Это стало звонкой пощечиной для нас всех: вторжение ВСУ и почти беспрепятственный захват части территории Курской области с расстрелами мирных жителей. Некоторые виновные в этом уже понесли наказание, и уверен, что и всем остальным причастным придется дорого заплатить за эту трагедию.

Незадолго до того, как украинские каратели неожиданно вторглись на Курщину, я решил повесить свой бронежилет на гвоздь и сконцентрироваться на одном гражданском проекте, который, как я рассчитывал, смог бы стать не менее важным для страны, чем мои военкорские репортажи. Но тут вдруг прогремел Курск. Тяжелая и непонятная фронтовая ситуация. Туда уехала съемочная группа «Известий», но не смогла бы в одиночку справиться со всем объемом свалившейся на нее работы, потому я вызвался на помощь и попросил редакцию отправить меня следом.

Вторжение врага в Курскую область произошло 6 августа, а уже 7 числа на рассвете та самая первая группа «Известий» во главе с военкором Эмилем Тимашевым, которая всю ночь мчалась из Москвы, без заезда в сам Курск, сразу же заскочила в уже опустевшую и смертельно опасную Суджу, город в 8 километрах от границы с Украиной и уже бог весть в скольких от наступающего противника. Ребята поснимали там около часа и рванули в областной центр, чтобы успеть выдать материал на наши интернет-ресурсы и утренний эфир. Дерзкая и отважная вылазка Эмиля и его оператора Андрея Рачеева стала огромной журналистской удачей. Они были единственными корреспондентами, кто смог развеять слухи о полной оккупации Суджи, побывав в ней непосредственно.

Вечером того же дня повторить репортерский подвиг Тимашева попробовал знаменитый военкор ВГТРК Евгений Поддубный, но, не доехав до города совсем чуть-чуть, был атакован дроном ВСУ и получил ранение, после которого ему присвоят звание Героя России. Учитывая многолетние заслуги Евгения на информационно-фронтовом поприще и его крепкий статус военкора № 1, это будет вполне справедливо. Поддубный станет первым российским военным корреспондентом, удостоенным самой высокой государственной награды.

В то же время Эмиль Тимашев и в его лице «Известия», которым-таки удалось выполнить свой опасный журналистский долг, избежав гибели и ранений, скромно и без лишнего резонанса продолжат работу. Несмотря на неожиданный укол в бок от известного военного блогера-миллионника Юрия Подоляки, который более чем через сутки после той вылазки «известевцев» в Суджу напишет в своем телеграм-канале такие строчки: «Курский фронт: обстановка на утро 08.08.24. Она остается тяжелой. К утру ситуация с Суджей прояснилась. В ней полно солдат ВСУ. И здесь еще раз хочется обратить внимание наших телевизионщиков, что не надо пытаться людей обманывать и пытаться выдать репортаж „Известий“ за 6-е число, как будто он снят 7-го. Почему это так важно. Да, это обманывает москвичей и всю страну, но это к тому же не позволяет людям на месте правильно ориентироваться и принимать правильные решения, в т. ч. и решение об эвакуации. А потом из-за этого вранья ГИБНУТ ЛЮДИ. Вы об этом думаете, когда вот это делаете?»

Юрий, конечно, грубо и обидно для нас ошибся. Высоко взлетев в инфополе во время СВО и став в какой-то момент самым крупным обозревателем военных сводок, находясь вдали от фронта, мог не разглядеть работу «маленького военкора» непосредственно на месте событий, умудрившегося без сопровождения военных и властей проникнуть в Суджу утром 7 августа, незадолго до ее потери. Такие «вольности» журналистам курские чиновники впредь не позволят и станут пытаться тотально контролировать работу СМИ в регионе. Регионе, в который смог зайти враг, перешагивая через иллюзорные защитные укрепления, так и не ставшие реальными из-за воровства отдельных представителей местной власти. Это ли не предательство? В области, в приграничных поселках которой не было объявлено эвакуации населения даже тогда, когда о вторжении ВСУ знал уже весь мир. Бог им судья. Как и Юрию Подоляке, которому донесли неправдивую информацию (сам-то он постеснялся обратиться к нам за доказательствами), и он ретранслировал ее на всю Россию. А нам, «маленьким военкорам», без поддержки высоких властных кабинетов и генералов в погонах, без огромной аудитории в личных телеграм-каналах, рабочим лошадкам, большую часть времени тратящим на съемки репортажей, поездки на передовую, общение с бойцами на позициях, а не с «большезвездными» чинами в кабинетах и банях, просто нет возможности оправдаться перед исполинами медиапространства. Да и привыкли уже. Журналиста уже давно не пинает только ленивый, а практика судов за клевету между СМИ как-то не особо развита. Ну, оклеветали, оскорбили, в первый раз, что ли?.. Мы толстокожие, такая у нас профессия. Завтра уже все про это забудут. Хотя последнее слово всегда остается за обладателями широкой интернет-аудитории, за участниками определенной влиятельной телеграм-сетки, в которую никогда не пустят обычного военкора-трудягу, медиа карлика, но у которого духа, как у исполина.

