчайших по своей силе памятников русского искусства раннего XIV века».

А в чем тут редчайшая сила, спрашивается? Ну, развитая апсида с уступчатыми внутрь окошками. Пять голов с аркатурными поясочками по барабанам. Крыльцо высокое – столбы бочками…

Отец Михаил объяснял любопытным туристам:

– Сила церковной архитектуры не в завитушках, но только в соотношении небесного и земного.

Конечно, не любой турист такую красоту чувствует, потому и перешептывается со своей девицей-туристкой и лицо делает снисходительно-умным, как у Васко да Гамы.

Через Золы много туристов идет. Все в церковь прут. Когда церковь закрыта, ищут козу Люську о шести сосцах. После козы опять в церковь прут. Если закрыта, ищут попа.

Попом в Золах состоял Михаил Андреевич Бриллиантов – из казацкого рода, в предках получивший фамилию по кличке коня. Среди всех попов ближних и дальних окрестностей отец Михаил один имел светскую профессию живописца и являлся членом Союза художников. В остальном же был поп как поп, притягательно-изобильный, что не редкость для русских попов. Притягательность его имела тот же феномен, что и взрослый праздничный стол в глазах ребятишек. Таинственный был поп, тайну свою скрывающий за громогласием и многословием. И как воинственные муравьицы окружали его старухи-богомолки, не пускавшие в храм туристок, одетых в шорты.

Туристки, смертельно раненные старушечьей серостью, выкликали имена заграничных столиц и знатнейших храмов, к чьим алтарям были допущены:

– Калькутта! Милан! Шартр!

Отец Михаил улыбался:

– Рад за вас, милые барышни. Там проще. А у нас нищий храм. Прихожане его содержат. И не хотят видеть в нем посетительниц, одетых неуважительно к их убеждениям.

– Маразм в калошах! Что они понимают? – Туристки брызгали всамделишными слезами.

– Они веруют. А я служу Господу и верующему приходу. Я, милые барышни, провожаю веру Христову на ее скорбном русском пути.

– Ну и объясните им, что не в штанах дело!

– Они знают…

Всякий раз отцу Михаилу бывало грустно и немного стыдно. Он смотрел на туристок, как на выводок мотыльков, только что народившийся и оттого глупый.

Поп не лукавил: храм был нищ. Не было в нем даже алтаря, просто стоял образ Христа на сундучке, покрытом розовой скатертью. Паникадилом служила анодированная гэдээровская люстра на пять рожков. В нее были воткнуты стеариновые свечи, обернутые для толщины и красивости серебристой фольгой. Правда, висели на стенах и на столбах, обрамляя иконы, снесенные в храм из деревенских изб полотенца, вышитые бабушками старух-богомолок.

Когда-то храм был богато украшен. Сейчас иконы его где-то двигались по земному шару, не находя себе пристанища, всюду чужие и чуждые, поскольку православным святыням достойное место есть только на православной земле.

И всякий раз, смущаясь бедности своего храма, священник просил экскурсантов посмотреть на уникальное завершие, на подпружные арки и центральный барабан, ни разу не перестроенные, донесшие до нас изящную мудрость древних строителей.

– Теперь, пожалуйста, на хоры. Оттуда полюбуетесь фресками. Обратите внимание на голову царя Давида и на «Сошествие во ад». Старайтесь поближе к перилам. – Отец Михаил намекал деликатно, чтобы задами к стене не прижимались и, упаси бог, не царапали ногтями и маникюрными пилками свои имена. – Росписям цены нет, – говорил он.

Тишина наступала. И в минуты застенчивой неподвижности, которая вдруг охватывала и экскурсантов, и старух-богомолок, в церкви не прекращал движения один человек – сторожиха и уборщица Анна.

Анна обтирала пыль влажной тряпкой, день за днем. Предмет за предметом. Кругами, кругами. Смачивала каменные плиты водой. На отца Михаила смотрела так, словно он был в храме тараканом.

