Кремень мелкими глотками отхлёбывал горячий кофе и рассказывал:

– Нам не повезло – снегопад закончился, и нас сразу срисовали хохлы. Никогда такого не видел: снег идёт стеной, валит крупными хлопьями, а потом – раз! – и прекращается. Как будто на небе кто-то рубильник переключил. Инженер всё сделал правильно, на опыте. Никто бы лучше не сделал. Он взорвал этот грёбаный Ларёк и уже шёл на откат, и тут этот комик… Никто ничего не успел сделать. Пять метров Макс не добежал до Кипариса, пять метров. Комик ударил ему чётко в спину, сразу двести, без вариантов. А потом взрыв, и Ларёк сложился, и похоронил всех, кто там был.

Мы затащили Макса на Кипарис, думали, что он живой ещё… А там… Короче, плохо всё там было. А хохлы совсем озверели, с цепи сорвались. По Кипарису начал миномёт работать, ещё один комик прилетел, Мальца вон чуть не задвухсотил, чудом успел отпетлять в последний момент. В общем, мы взяли тело Инженера и пошли на откат.

– Где он сейчас? Где тело? – спросил Вожак.

– По нам начали работать из пулемёта и АГСа, пришлось оставить Макса на промке и уходить без него. Мы бы его просто не вытащили, и сами бы там остались.

– Где он?

– Между Вязом и Кипарисом, в овраге.

– Молодцы, чо!

– Да пошёл ты, – разозлился Кремень. – Тебя там с нами не было.

Француз и Калина молчали, пришибленные очередной потерей. Все в каморке замолчали, не находя нужных и правильных слов.

Вожака мелко потряхивало от обиды и ярости, от собственного бессилия. Прав был Шаман, смерть нельзя обмануть, она всё равно возьмёт своё. Схватит каждого, до кого сможет дотянуться, не разбирая, кто прав, а кто виноват. Они все здесь виновны хотя бы потому, что сами, добровольно залезли на её территорию.

– Мы на ротацию идём, – наконец произнёс Калина. – Вы с нами?

– Нет, – покачал головой Кремень. – Мы подождём до вечера. Надо в себя немного прийти.

– Добро. Погнали, парни.

Сырой утренний воздух освежил и взбодрил. Над промкой висел густой туман. Покалеченные здания растворялись в молочной дымке.

Калина с Французом по очереди перебежали дорогу и нырнули в траншею, Вожак шёл замыкающим. Он пролез сквозь дыру в заборе, уверенно пробежал отрезок траншеи, выскочил на дорогу и вдруг замер, скованный по рукам и ногам чьей-то чужой страшной волей.

Кирилл повернул голову направо, в сторону промки, и увидел Её.

Посреди Ясиноватского переулка, метрах в пятнадцати от Вожака стояла молодая женщина в белом коротком платье. Платье было в пятнах грязи, крови и копоти, кружевные оборки были подпалены в нескольких местах. Глубокий вырез открывал крупную упругую грудь. Кожа женщины была неестественно белого цвета, и тем ярче на ней выделялись фиолетовые метки: то ли синяки, то ли трупные пятна. Пухлые губы синюшного цвета были слегка приоткрыты. Густые рыжие волосы спадали на плечи, и Вожаку казалось, что они шевелились сами по себе, хотя ветра на улице не было. Босые голые ноги были в синяках и царапинах.

На плече у женщины сидела крупная серая крыса и обвивала её шею длинным гладким хвостом. Над головой роилась мошка, кружили мухи. С каждым мгновением мух становилось всё больше, казалось, они вылетают из приоткрытого рта.

Вожак стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться, и зачарованно смотрел на Неё. Ледяной ужас проник в сердце, заморозил всё внутри, парализовал волю, лишил сил и чувств. Только одно чувство оставил.

Кирилл ощутил, как хлынула кровь от груди к животу, и ещё ниже, и дикая похоть мелкими иглами пронзила всё тело. Он хотел эту женщину, хотел дико и страстно. Смотрел в её пустые шлюховатые глаза и падал всё глубже. С этой женщиной ему хотелось делать всё самое страшное, развратное, противное человеческой природе. И не было сил к сопротивлению.

Женщина протянула руку вперёд и поманила Кирилла к себе. По её густым рыжим волосам пробежала сороконожка и нырнула в вырез грязно-белого платья.

Кирилл всей кожей ощутил, что проваливается туда, откуда нет возврата, что речь уже идёт не о жизни и смерти, а о его бессмертной душе. И уже дёрнулась нога сделать первый шаг.

– Господи… – хватило ему сил прошептать.

Лицо женщины исказилось от ярости, словно ей нож в живот всадили. И в это же мгновение кожа её постарела, обвисла. Перед Вожаком стояла старуха с тёмными пустыми глазницами. А потом за какую-то долю секунды она потрескалась изнутри и распалась на тысячи мелких мух, тут же разлетевшихся по промке.

Что-то больше, тёплое и сильное упало на Кирилла сзади, прижало его к асфальту. Это был Калина. Он вернулся назад, выскочил на дорогу и закрыл Вожака своим телом.

– Ты с ума сошёл? Жить надоело? – заорал Калина Кириллу в лицо.

Голос Калины вернул миру прежние очертания. Вернул промку, войну, жизнь. Вытащил Кирилла из небытия. И сразу нечеловеческая усталость навалилась на всё тело, привязала гири к ногам.

– Нам не выбраться отсюда…

– Чего ты несёшь?

Вожак посмотрел на друга долгим мучительным взглядом и произнёс:

– Прости меня, Калина.

Тут же по ним прилетела стодвадцатка, и мир исчез. Опять исчез.