И мало кто из обывателей знает, сколько усилий требовалось руководству МИЦ «Известий», чтобы отстоять честь своих сотрудников, работавших на войне. Не в инфополе, а там, где это гораздо важнее и где нет места публичной огласке. Какой только обидной клеветы тогда не обрушивалось на наших раненых репортеров Радиона Северьянова, Дмитрия Шикова, Романа Польшакова и других. Но правда, подкрепленная видеофактами и документально, а не голословными строчками обвинений в телеграм-постах или сплетнями в кулуарах ведомственных коридоров, в итоге торжествовала. Это называется «своих не бросаем».

Ну, да ладно, это просто наболевшее. А теперь к событиям первых дней вторжения в Курскую область, которым мы, военкоры, вместе с жителями стали прямыми свидетелями.

Сирены, сирены, постоянный вой тревожных сигналов, оповещения о ракетной опасности и грохот ПВО – саундтрек курской жизни августа 2024-го. Фельдшеры и водители скорой помощи в бронежилетах, подбираясь как можно ближе к Судже, вывозят раненых в Курск, а оттуда особо тяжелых пациентов врачи отправляют в Москву вертолетами МЧС. Те жители приграничья, кому посчастливилось сбежать от ВСУ, живут в спортзалах школ и стоят в очередях за гуманитаркой и вещами. Бежать-то приходилось налегке, в чем было, порой даже не захватив документы. Представить жизнь современного человека без паспорта, без вещей и кошелька в большом чужом городе страшно. Но людям помогают всем, чем только могут. В тот момент вся страна как одно целое. Сочувствующие предлагают эвакуированным семьям свои дома и квартиры, помогают с работой. И все равно неимоверно сложно это, добывать без денег самое необходимое, не имея своего угла, спать среди сотни других людей в одном большом помещении, нередко с маленькими детьми на руках. Но главное, что этим людям удалось выжить.

– Спасибо военным, низкий им поклон, что они вывели мирных, – поделилась жительница Суджи. – Полями шли, долго. Там на глазах моих родителей украинцы просто выкинули из машины двух человек, расстреляли их, сели в украденное авто и поехали. Там многие пытались вывезти бабушек и дедушек. Их просто расстреливали на ходу.

Первые ночи после вторжения работаем практически без сна, на него просто нет времени. Бурный поток событий и эфирных выпусков, на которые нужно готовить все новые и новые материалы, несется с утра и до позднего вечера, не оставляя места для полноценного отдыха. От стресса и недосыпания у меня с шокирующей интенсивностью выпадают волосы… Когда выходят последние вечерние новости РЕН ТВ в 23:00 и кажется, что вот теперь-то можно выдохнуть, расслабиться и поспать, в жилой сектор Курска падает украинская ракета, и мы снова надеваем бронежилеты и шлемы, седлаем свой «известевский» «Дастер» и галопом летим к центру происшествия.

Часть ракеты упала рядом с девятиэтажкой, разбросав остатки горящего топлива. Припаркованные машины вспыхнули и быстро выгорели дотла. Квартира на первом этаже, куда тоже попал воспламененный фрагмент, к счастью, горит не так стремительно, и у пожарных есть шанс ее спасти.

В темноте случайно натыкаемся на обломки той самой смертоносной ракеты. По внешним признакам это «Точка-У», одноступенчатая управляемая ракета СССР, которая осталась только на вооружении ВСУ. Включив фонарь накамерной подсветки и находясь в нескольких метрах, начинаем ее снимать. Меня хватает за руку боец МЧС и пытается оттащить в сторону. Отдергиваю локоть:

– Не надо так, братец! – говорю «спасателю». – Мы тоже делаем свою работу, вам не мешаем. Минуту поснимаем и уходим. Скажи по-людски, а не хватай…

Рабочий момент. И нас, и парней понять можно – все на нервах. Они нашли фрагмент ракеты, с ходу начали изучать, позабыв выставить ленточное ограждение. Потому мы и подошли к месту падения беспрепятственно. Быстро друг друга поняли и продолжили работать, дело-то у всех общее.

Людям очень повезло, что бойцы ПВО сбили ракету в воздухе и она не взорвалась на земле. Каковы бывают последствия боевого приземления «Точки-У», я видел в Кременной. Взрыв от такого оружия оставляет котлован глубиной несколько метров и разрушенные фасады всех окружающих домов. Стоит ли описывать, что в тот момент может произойти с телами живых людей. Сбитая «Точка-У» в Курске к жертвам не приводит. Есть 13 пострадавших, но в основном характер их травм нетяжелый.