Анна не обращала внимания ни на туристок, ни на старух. Лишь иногда взгляд ее вырывал из толпы посетителей какую-нибудь девчушку, Анна подходила к ней, говорила:

– Зайди ко мне, дочка, молока попей.

Девушки послушно заходили. Пили молоко. Улыбались. Анна на них любовалась, иногда гладила на прощание по голове.

Корова Зорька так и стояла у старухи Дорофеевой. Старуха торговала молоком на автобусной остановке. И козьим. И коровьим. Продавала стаканами и бутылками. Анну она называла Нюркой.

– Нюрке простыней купила хороших, – хвастала старуха. – Теперь туфли покупать будем.

Дочка Лиза приезжала, и Алешка с ней, и зоотехник – Лизин жених.

– Мама, – сказала Лиза. – Я тебе не указ. Живи как хочешь. Но корова-то тебе зачем? Ты же сама молока не пьешь. Сена тебе не накосить. Ты ж вон вся высохла… И вообще: при корове мы с Алешкой и вдвоем – семья, а без коровы кто?

– И не надо, – сказал Алешка. – Ушла и не надо…

Анна привела корову, дала Лизе в руку веревку. Корова заупрямилась. И снова решилось дело благодаря воротцам-колокольне. Зорька уперлась плечом в штангу, ноги расставила и, как Лиза ее ни тянула, – ни с места.

Колокола бухали, бубнили и взвякивали. Поп пришел. Набежали старухи. Лиза заплакала:

– Мама, ты что нас на посмешище выставляешь?

Зоотехник подошел к Анне. Сказал:

– Анна Степановна, благословите нас с Лизой.

Анна кивнула. Взяла веревку коровы из ослабевшей дочкиной руки и пошла.

– А мне! – закричал Алешка. – Что скажешь?

Анна остановилась, долго на него смотрела, так долго, что он отвернулся. Корова стала бить ее носом под локоть, Анна пыталась вспомнить Алешкиного отца, но лишь слышала что-то все время работающее и молчаливое.

– Не ленись, – сказала она и повела Зорьку к старухе Дорофеевой, к ее непутевой козе, хоть и о шести сосцах, но все равно не знающей никакого к самой себе уважения.

Убирая в храме день за днем, Анна иногда останавливалась перед иконой Божьей Матери и разглядывала ее то с одного боку, то с другого. Иногда она брала стул и садилась, не выпуская из рук веника. Глаза ее, заполненные зрачком, как бы отделялись от лица.

Представляла Анна в такие минуты аллею, обсаженную красивыми деревьями, вроде розы, но без колючек и с лакированными ровненькими листочками. И скамейки на этой аллее – все золотые. Люди по золотому песочку аллеи гуляют в белых длинных рубахах: мужики чистые, а может быть, молодые, дети причесанные, некоторые в золотых локонах. Все друг в друга вглядываются – друг друга ищут. А некоторые друг друга нашли, сидят на скамейках, взявшись за руки.

Анна могла так подолгу глядеть, уж больно хорошо было там, на аллеях.

Анна говорила Божьей Матери шепотом:

– Твой-то и не выпивает – серьезный. А у нас вся молодежь пьет. Так и называются – пьяницы за рулем…

Отец Михаил топал на нее ногами:

– На образа не крестишься! Язычница ты. Бесстыдница.

Глаза у Анны становились синими, каменными.

– Ты с меня веру не требуй. Я к тебе не за причастием пришла. Ты мне веник дал – то и требуй.

Хотелось Анне вымести этого попа из церкви, засадить ее цветами, устроить в ней райское пение с голосами детей и девушек. Собственно, к отцу Михаилу она неприязни не испытывала, просто топтался он тут без дела. А ведь мог бы завесить храм радостными картинами. И все избы. И всю окрестность. Художник он был хороший. Ну а поп? Насчет этого она ничего сказать не могла – ел много, картины у него были райские.

Если у Анны и был враг, то видела она его в мусоре, грязи и пыли, и боролась с ним не покладая рук.

