Анна умерла под вечер в день святого великомученика Валентина и Иоанна-воина.

Чесала овечью шерсть серую и умерла…

Перед службой отец Михаил пришел к ней за ключом от храма. Анна у окна дремала. Улыбалась чему-то. Девушка-студентка в красном купальнике приспосабливала планшет на единственном стуле со спинкой. На полу лежали раскрытые коробки с красками, стояли банки с водой. У Анны часто останавливались девушки-художницы. Иные жили подолгу. Анна их молоком поила. И совсем не понимала тех, кто молока не пил: тогда смотрела испуганно и виновато, как если бы они были русалками, даже трогала их – теплые ли, может, скользкие.

В сторожке, обклеенной бледно-голубыми обоями, образов не было, тон задавал выцветший портрет Ворошилова в фуражке и в орденах.

Над столом висела карточка с обломанными уголками – группа молодых колхозниц, веселых и уверенных в будущем. Белые халаты, надетые специально для фотографии, были им тесны. Полыхал счастливый румянец. На обязательном кумаче слова, писанные зубным порошком: «Первый выпуск курсов по электрическому доению». Анна сидела в центре, рядом с образованной инструкторшей, и была помечена крестиком.

Сейчас глаза Анны были закрыты. Голова опущена на грудь. Она улыбалась. Улыбка ее была улыбкой виноватого сердца.

Анна боялась тех самых аллей с золотым песочком, которые возникали так явственно даже с запахом весенних лиственных почек. Не самих, конечно, аллей, прямых и чистых, но Пашку: она же не узнает его без значка на белой майке. Наверное, там и мать его родная. Они вместе на скамейке сидят. А она, Анна, – кто она? Она тень. И нету ей допуска в те аллеи, потому что глубок и непростителен грех неузнавания своего ребенка.

«Мой он! Мой», – кричала Анна в ночи, пугая ночующих у нее студенток-художниц.

Анна шептала неслышные покаяния. Руки ее вздрагивали на расслабленных коленях. Перламутровое облако шерсти колыхалось от движения воздуха, возмущенного топтанием в сторожке отца Михаила.

– Прости меня, Господи. И ее, безбожницу, тоже прости, – сказал отец Михаил.

– Спит, – прошептала студентка.

Отец Михаил кивнул:

– Грезит. Пусть. Это она отдыхает душой.

Василий Егоров приехал в Золы на автобусе, годном по внешнему виду только для перевозки телят. Автобус был небольшой, низкий, красно-коричневый с бежевой полосой. Казалось, что сидящие в нем на самом деле стоят на карачках.

На остановке толкались старухи в черных платках: только что закончилась служба – старухи спешили к своим лежанкам.

В деревне пахло дождем и яблоками.

Василий Егоров пошел прямо к церкви.

Друг его, отец Михаил, стоял у колоколенки, похожей на крашенные в голубое футбольные ворота, и через серьгу каждого колокола продевал цепь. Концы цепи он замкнул замком с цифровым набором. Один раз туристы сперли колокола вместе с перекладиной, тогда еще деревянной. Хорошо, пьяный тракторист случайно на них наехал.

Как он заорал, увидев украденные колокола. Он гнался за ними на тракторе, как на огненном скакуне, обзывая их дерьмом гусиным, и поломал бы им ноги и ребра колесами, не брось они колокола в лужу и не скакни в сад бабки Дорофеевой.

Колоколенку пришлось заказывать из стомиллиметровых стальных труб – перекладину, понятно, приваривать.

– Ты здоров? – с угрюмой подозрительностью спросил у Василия отец Михаил.

– Нормально.

– А у меня ненормально. Синее кажется черным. И красное кажется черным.

У сторожки студентка в красном купальнике стирала в тазике что-то свое. На скамейке у дверей стоял планшет с акварельным портретом Анны, девушка иногда распрямлялась, смотрела на портрет, морща облупленный нос, и снова принималась стирать. И снова, забывая о стирке и не видя ничего вокруг, видела только свою акварель. Сторожиха на портрете невесомо сидела в облаке перламутровой шерсти.

– Спит? – спросил у студентки Василий.

Студентка ответила скованно:

– Не понимаю. Она как мертвая.

За спиной Василия чертыхнулся негромко отец Михаил.

– Она и есть мертвая. Ты ее мертвую и рисовала. – И выкрикнул вдруг: – Дура!

Девушка заревела. Ей уже давно хотелось зареветь.

Анна видела горы и свою тень на подлете к ним. За горами, знала она, сияет вечность. Но силы ее были невелики. И воздуха не хватало. И страх. Слепящий страх. Но, может быть, и там, в райских аллеях, он без лица. Может быть, там все как есть: безногие – без ног, безглазые – без глаз. Разорванные в клочья… Сожженные в огне.

Дождь накатил. Все отяжелело. Анна тоже.

Анна шла по траве. От ее шагов тянулись широкие темные полосы.

Анне дождь не мешал. Она не мокла. Смотрела на зареванную студентку и жалела ее.

Студентку звали Алина. В сторожку, где сидела у окна мертвая Анна, она зайти не решалась. Алина стояла у стены в своем красном купальнике и глядела перед собой пусто и обреченно. С ее густой непромокаемой челки на грудь капали тяжелые капли. Такие же тяжелые капли бегали по портрету Анны, напитывались по дороге краской. От этого Анна на бумаге как бы оживала.

Художник Егоров ушел в дом. Поп в деревню, наверное в сельсовет, а заодно и к старухам-богомолкам, которые, конечно, придут, соберут Анну в путь.

Алина мокла у стены. Ей было холодно.

Портрет Анны омывало дождем, акварельная плоть стекала в землю. На ватмане сохранилась, наверное, только душа. Душа эта была молодой.

Из поповского дома вышел художник Егоров с тяжелым брезентовым плащом. Он накинул плащ на Алину. Постоял, глядя на смытый дождем портрет, взял его и понес в дом. Алина пошла за ним.

Дождь усилился.

«Хорошо помирать в дождь», – подумала Анна.

Анна наведалась к корове. И корова, и коза обеспокоились. Коза заорала даже. Анна ушла на автобусную остановку. Там было намусорено, и она ушла к церкви. Примостилась на крыльце под лампадой. Подумала об этой девчонке-художнице в красном купальнике, у которой были глаза Божьей Матери, не знающие, как запеленать своего мальчика. Анна совсем неслышно засмеялась, и тут ветер сильно рванул дверь сторожки, сорвал ее с верхней петли.

«Непорядок, – подумала Анна. – Этак все из комнаты выметет. И постели замочит». Она пошла прикрыть дверь, может быть, подпереть ее колом. И увидела себя. И шерсть на своих коленях.

«Чего же я не пряду? – подумала Анна. – Может, сплю? Если сплю, то что я тут под дождем делаю?»

До нее как бы издали долетел как бы шепот дальний – чьи-то тихие слова:

– Ты душа, Анна. Ты теперь душа. Душа-а…