Утром мы уже в Курчатове, где находится атомная электростанция – потенциальная цель ВСУ в их курской кампании. Но в реальности для захвата теми силами или уничтожения теми средствами, что у них есть, цель недосягаемая. Впрочем, и Киев это, конечно, понимает, но он хорошо умеет играть на информационном поле, а потому их пугающие заявления действуют на многих. В том числе курчатовских чиновников. В момент, когда мы у городской администрации открыто снимаем на камеру один из символов города – памятник Курчатову, местный представитель власти подходит к нам с вооруженными людьми и просит предъявить документы. Без вопросов предъявляем паспорта, удостоверения, плюс внешние репортерские атрибуты в виде камеры, микрофона и редакционной машины, но не можем развеять его сомнения в том, что мы не какие-нибудь шпионы. Ну, правда, что можно «вышпионить», снимая и фотографируя памятник выдающемуся физику в самом публичном месте? Это чиновник так и не смог объяснить, как в принципе и понять, что наша журналистская работа сейчас даже играет на руку их администрации. Ведь она заключается в том, чтобы показать, что в Курчатове все спокойно, враг далеко, ситуация под контролем, жизнь идет своим чередом, невзирая на слухи и ложь в интернете. А памятник Курчатову посреди оживленной и будничной площади – как одна из визитных карточек этого города.

– Зачем это. У нас все спокойно и без ваших съемок, – продолжал выражать свое неудовольствие нашим присутствием чиновник.

– У вас да. Но жители России это тоже должны знать… Ну, хорошо. Вы же как представитель руководства городской администрации можете рассказать нашим гражданам, что в городе все хорошо, меры безопасности приняты и так далее? – разжевываю ему очевидные вещи. – Власть должна сейчас успокаивать народ, вселять уверенность. Сейчас же вся страна волнуется за вас, кормится слухами из интернета о том, что Курчатов вот-вот захватят. Дайте короткий комментарий по ситуации.

Обеспокоенный чиновник не решился выступить на камеру, сказав, что, может быть, сделает это через несколько часов, и удалился в администрацию.

Через короткое время подъедут полицейские, задержат нас и больше часа будут проверять наши личности в отделении, а потом, извинившись, отпустят на свободу. Несколькими днями позже съемочная группа Эмиля Тимашева в одном из городов Курской области тоже столкнется с тем, что попадет в полицию, которую наведут на журналистов представители местной власти. И коллеги потеряют в этих «разбирательствах» уже около пяти часов, оставив зрителей федерального телеканала без актуальной информации в чрезвычайной для страны ситуации.

Работу курских чиновников со СМИ в те дни я оценил бы как крайне непрофессиональную, препятствующую нашей журналистской деятельности. Хуже взаимодействия с корреспондентами, особенно в условиях пришедшей в наш дом войны, я не видел больше нигде ни до, ни после. Чего стоил только их общий рабочий телеграм-чат для СМИ, где каждой журналистской группе необходимо было уведомлять присутствующих о том, в какой час, в каком конкретном месте или точке они будут работать. Дело даже не вопросе эксклюзивности репортажей, хотя на это любой корреспондент имеет полное право, а в том, что чат с полусотней участников, включенных туда администрацией Курска лишь по принципу наличия редакционного удостоверения, небезопасен для самих журналистов. Такое пространство, где многие не знают друг друга от слова совсем, не может являться надежным местом для обмена планами, маршрутами и рабочей информацией. Есть огромный риск утечки. Объявляя всем о своих планах поехать на эвакуацию жителей или какую-то другую насущную тему, съемочная группа рискует. Появись, не дай Бог, среди участников чата какой-то предатель, имеющий отношение к украинской стороне, враг будет заранее знать, в какой точке и в какой час соберется множество военкоров и просто журналистов. Это будет «жирная» для ВСУ цель с гарантией хороших денежных премий за уничтожение «российских пропагандистов». Особенно тех, кого так долго пытались, но не смогли убить с 2014 года. В конце концов, мы просто перестали писать в этот чат конкретику по своим планам и стали работать так, как всегда было, взяв на себя ответственность за свою же безопасность.

Добавит свою частичку негатива в складывающийся для меня образ курских управленцев и руководитель местного «Красного Креста», который в те дни на площадке иноагента, по сути, призовет россиян не смотреть федеральные СМИ:

«Если бы их никто не глядел, может быть, жили бы по-другому. Но получилось так, как получилось».

Действительно. Если бы все в России смотрели лишь иноагентов, то все было бы по-другому. Но как? Я, конечно, очень уважаю волонтерскую деятельность, но конкретно главе отделения «Красного Креста» не стоило бы бросаться столь некорректными заявлениями в такое сложное для страны время и хотя бы немного уважать труд коллег из федеральных СМИ. Понимаю, что от ряда программ российских телеканалов может и впрямь тошнить, но такого отношения точно не заслуживали те журналисты, которые с риском для жизни в дни вторжения ВСУ в Курскую область добывали информацию. Или продолжали освещать работу наших военных, находясь на других фронтах СВО. А иные уже не могли продолжать. Имена погибших военкоров федеральных СМИ известны многим: Семен Еремин («Известия», РЕН ТВ), Валерий Кожин (НТВ), Борис Максудов (Россия 24), Ростислав Журавлев (РИА «Новости») и многие другие.

