В медицинской роте полка Спруту выдали справку, освобождающую его на месяц от боевых задач. Как подраненная птица, он ковылял по роте от койки до курилки и обратно.

По ночам долго не мог заснуть, ворочался от беспокойных мыслей. А когда проваливался в сон, ему снилась война. То его расстреливают в упор во время штурма, то дрон-камикадзе ищет его в посадке… Спрут просыпался разбитый и растревоженный, и каждый новый день был похож на предыдущий.

Через неделю Гувер ему сказал:

– Пиши рапорт на отпуск. Один хрен, сидишь тут без толку.

Спрут написал рапорт, и дождливым осенним днём рейсовый автобус повёз его прочь из Донецка.

Как только начался штурм Авдеевки, отпуска в полку поставили на паузу, но трёхсотым рапорта хоть и со скрипом, но подписывали.

Дома Спрут не был месяца четыре или около того, но ему казалось, что прошла вечность с тех пор, как он крайний раз обнял жену и погладил напоследок рыжего разбойного кота. Всё это было в другой жизни, в другом мире. И эти два мира, донецкий и питерский, шли параллельными курсами и ни в одной точке не пересекались. И вот он, Спрут, едет сейчас в отпуск, наивно пытаясь перепрыгнуть из одного мира в другой, но война цепко держит за губу и не отпускает.

Первые дни дома Спрут не мог привыкнуть к тому, что вокруг ничего не взрывается, что можно не смотреть на небо и под ноги, что всегда есть горячая вода и можно принять душ в любой момент, когда ты этого пожелаешь. Он каждый вечер принимал ванну, отмокая в мягкой пене, а потом долго и зло растирал кожу мочалкой, пытаясь смыть с себя то, что смыть уже невозможно.

Лёжа в кровати ночью, ощущал спиной мягкое тело жены, прижимавшееся к нему каждой своей клеточкой, и был счастлив невыразимым тревожным счастьем. Спрут не понимал, почему он до сих пор жив, и каждый новый день казался ему огромным даром свыше, который ещё необходимо заслужить.

В один из вечеров он собрал в кабаке старых, довоенных друзей и уже через десять минут застолья понял, что ему не о чем с ними разговаривать.

– Ты только возвращайся скорее, братан, все тебя ждут.

– Мастер новые рекомендации вчера выдал, обновляем технологический цикл. Там чёрт ногу сломит…

– Ленку Кучерову помнишь из планового отдела? Замуж вышла за начальника цеха.

– А тринадцатую зарплату не дадут в этом году. Говорят, денег нет. Даже на корпоратив сами сбрасываемся.

Спрут глядел на когда-то близких ему людей и не понимал, как они могут всерьёз всё это обсуждать. Как они могут не замечать, что каждый новый день в жизни – это огромный мир, это уйма времени, и надо расходовать это время с трепетом и крайней бережливостью.

По вечерам Спрут сидел в кресле, гладил рыжего донбасского кота и, глядя в его зелёные спокойные глаза, отчётливо понимал, что только этот зверь, контуженный на правое ухо, может его понять. Кот довольно урчал, пригревшись на человеческих коленях, но был готов в любой момент сорваться с места и бежать прочь от бомбёжки.

– Признавайся, – улыбался Спрут, – что ты ел, пока я тебя не нашёл?

Кот мурчал и не спешил отвечать. Впрочем, сам вопрос был риторическим.

С каждым днём Спрут оттаивал, но до конца так и не мог расслабиться. Счастье было хрупким и временным, Спрут знал, что скоро ему опять надо будет возвращаться туда, где стреляют и убивают по-настоящему. И это возвращение запрограммировано, вшито в исходный код его, Спрута, судьбы. И никто не знает, что будет завтра. Он гнал эти мысли прочь, стараясь наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас, но мысли, как червяки, копошились и копошились в голове, и не хотели пропадать насовсем.

За несколько дней до окончания отпуска Спруту позвонил отец:

– Лёня, сынок, кабанчика хочу забить на зиму. Поможешь?

Родители Спрута жили в деревне в Ленинградской области, как и все деревенские, держали своё хозяйство.

Нищему одеться – только подпоясаться! Спрут собрался, сел в машину и поехал к родителям.

Родная деревня в ноябре казалась расхристанной и унылой. Низкое серое небо придавливало её к земле, и гнёт этот стал с годами привычным, незаметным, как часть пейзажа.

В самом начале отпуска Спрут приезжал к родителям вместе с женой, но даже с ночёвкой не смог остаться. Не держало его в этом месте, хотелось выбраться поскорее, отбыть повинность и уехать.

– Не стал тебе прошлый раз говорить, – начал отец, когда Спрут вошёл в дом, – но ты изменился очень. Спокойнее стал, твёрже. Только глаза у тебя какие-то…

– Больные?

– Да, больные.

– Это пройдёт, бать.

– Хотелось бы… Может, по пять капель?

– Не, бать. Я за рулём, вечером обратно поеду.

– Оставался бы на ночь, посидели бы за бутылочкой, как раньше. Я баньку затоплю. А?..

– Жена ждёт. И кот, – улыбнулся Спрут.

– Ну смотри сам.

…Борова за ноги выволокли из свинарника. Он был здоровый, жирный, чувствовал приближение смерти, визжал и брыкался изо всех сил.

Отец навалился на него сверху, прижимая к земле и крикнул:

– Вяжи ему ноги!

Спрут ремнём перетянул задние и передние ноги. В дворе были вбиты в землю два металлических штыря, и свинью привязали к этим штырям за ноги.

– Может, сам? – отец протянул Спруту длинный острый нож.

– Нет.

Спрут смотрел в глаза свинье и не мог отвести взгляда. Животное чуяло скорый конец, продолжало визжать и трепыхаться, бороться за жизнь. Перед глазами у Спрута возникла вереница трупов, гниющих вповалку по дороге от мостов до Дозора-один. К горлу подкатил комок тошноты.

Отец сел на кабана сверху и быстрым уверенным движением вогнал нож в шею, перерезая артерию. Свинья взвизгнула, забилась в предсмертной судороге и тут же опросталась. По двору разлился запах мочи. Густая кровь хлынула из раны и потекла по земле, смешиваясь с осенней грязью.

У Спрута закружилась голова, его затошнило. Он начал часто дышать и пятиться к калитке. Но по-прежнему не мог отвести взгляда от свиньи. И когда животное замерло окончательно, Спрут толкнул спиной калитку, развернулся и побежал по улице изо всех сил.

– Лёня, ты чего? – крикнул отец.

Но Спрут не хотел и не мог отвечать. Он просто бежал, бежал и никак не мог остановиться. Необъяснимые рыдания сдавили грудь.

На краю деревни у пруда он остановился и заорал, выхаркивая в небо всю накопившуюся боль. Орал и плакал, и чувствовал, как с каждой секундой становится легче.

Через два дня он сел в автобус и поехал обратно в Донецк.