Анна украсила церковь цветами, нагородив недопустимое количество пучков и букетов: в банках, горшках и кастрюлях, по выступам стен, на табуретах и на скамейках, но больше всего на полу. Анна ставила цветы вместо свечек и свечки втыкала в цветы. Когда она стала уставлять церковь комнатными цветами в горшках и кадушках, отец Михаил воспротивился. Почему-то боялся поп, что Анна притащит в церковь фикусы и алоэ.

– Это храм Божий, – вразумлял Анну отец Михаил. – Что ты его так охорашиваешь. Это тебе не могила. Храм это. Божий!

Анна молчала. Глядела на цветы упрямо и молчала. Но один раз ответила с каким-то неожиданно ласковым простодушием:

– А нету его, твоего Бога. Помер он. Пулей его убили.

Отец Михаил открыл обросший усами рот и, может, минуту сипел.

– Не перечьте ей, батюшка, она поврежденная, – бормотали старухи, которым цветы не мешали, а дееспособность Спасителя казалась сомнительной.

Однажды, отец Михаил был случайным тому свидетелем, Анна отложила веник и мокрую тряпку, составила ладони рупором и, хитро глянув по сторонам, закричала вверх:

– Эй! Ау-у! Что, нету тебя? То-то… – Пустой храм эхо имел многозвучное – Анна слушала его, наклонив голову. Не уловив в утихающих звуках чего-то важного для себя, она запела нежным девическим голоском: «А ну-ка, девушки, а ну, красавицы…» Увидав отца Михаила, она подмигнула ему и сказала:

– Слушай, батюшка, украсил бы ты помещение своими картинами. Оттого и живем в нищете, что всего боимся. Одни Бога боятся, другие Сталина, третьи Гитлера. А ведь их жалеть надо. Повесил бы ты портрет старухи Дорофеевой в розовой кофте с голубыми горохами. Она же как Богородица.

– Не богохульствуй, – сказал ей отец Михаил.

На что она ответила ему:

– И Богородицу жаль. И тебя жаль… – В глазах ее было такое спокойное самоотречение, что отец Михаил погулял вокруг храма, повздыхал, надел кирзовые сапоги, штормовку, шлем с очками, завел мотоцикл, которым пользовался весьма редко, и поехал в деревню Никольское, к Анниной дочке. Что-то его тревожило в Анне, какой-то ее необычный голос.

Вернулся отец Михаил грустный, написал маслом этюд «Пашкина могилка» – он туда заезжал на обратном пути – и запил. Лиза показала ему фотокарточку из Коста-Рики. Анна обронила ее на могилке – Алешка нашел.

Отец Михаил все думал: «Что же это?..» – дальше мысль не шла.

Вызвал отец Михаил из Ленинграда своего дружка-приятеля, художника Василия Егорова, чтобы не пить одному.

Одному пить нельзя. Если бы мужикам нравилось пить в одиночестве, то народа русского уже давно не было бы. Но не терпит мужицкое сердце индивидуальных восторгов, диалогов с самим собой, углубленной самодостаточности, умножающей печаль следствий, но неспособной повлиять на причины, что дано только Богу, богоравным невеждам и алкоголикам.

Удивительнейшим свойством обладает водка среди всех наркотических зелий – пробуждением коллективизма, братских чувств и тех не названных еще эмоций, что дают человеку ощущение божественной золотой гармонии даже и без штанов и равного счастья в той же одежде.

Может быть, названия указанных эмоций следует искать в формулах революционной идеи Октября: «Коммунизм – Мы!» Водка тоже – Мы!

– Ты меня уважаш? И я тебя…

Стало быть, действие алкоголя хорошо согласуется с коммунистической сутолокой и все идут вперед к счастливому концу – алкогольному космосу: «Хочешь миллион? Нет! Хочешь на луну? Да!»

Дружок ленинградский Василий Егоров все не ехал. Чтобы побороть алкогольный синдром, отец Михаил поставил на мольберт холст и принялся за портрет Анны. Фон – киноварь. Косынка на голове пунцовая. Лицо и тело золотистые. Блузка белая в голубой горох, на руках синеглазый мальчик с розовой попкой и розовыми пятками. В руках у мальчика бублик.