Сквозь обезлюдевший Льгов едем в сторону Рыльска. Чтобы понять, какой дорогой безопаснее туда добраться, общаемся с бойцом на блокпосте. Останавливается гражданская легковушка и оттуда доносится голос:

– Мы вам яблок привезем, пацаны, еды закинем.

– Да не надо. Спасибо, – парирует боец.

– Завезем попозже, – настаивает голос из окошка авто и машина уезжает.

– И так постоянно, да? – спрашиваю служивого. – То, что население гостинцы вам привозит?

– Все время, – отвечает уставший солдат. – Но мы ведь не нуждаемся. Так, берем иногда, чтобы не обидеть.

В эти дни народ с армией сближается теснее.

По пути встречаем людей из Ивановского, села Рыльского района, находящегося в 20 километрах от врага. Семья эвакуируется в областной центр, правда, не в полном составе. Папа и сын – в Курск, мама остается дома из-за бабушки.

– У меня мама здесь пожилая, – говорит женщина. – Я ее здесь одну не оставлю.

– Ну, так может с мамой тогда? – недоумеваю.

– Она не поедет.

– Ну, как не поедет?

– Не поедет и все!

– Упрямые родители, как же я это понимаю! – отшучиваюсь я, но в то же время не понимаю абсолютно! Одно дело капризы пожилых в мирной ситуации, другое, когда на их дом надвигается жестокий враг, который уже расстрелял их земляков из Суджи и приграничных районов. Это же не шутки. Но если уж мама никого не слушает, если уж маме все равно, что дочь из-за нее остается в селе и их обеих могут убить снарядами украинской артиллерии или расстрелять из автомата, а у дочери вообще-то малолетний сын, то какие шансы у меня, чужого человека, переубедить этих женщин? Но тут не может быть «не хочу». Взять в охапку и в безопасное место! Отказываясь от эвакуации, люди осложняют работу и наших бойцов. ВСУ будет прикрываться такими оставшимися с бабушками женщинами, как «живым щитом»! А часть их как заложников или обменный фонд отправят на Украину.

Кстати, в Курской области введен режим ЧС. А по российским законам при таком режиме власти имеют право объявить принудительную эвакуацию населения. Не вводят почему-то. Пока уговаривают, предлагают. Ездят по домам, упрашивают… Конечно, оставить дом без присмотра тяжело и жалко, мародерам на разграбление отдавать не хочется. Но если не исключать худшего сценария, и враг прорвется в село, то дома все равно будут вскрыты и проверены. А если проверены, значит, все ценное они захватят с собой, а дом могут занять под расположение бойцов. Своим присутствием его и так не сохранить. Повезет, если хозяев не расстреляют.

– Ну, если тут будет уж сильно серьезно, то, конечно, вывезем, – добавляет муж.

Но правда в том, что обычно люди не успевают даже среагировать, когда этот «сильно серьезный» момент наступает. Когда противник неожиданно ночью или под утро войдет в село, бежать будет уже поздно.

Чем ближе к линии фронта, тем чаще встречаем оборонительные сооружения, противотанковые рвы, «ежи» и знаменитые «зубы дракона» – железобетонные пирамидальные конструкции метром высотой, которые эффективны против бронетехники. Защитные полосы с этими элементами использовались еще в Великую Отечественную войну, а во время СВО снова стали широко известны, но под названием «линия Вагнера». Эти фортификационные сооружения возводят прямо на глазах гражданские люди. Экскаваторщики, отважные мужики-добровольцы. Работают, несмотря на угрозу беспилотников.

– Я так и работаю с открытыми дверьми, чтобы, если услышать дрон, успеть выпрыгнуть, – рассказывает мне хриплый машинист Леха, броник поверх футболки, ноги в носках на педалях экскаватора. – А так живем, жизнь продолжается, что делать. Ну, а без спецоперации этой никак нельзя было. Все мы это понимаем.

Когда мы будем возвращаться домой вечером, то уже увидим нескончаемую линию оборонительных траншей. Они растянутся на многие-многие километры. И на душе как-то спокойнее станет. Но не из-за масштаба фортификаций. А из-за понимания, что с такими мужиками, как этот Леха, и с таким народом мы войну не проиграем.

Перед самим Рыльском дорога блокирована военными, и гражданский автотранспорт направляют в объезд. Все уже знают из-за чего, но в официальных сообщениях и федеральных новостях о таких вещах принято молчать. Разбита колонна ВС РФ: больше десятка армейских КамАЗов и «Уралов» один за другим подорваны, поражены шрапнелью и по большей части сожжены дотла.

В самом Рыльске тихо и на первый взгляд безлюдно, как в городе-призраке Сайлент-Хилл, только без мистического тумана и приятнее по своей архитектуре. Зеленый городок с малоэтажной застройкой, как в моей родной Старой Руссе: такие же спокойные уютные улочки. Тишину нарушает лишь глава района, громко разговаривая по не остывающему от звонков телефону: решает проблемы жителей. Приветствуем друг друга, но ему некогда дать даже короткий комментарий, все время висит на телефоне. Не отвлекаем его от работы и идем самостоятельно искать людей.

Я встаю на перекрестке, озираюсь вокруг и не вижу никого живого. Стучусь в окна домов, заглядываю в подъезды, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизнедеятельности, тщетно. Возникает ощущение, схожее с тем, которое я испытывал в Красном Лимане и Купянске во время нашего отступления осенью 2022 года. Город будто лишился всех своих жителей. А что, если глава района – это вообще единственный, кто тут остался? Этакий капитан корабля, сошедший с ума в одиночестве, после того как вся команда или погибла, или покинула судно, а он, несмотря на то что вокруг нет ни души, продолжает руководить, заботиться о воображаемых людях, представлять, что ему постоянно кто-то звонит с просьбами о помощи и он часами разговаривает по телефону, хотя на том конце трубки на самом деле никого нет… В психологических триллерах такое видел…

Но вот завыла сирена, и я, наконец, заметил человека, который, не обращая внимания на тревожные звуки, брел по той стороне дороги. Я окликнул его, но он не отреагировал. Может, мне уже самому мерещится? Спросил у оператора, снимает ли он его? Тот ответил утвердительно. Слава Богу, значит я в своем уме. И крикнул прохожему громче:

– Здравствуйте, а можно с вами пообщаться?

Он повернулся, недоверчиво уточнив:

– А зачем? Я ничего не делал…

Реакция понятна. Мы – два чужака на пустынной улице, двое странных мужчин в бронежилетах, вдруг начинающих преследовать пожилого беззащитного гражданина. Кто его знает, зачем?

– Мы журналисты с РЕН ТВ. Снимаем репортаж об эвакуации жителей, можно с вами пообщаться немного?

Владимир Иванович как раз шел в сторону пункта эвакуации. Едет в Москву к родным, с одним пакетом в руках, только российский паспорт в нагрудном кармане полосатого поло торчит. Говорит, устал от обстрелов.

– Сейчас опять начнут. Сегодня после 12 взрыв, а потом, как будто горохом рассыпали.

– Ааа… Кассеты, – с ходу понимаю я. – Тррррх, такое, да?

– Да, – ответил Владимир Иванович синхронно с вновь завывшей сиреной, которая так напугала дворнягу, что та стремглав бросилась наутек, едва не сбив нас с ног.

– А собаки-то как реагируют сразу! – воскликнул я.

– Конечно, – со знанием дела ответил пенсионер. – Я своего отвязал уже.

Добрались! Несколько автобусов уже стоят на изготовку. Работа главы рыльского района и впрямь хороша. Процесс организован так четко и понятно, что даже в такой пугающей ситуации, как война и наступление врага, в глазах людей нет страха, нет паники. Хотя мужья расстаются с женами, родители – с детьми. Говорят, кто-то же должен остаться в Рыльске на хозяйстве.

– Я еду к детям в Курск, – рассказывает женщина в темных очках и платье с надписью «I don't know how long we are choice we have», что в переводе означает «Я не знаю, как долго у нас будет выбор». – Они из Москвы сюда приехали, но в Рыльск их не пускают.

– Говорят, «если вы сами не приедете к нам», – добавляет седой и длинноволосый муж, посмеиваясь. – «Мы проберемся в Рыльск и вместе все помрем, блин».

– Поэтому я вот туда, а муж здесь, – говорит супруга. – Что делать. Тут курочки, кошечки, собачка у нас, не оставишь…

Другая женщина, приобняв дочь-подростка, плачет.

– Провожаем дочь, сами остаемся пока.

– Да, конечно, грустно, – говорит девушка. – Но я надеюсь, что родители скоро обязательно приедут.

Автобусы по мере наполнения уходят из Рыльска с интервалом в 15–20 минут. И таких точек эвакуации в городе несколько. Снова появился глава района Андрей Белоусов и, наконец, отложив свой телефон, контролирует процесс очно.

– В эти дни многие жители курского приграничья впервые узнали о войне не из книг и фильмов. И многие не были готовы к такой жестокости украинских боевиков.

– Это страшнее, чем когда я заболела онкологией, – плачет женщина в автобусе, одной рукой держа маленькую собачку, другой свою пожилую маму.

– Все нормально будет, – пытаюсь ее как-то успокоить, дотрагиваюсь до плеча, улыбаясь. – Чего вы плачете… Все живы, все рядом…

– Мы знаем, что победа будет за нашими ребятами! – говорит кто-то с задних рядов.

– Ох, хоть бы скорее война кончилась… – тихо вторит чей-то пожилой женский голос. В ту же секунду на колокольне начинают звонить колокола. Кое-кто из пассажиров крестится.

– Отец Ипполит, – говорит мне мужчина. – Наш святой Рыльский, сказал: «Будет больно, будет страшно…»

– Так, молчи, – шутливо толкает его в бок жена. – Враги узнают еще!

– Так вот, будет страшно, – продолжил мужчина. – Но Рыльску ничего не будет. Выстоим.

Следую туда, где только что били колокола. Это Успенский кафедральный собор Рыльска. Захожу внутрь – пустота. Впечатляющая объемная тишина, которая бывает только в безлюдных храмах.

– Есть кто-то? – пронеслось под сводами эхо моего голоса. – Кто-то здесь есть?..

Но на нас с оператором молча взирали лишь святые с икон. Спустя мгновение перед нами вдруг возникла женщина в черном.

– А не знаете, батюшка есть здесь?.. – спросил я ее.

– Здесь не батюшка, здесь матушка. Ксения, – представилась женщина, улыбнувшись и, поймав мой взгляд, блуждающий по образам, добавила:

– История каждого человека в этих иконах. Эти иконы – пожертвования рылян. И истории удивительны настолько, что вы скажете, да, я хочу знать об этом.

– Расскажите… Уже хочу.

– У нас здесь есть женщина, у нее муж алкоголик, а сын наркоман. Как обычно, передоз и сын погибает, – начинает рассказ матушка. – И она заказывает в память о сыне вот эту икону. И пишут ее дорого, на золоте, пишут в Москве. Когда икону присылают в Рыльск, батюшка вешает ее сюда и… золото просто все отстреливает.

– Ничего себе, – удивляюсь я, не зная, верить или не верить этому.

– Она как заплачет: «Негодяи московские, обманули бедную женщину… Столько заплатила, столько трудов». Говорит: снимайте сейчас же, пускай переделывают! И Москва отправляет эту икону на реставрацию в Челябинскую область. Там очень хорошая реставрационная мастерская. Мы почти все там реставрируем. Сделали и сказали, что это вот просто все теперь, камень!! Привозят, вешаем и вот она отстреливает еще больше! И батюшка запретил трогать эту икону впредь. Сказал: пусть она висит в таком виде, не нужно ни людей мучить, ни саму себя.

Я рассматриваю икону Преподобного Сергия Радонежского, она действительно вся облупленная, хотя совсем новая.

– И вот после этого снится ей сон, – продолжает матушка Ксения. – Что она на кладбище у сына рвет бурьян, а он еще больше и больше. И вот она поняла, что это связано с житием сына и той иконой, что все должно быть так и не иначе. С тех пор она ездит по монастырям и храмам, вымаливает сына.

– Я слышал, что вы с прихожанами бойцам помогаете… – перевожу тему на более материальные вещи.

– У нас в первые дни СВО батюшка благословил создать группу. Она называется «Надежный тыл», и практически все прихожане нашего собора там участвуют. Мы готовили, стирали, стройматериалы закупали и отправляли ребятам, которые на границе служили. Взяли шефство над солдатами, которые лежали у нас в больницах. А теперь, когда это все началось и внутри нашей Курской области, мы все при соборе организовали волонтерскую линию, работаем с оперштабом, с администрацией. Еще когда не было понятно, насколько близко враг, мы с первых дней организовали автобусы, чтобы те дежурили и людей утром вывозили. И тяжелобольных везли, и с собачками, и с кошками. А прошлая ночь особенно была тяжелой… Вот когда эту военную колонну у нас разбили в Октябрьском… На чьи плечи легло в первую очередь? На Рыльск, на район. И все, кто мог, быстро, оперативно отправляли раненых в больницу, транспортировали погибших. Это ж надо быстро ориентироваться… А так у нас каждое утро начинается с того, что надо помолиться за воинов, надо что-то сделать, чем-то помочь бойцам. Мы же покупали даже им генераторы, трансформаторы, потому что до вторжения считалось же, что Курская область не воюет, не участвует в боевых действиях, а значит и не нуждается армия в этих вещах дополнительных. Но мы видим, если у нас стоят парни, чего они должны мучиться? Без света, без воды. И вот мы покупали дружно. Это все люди давали деньги. Понимали, что, если есть у ребят электричество, значит будут работать рации, гаджеты, будет работать техника. Да и сам солдат будет накормленный, сухой, он сможет постираться, высохнуть и обсушиться, он не будет болеть. И это все прихожане делали. С молитвой, если были сложности, и все сразу получалось.

– Знаю, что священнослужители порой самыми последними уходят из городов, а то и остаются, – говорю и задаю ей традиционный человеческий вопрос: – Вот вам как женщинам не страшно оставаться?

– Ой, очень страшно, – отвечает матушка. – Конечно, страшно… Вот сегодня проснулись под залпы этих раскатов. Ну, как не страшно? Всем страшно. И нам. Я раньше очень так легкомысленно относилась, знаете… Ну, вот, как все девочки: «Ай-ай-ай, мне страшно, надо уехать». А после того как погиб сын, я поняла, что вот эти умершие, они настолько близко с нами. И эти живые, уже такие родные люди Рыльска, тут всегда рядом, и уже страх этот исчезает. И я думаю: куда я от них поеду? Тут могилки, тут все рядом. Пока мы имеем возможность и силы здесь оставаться. Это, знаете, как в дивизии: а кто, если не мы?..

Прощаемся с матушкой Ксенией и уходим со светом в душе. Приходит такое чувство, будто все плохое – это лишь временно. У нас принято считать, что ощущения бывают обманчивы. Нет, не обманчивы. Это люди делают неправильный вывод из своих ощущений, они их просто не понимают. Но, может быть, в этот раз я считал верно?.. Главное ведь, что многие люди спокойны, от них позитивом заряжаешься. Вот это мне очень нравится.

Вдруг гремит гром, и на Рыльск обрушивается сильнейший ливень. Наш водитель оставил машину чуть поодаль, и нам приходится бежать до нее под небесными струями воды. За минуту мы промокаем так, будто нырнули в Сейм, местную реку. Теперь ныряем в наш «Дастер» с бессменным водителем Лехой Надточеевым. Он известный меломан и, как всегда, включает на магнитоле что-то хорошее. То ли Doors, то ли Deep Purple, то ли Led Zeppelin… К моему стыду, я совсем не разбираюсь в хорошей музыке, но в то же время хорошая «лехина» музыка мне всегда нравится. Заглядываю в смартфон, чтобы написать любимой, но связи нет. С моих волос все еще капает вода на бронежилет, где прикреплено два патча – «MMV» и «Зимний». Ее инициалы и мое прозвище, типа позывного, который она ласково дала мне… и меня яркой вспышкой пронзает теплое воспоминание почти десятилетней давности…

– Марита, слышишь! – кричу я в трубку своего новенького на тот момент «HTC One». – Мы сидим под крылом боевого истребителя, в обнимку с бомбой, спасаемся от дождя, дождя в декабре! Питерская романтика, блин!

В то время моя морская жемчужина жила попеременно то в Италии, то в США, и наше общение основательно перекочевало в скайп. Тут важно было помнить при звонках о разнице часовых поясов. Если с Италией эта разница была незначительна – один или два часа, в зависимости от переходов на летнее и зимнее время, то с Америкой – все восемь! И тогда приходилось разговаривать и писать из моего российского вечера в ее американский день и чуть реже из моего дня в ее утро.

– Морская, слышишь?.. Тут на аэродроме, на учениях, связь ни к черту. Мы промокли до трусов, крыло не спасает. А вылеты перенесли еще на три часа!

– А говоришь, работа не очень. Это же, как сказать… – голос Мариты вне всяких сомнений действовал согревающе. – Замечательно, забавная работа. Вообще я бы тоже так хотела… Под истребителем!

– Приезжай, я тебя пристрою на работу. Представлялка в конце репортажа будет звучать так: «Марита Морская, Александр Лучкин, Михаил Юдин, „Вести Петербург“».

– Я согласна… Но там же надо еще чтоб Дмитрий был, Зимний Дима!

Все-таки удивительный у нее голос. Столько вариативности интонаций и ритмов. Чаще всего собеседник берет один тон и балансирует между двух-трех нот. А Марита – это что-то! Многоголосица, музыка моя любимая…

– Мариточка! Над нами сжалились начальники, заменили другой съемочной бригадой. Едем сушиться домой. Надеюсь, не заболеем… Блин. Это… Я тебе там фотку отправил, где в кадр попала бомба истребителя!.. Про нее никому не говори, бомбу запретили снимать крупно. Надеюсь, теперь не арестуют…

– Нет уж, Зимний. Все! Я уже везде отправила…

– М-да… Пойду собирать сухари и вещи. А то приедет черный воронок, а я не готов!

– Ты там в 1937-м, что ли? – пошутила она.

– Кстати, как приеду, надо чай с медом выпить…

– «Кстати». Вот, кстати, если мед развести в горячем чае, то получим канцерогены, – слово взяла доктор М. М. – Ведь если пчелки собрали мед в экологически загрязненных участках, то сам понимаешь!..

– Марита, ты шутишь? Я же вчера пил горячее молоко с медом. И позавчера!

– Ну, ужасно…

– Я теперь умру?

– Конечно. Лет через сто…

Наша мокрая бригада уже забралась в теплый редакционный «Логан» и отчалила в сторону города. На заднем сиденье оператор Саня Лучкин уже настрогал бутербродов и разлил коньяк по пластмассовым стаканчикам. Какой уж тут мед с чаем!

– Марита, вчера ночью я видел молнию, совсем близко, метров 300. Треск электрический слышал. И все вокруг вспыхнуло и побелело. Я даже отшатнулся от окна… А в Подмосковье, пишут, молния одного убила и троих ранила. Прикинь!

– Я же тебе рассказывала, что меня однажды ударила молния? Точнее, ударила она в дерево, а я рядом шла. И в мой зонт… Я, главное, шла-шла и бац! Открываю глаза: я сижу, зонт валяется, рука онемела. Смотрю вверх – листья черные сыплются… Я зонт закрыла и пошла, а рука весь день ничего не чувствовала…

– Ничего себе! Счастье, что мимо!

– Ходить теперь, когда гроза, боюсь по улице…

За окном громыхнул гром, и ливень еще сильнее ударил в лобовое стекло, делая попытки «дворников» смахнуть воду практически равными нулю.

– Интересно, Марита… Может, теперь в тебе суперсила какая-то есть? Не было каких-то потом проявлений? Может, лампочки загорались, когда ты их касалась?

– Ха-ха!.. Скорее, гасли!

Третья доза коньяка. Греет печка, греет алкоголь. Машина везет. И меня развозит.

– А вообще, Марита, не надо тебе в нашу профессию. Незамечательная она совсем…

– Но ты же работаешь на телеканале «Россия», интересного столько видишь… Вон, под истребителем сегодня. Завтра в Смольном…

– Ппффф… да на каком там телеканале!.. Региональный канал для бабушек? Или на федеральном ТВ, где нет места творчеству и своему «я»? Телевидение. Переводится как «видеть далеко»… Теле-еле-видение! Где год за годом я проживаю чужие события из чужой жизни. Где спишут, как только поймут, что ты потерял интерес и не хочешь держать планку, нужную формату их новостей? Да ну на фиг!

– Не думала, что так…

Четвертая рюмка коньяка… И меня понесло дальше.

– В России новостной журналист – профессия, которая уже давно потеряла авторитет… И деньги в ней очень средние. Многие почему-то думают, что тут хорошо платят. Да, порой не лучше, чем продавцу шавермы. Да и какая-то не очень мужская профессия… Может, в горячих точках если только!.. Марита, не поверишь, мне порой стыдно ходить с микрофоном по улицам! Правда! Будто попрошайка какой-то…

– Зимний… Просто в России такое отношение к журналистам. Ну, ведь не зря же… То ли от отсутствия должного образования, то ли от пофигизма, но иногда корреспонденты такие глупости с экрана говорят по федеральным каналам, что хочется позвонить на «Россию–1» и спросить: «Что ваши сотрудники несут в эфире»? Они вообще разбираются в том, о чем говорят? Науке, медицине? Или повторяют чепуху, которую им сказали какие-то непонятные эксперты? Этих экспертов откуда взяли? А горе-журналист беспечно повторяет на веру, хотя должен перепроверить информацию в нескольких источниках… Это я не про тебя сейчас!

– Ну, да, Морская, есть такой косяк… Мы знаем обо всем и ни о чем порой. Плюс спешка эта эфирная и… наверное, да, пофигизм иногда присутствует… Но редакторы же есть. Они проверяют.

– Не оправдывай корреспондентов. Но редакторы тоже хороши. Вот ты на своей стене «ВКонтакте» постишь новость: «Власти утвердили суточную норму хлеба на случай войны». И подписываешь: «Готовимся?» Зимний, ты опять читаешь сплетни… И, более того, ты же знаешь, что за распространение такой информации есть статья? Статья 207 УК: «Заведомо ложное сообщение о готовящихся взрыве, поджоге или иных действиях, создающих опасность гибели людей, либо наступления иных общественно опасных последствий. Наказывается штрафом в размере до двухсот тысяч рублей либо лишением свободы на срок до трех лет».

– Не, 200 тысяч у меня нет, сейчас удалю надпись «Готовимся?» под постом… да и ссылку вообще… Ну, просто все сайты так подхватили эту новость…

– «Просто». Дело в том, что во всех странах есть запас на случай ЧС. И он высчитывается из количества жителей. Цифру периодически меняют и корректируют. Количество жителей меняется. А журналисты, подхватившие это, – непрофессиональны.

– Согласен. Грешим «желтизной» и заголовками ради шума. А безграмотность… Ну, у нас берут в работу тех, кто может неплохо складывать слова, идти напролом и успевать к эфиру. А мозги… Вот, например, был случай. Приходит мой коллега в театр на генеральный прогон спектакля московского «Сатирикона», гастролирующего в Петербурге. У него интервью с Константином Райкиным. Райкиным, замечу! Он приветствует артиста и худрука столичного театра и задает вопрос, после которого все заканчивается, не успев начаться… Журналист говорит: «Скажите, Константин… не помню, как вас по отчеству…» Занавес, блин!..

– Он не знал, кто такой Аркадий Райкин?

– Думаю, он просто тупанул, – попробовал я встать на место своего коллеги. – И такое бывает, когда человека посылают делать материал в чуждой для него сфере, а он даже не готовится. Ну, непрофессионализм походу, да.

– Походу? Ха-ха! А что это за слово такое – «походу»?

– В смысле?

– Ну, ты сейчас сказал: «походу, да»! А чего это значит?

– Ну, типа… «видимо», «похоже, да»…

– Зимний, ну, что ты такой серьезный?! Я же шучу. Это же «Квартет И», не помнишь, что ли?..

– Эх, Марита… Вот ты, такая… живая и светлая девушка, естественная. А ты знаешь, как профессия журналиста личность меняет? В корне…

– Кортнев?

В машине играет песня «Несчастного случая» из фильма «Квартета И» «Если б не было тебя»: