«Варя, привет! Меня зовут Денис, мой позывной Лакоза. Мы с твоим папой вместе служили. И я сейчас хочу тебе рассказать, каким он был».

Невыносимо тяжелая для семьи и восьмилетней дочери фраза «папа был». Перед брутальным воином, который произносит эти слова с огромным трудом, нет девочки или супруги павшего товарища, а только экран смартфона, на который Лакоза и пишет видеообращение на передовой под звуки дождя:

«Я знаю, что ты его видела по-другому. Для тебя он был папой, который тебя любил, баловал, покупал всякие вкусняшки, игрушки, подарки, который жить без тебя не мог. А здесь мы его знали другим, воином и героем, я знал лично».

И дочка тоже не представляла свою жизнь без отца. К моменту этой записи Варе расскажут, что ее папа погиб на войне, но она все равно продолжит писать ему сообщения на телефон, делиться новостями, жаловаться на какие-то детские проблемы… «Ей так проще», – скажет мама ребенка и вдова бойца Ксения. Лакоза продолжал говорить, но теперь с еще большим трудом, периодически опуская лицо в баф, чтобы переждать эмоциональный вал и сдержать слезы, хотя дождь бы их непременно скрыл.

«Я знал его очень мало, но этого хватило, чтобы понять, что это за человек. Потому что человек, который способен отдать свою жизнь за другого, это человек с большой буквы. Я хочу, чтобы ты знала это, всегда помнила об этом и любила его».

Денис Тимофеев, батальонный медик эвакуационной группы 85-й бригады, не мог не обратиться к дочери погибшего контрактника из Приморского края с позывным Рус еще и потому, что и сам частично винил себя в этой трагедии…

Град маленьких гранат от АГС с треском обрушился рядом, но, к счастью, не задел четырех «ангелов», спасавших жизнь человека на передовой. Они лишь пригнулись, припав на колено, опустив на землю носилки с раненым бойцом, но уже через секунды, когда грохот стих, уверенный голос скомандовал им:

– Идем! Идем! Идем! Встали! Встали! Бегом! Две-три минуты у нас есть, бежим!

Это был голос Лакозы, лидера эвакогруппы, работавшей под Клещеевкой. Парни ускорились, перейдя на бег и пытаясь как можно скорее пронести «трехсотого» вдоль той самой железнодорожной насыпи, которая является разделительной полосой между воюющими сторонами и где мы еще недавно сравнительно спокойно ходили пешком. Неожиданно боец, державший носилки спереди, провалился в глубокую лужу почти по колено. Коротко выругался, ведь сейчас промедление на этой тропе смерти подобно. Выбрался кое-как и снова рывок вперед. Но подлая польская мина преградила им путь, громыхнув и рассыпавшись осколками в десяти метрах от бегущей группы. Бойцы со стонами и матом рухнули на землю.

– Кому куда прилетело? – снова раздался уверенный голос Лакозы.

– В бок… в шею…

– Лежи терпи! – скомандовал он первому раненому и бросился к тому, кто шел с носилками впереди. – Остальные встали и тащим!

Молодой боец лежал на спине, держась за шею, и хватал воздух ртом.

– Руку отпусти! – прокричал ему медик, посмотрел на рану и протянул ему бинт. – Х**ня там. Зажми, зажми. Ничего у тебя там нету.

Лакоза оттащил бойца под кусты, чтобы не стать легкой мишенью для противника, ведь ВСУ обязательно пришлет дрон добивать тех, кто не может идти. Эвакогруппа уже скрылась из виду, и медик остался наедине с боевым товарищем.

– Артерия не задета, все нормально, – пытался успокоить раненого солдата Денис Тимофеев и добавил в рацию: – Ветер, ко мне, быстро, у меня носильщик в шею ранен. Я за «аркой дракона» немного, в кустах.

«Трехсотый» не мог вымолвить ни слова, он побледнел, широкого раскрыв застывшие глаза и рот.

– Ты в сознании, нет? Живой? Братан, ну, что ж ты одуплился-то, у тебя же ничего нету… Куда ранило, ты можешь сказать, нет?

«Грудь!» – ясная мысль вдруг пронзила сознание Лакозы.

– Проникающее в грудь, – проговорил он сам себе, словно записав диагноз в воображаемый медицинский протокол, и зажал маленькое отверстие от осколка в теле раненого. – Братан, терпи, у тебя правая сторона. Дыши, легче так, нет? Я тебе дырку зажал, а броник снять не могу.

Оправдывая свой позывной, очень быстро появился фронтовой медик Ветер.

– Он уже сознание потерял, но дышит, дышит нормально, без хрипов, – обратился Лакоза к напарнику. – Гриш, ведь даже не было этого свиста! Это «полька»[11] шестидесятая.

Наконец удалось стянуть с раненого бронежилет. Ветер молча осматривал ранение и параллельно готовил тампон с бинтом.

– Слышь, Гриш, – задумчиво проговорил товарищу Лакоза. – Я на его место хотел встать, Гриш, справа впереди нести носилки…

– Бог бережет, – коротко констатировал Ветер.

Снова взорвалась мина, но, к счастью, вдалеке.

– С-с-суки! – только и добавил Лакоза.

Бойца доставят в госпиталь, но, к сожалению, там он скончается.

Доброволец Рус искренне хотел быть военным. При этом он был уверен, что обязательно вернется домой. Ну, как парень с такой обворожительной улыбкой, которая внушала уверенность в близких даже в самые тяжелые времена, мог не вернуться. Война, конечно, войной, но вроде как именно с ним случиться такого же не могло?.. Так считали.

Мне пришлют фото дочери Руса, там, где она держит букет цветов на свое восьмилетие. Эти цветы от отца. Находясь на СВО, он прислал их курьером и успел поздравить дочку с днем рождения незадолго до своей гибели.

Лакоза понимал, что после смерти солдата остается не только светлая память о нем, но и боль, неизбывная боль родных, однополчан и друзей. А в его случае с Русом еще и комплекс вины. Мол, не хватило знаний, опыта, не сразу снял с «трехсотого» броник и слишком поздно диагностировал тяжелое ранение. С другой стороны, это ведь вообще не гарантировало того, что, идентифицировав рану сразу, он смог бы спасти бойца. Осколок в груди, легком, – это тот случай, когда полевой медик почти бессилен, здесь необходима помощь хирурга. Но Лакоза, он же Денис Тимофеев, мобилизованный из Самары, не стал утешать себя и оправдывать, а стремился обрести больше медицинских навыков и даже организовал на базе одной из донбасских клиник Центр подготовки и обучения бойцов эвакуационных групп, чтобы батальонные медики умели не только оказывать первую медицинскую помощь и доставлять раненых в госпиталь, но и обладать бóльшим спектром знаний, которые спасут жизни многих ребят.

К сожалению, на войне чаще просто нет времени нормально обучаться делу, оттачивать мастерство на полигонах по несколько месяцев, не вступая в бой. А добровольцами-то приходят обычные мужики из гражданской жизни. Значит, для таких экспресс-сроков обучение должно быть иным. Так начал считать Лакоза, для которого гибель Руса стала личной трагедией, переломным моментом, он хотел все исправить и не допустить подобного впредь…

Я попробую вернуться под Клещеевку, чтобы встретиться с Лакозой на передовой, снять о работе полевых медиков репортаж, но Денис ответит: «Дим, если что, к нам на позиции ехать вообще не надо. Наш батальон единственный, кто стоит по ту сторону ж/д на этом участке, и мы уже в полукольце. Там, где ты ходил, там уже прочно сидит противник. И, мало того, он потихоньку нас выдавливает из посадки за „железкой“. Поэтому не думай даже. По крайней мере, до тех пор, пока противника не отбросят обратно за полотно. Но это будет, наверное, нескоро. – И, как истинный ангел, продолжит спасать людей из разных подразделений, продираясь через посадки, иногда обессиленный от обезвоживания».

– Соседи! Дайте воды. Обезвоживание, – обратился медик к бойцу из соседнего 374-го батальона, который подал Денису бутылку с водой. – Я целый, нормально, просто переутомление. Там трехсотых вытаскивали, краем озера, после я уже уперся в бурелом, сюда вышел…

– Ты смотри, там заминировано, туда не лезь, – старый солдат с позывным Истра обвел пальцем пространство в аккурат за сидящим Лакозой.

– Ух, е!.. – только и промолвил Денис. – Я оттуда вышел!

И вот самарец, немного придя в себя, уже спускается в землянку, где стонет очередной раненый после обстрела боец.

– Не бросай меня тут, – жалобно тянет «трехсотый».

– Все, не ной, никто тебя не бросит. Тебя обезболивали? Сейчас тебя обезболим.

– Да, один раз в плечо… – с трудом ответил парень. – Язык… на зубах.

Наверху снова захлопали падающие украинские гранаты. Трых-тых-трых-тых-рр-хххх.

– Ничего страшного, – бросил Денис бойцу, осмотрев его рану.

– Умру я… – снова плаксиво застонал раненый.

– Лежи, заткнись. Все, молчи, не надо ничего говорить. Колю.

– Ааа… Ой, как больно!..

– Терпи, бл*…

– Лакоза, ну, как там, нашел кого-то? – пробурчало в рации.

– Да-да, я нашел тяжелого, с челюстью. Работаем, – ответил медик, не прекращая оказывать помощь.

– Не могууу, – снова подал голос «трехсотый».

– Лежи спокойно! – повысил голос Денис. – У тебя задача сейчас встать и выйти отсюда, е*ачьи уши! Ты меня понял? Если не сможешь, ты останешься здесь, мне пох*й.

Денис Тимофеев в жизни человек интеллигентнейший, тактичный и вежливый, вообще человеколюбивый. В светском общении мата не допускающий. Но, как мы знаем, фронт – это другая реальность. И ситуации передовой часто диктуют иной стиль общения. Переход на мат в этих случаях не слабость. Надо понимать зашкаливающий градус напряженности, полной осознанности, что ты лезешь в пекло. И полевой медик, боец эвакуационной группы, сталкивается с высочайшим риском гибели, как, пожалуй, никто другой. Выезжая за бойцом, он подрывается на минах, сгорает заживо, на него охотятся ВСУ, поджидая, когда он начнет оказывать раненому помощь. И когда он будет эвакуировать «трехсотого», его группу снова будут пытаться убить. Медик не может спрятаться в блиндаже, он не может часами отсиживаться в окопе или «зеленке», пока минует опасность, он вынужден идти на помощь в любой ситуации. Потому тех, кто работает в группах эвакуации, от медиков до водителей, считают людьми с особым крепким стержнем. Не каждый, далеко не каждый боец способен на такую работу. По признанию фронтовиков, многие боятся идти в эвакогруппы. Поэтому там просто нет слабых духом людей. И мат там как часть психологического воздействия, а не злоба или бескультурье. Чаще по отношению к раненому тон ласковый и заботливый, но иногда резкий и даже грубый, как в этот раз. Боец, раненый в челюсть, не на шутку испугался, и даже после доз «обезбола» продолжал капризничать. И только таким суровым стилем медик смог заставить пациента быстро выполнять его указания.

– Ооо… – стонет боец.

– Быстро встал, ноги не болят. Вылазь!

– Ааа… – мешкается «трехсотый» на выходе из землянки.

– У тебя ноги не болят, вылазий, бл*! Давайте, помогайте ему там, – кричит Лакоза боевым товарищам солдата.

Гремят залпы в воздухе, сотрясают землю взрывы прилетов. Гремит и трясется видавшая виды фронтовая скорая. Скачет по колдобинам разбитых дорог, как сани в оленьей упряжке. А внутри и впрямь Санта, только не Клаус, а медик Санта, санинструктор-волонтер.

– Терпи, мой хороший, давай! – подбадривает он раненого. – Давай вот этот бинт, вскрывай его.

И медик дает бинт «трехсотому», чтобы отвлечь его и не дать выйти из сознания. Опыта за три года войны набрался немереного, уже и сам полторы сотни специалистов для эвакуационных групп обучил, подготовил. Это притом, что медик-доброволец – известный питерский бизнесмен Олег Спириденок. А Санта он еще и потому, что с самого начала СВО возил на фронт нужные для бойцов подарки в виде гуманитарной помощи. Даже бронемобиль купил инкассаторский, чтобы безопасно эвакуировать раненых. Но сейчас он вывозит «трехсотого» в легендарной, малокомфортной и более уязвимой, но зато проверенной «буханке», прочь от ЛБС, из Клещеевки прямиком в Артемовск. Кочки, ухабы… Эвакуационную группу и раненого мотыляет и подбрасывает к потолку. Боец с перебитой осколком ногой воет от боли.

– Терпи, родной, – успокаивает его Санта. – Знаю, что больно… Терпи. Только так я тебя довезу. По-другому не смогу…

И он довезет, даже не сомневайтесь. Человек, между прочим, самого Алексея Николаевича Толстого с передовой вывозил! Жаль фото паспорта к книге не приложить, но уж поверьте на слово. Пациентом Санты был полный тезка русского писателя, сапер с позывным Граф, бывший зек с 21-летним стажем отсидки, ушедший на СВО добровольцем с мотивацией «если и погибнуть, то погибнуть Человеком». Толстой сам попросился в саперы, и минировал подходы в двухстах метрах от передовых позиций ВСУ. Достойных людей спасал Санта.

Машина несется, аж ветер в форточках свистит. По ней прицельно работает вражеский миномет. Корректируют огонь, как назло, хорошо. И вот «буханочка» уже практически покинула Клещеевку, но прилежный наводчик ВСУ посылает мину прямо в повозку Санты. В этот миг и он сам, и бойцы, понимают, что, скорее всего, все, это конец! Снаряд падает перед самой мордой машины, звонко бьется металлом об асфальт… и все присутствующие внутри в немом оцепенении смотрят, как мина просто откатывается на обочину дороги. Бог сохранил!

Санта и сам был дважды ранен. И всю эту опасную работу столько лет он делал, будучи гражданским волонтером, не на контракте! Не за деньги. Многочисленные спасенные и боевые командиры из благодарности и уважения к заслугам Олега трижды ходатайствовали о присвоении ему и госнаграды «За спасение погибавших» и ведомственной медали «За помощь в бою», которыми могут быть удостоены именно гражданские лица и гражданский персонал медицинской службы в ВС РФ. И все эти три раза инициатива фронтовиков была отклонена. В «ветеранке» (удостоверение «ветерана боевых действий») ему будет также отказано, несмотря на три года службы на передовой, ранения, ходатайства комбрига и самого командующего группировкой «Бахмут». Минобороны будет неприступно, как сирийская крепость Крак-де-Шевалье. Все из-за гражданского статуса. Армия не любит и не принимает все, что выходит за рамки установленных ею правил. «Все подвиги должны совершаться строго по уставу!»

– Мне не нужны деньги за мои ранения, – потом расскажет Санта, выбравшись в тыл. – Да и награду я хочу получить не ради бравады и льгот. Это важно для памяти будущих поколений. Всегда хотел быть достоин моего деда, участника Великой Отечественной войны, потому что считал его героем, с восхищением смотрел на его мундир в детстве. И я так же хочу, чтобы мои внуки гордились мной, хотели быть похожими на меня. Разве не так поколениям передается любовь к Родине и не так воспитывается патриотизм?

Позже Санта подпишет контракт и поступит на службу в добровольческий батальон, где будет нести службу в прифронтовом госпитале. А пока его «буханка» подъезжает к Бахмуту (Артемовску)…

В то же время в самом городе на глубине 72 метров, на знаменитом бывшем Артемовском заводе шампанских вин, а ныне в подземном госпитале, прозванном на военном сленге Рюмкой, хирург Сергей Кучиц резко требует:

– Все назад!! Вышли из операционной!

Ассистенты быстро уходят от стола, прячась за стену. Врач, облачившись в бронежилет, тактические очки и каску, остается один на один с пациентом и пытается щипцами вытащить из его щеки нечто похожее на самодельный боеприпас. Чуть ранее рентген не прояснил происхождение инородного тела, и бригада начала операцию, но как только на поверхности показался край металлического цилиндра с похожей на нажимной (накольный) капсюль-детонатор деталью, хирург выгнал всех из операционной, продолжая работать с одной мыслью: «С Божьей помощью не взорвется!»

Сергей Кучиц – тот самый человек, который из заместителей главы регионального правительства, плюнув на чиновничью карьеру, ушел добровольцем на фронт, понимая, что как врач принесет стране гораздо больше пользы. И вот он пытается достать то, что может взорваться в любой момент и прикончить и пациента, и его самого. К счастью, предмет оказывается аккумуляторной батарейкой от fpv-дрона, которая впилась в тело бойца после взрыва. Тревога ложная. Но это в этот раз. И нет полного спокойствия даже на недосягаемой для врага глубине. Врачи и там ставят свою жизнь на кон ради спасения другого. Но при этом не думают об этом. Самопожертвование, которое вшито в их профессию. Подвиг, не уступающий тем, что совершают солдаты на ЛБС.

А чего стоит только та редчайшая для военно-полевой хирургии операция, когда хирурги Николай Погосов и все тот же Сергей Кучиц извлекли осколок из полости РАБОТАЮЩЕГО сердца бойца, находясь при этом почти на самой передовой! Это настоящее искусство. И это в отсутствие сложной диагностической техники, без аппарата искусственного кровообращения. Врачи магнитом пытались достать фрагмент кассетного снаряда в живом пульсирующем сердце. Счет шел на минуты и даже секунды.

– В любой момент этот осколок мог сместиться, – объяснял мне уже потом Сергей Кучиц, – улететь с током крови, и пациент мог бы погибнуть от тромбоэмболии легочных артерий. Риск запредельный, и такого пациента нельзя транспортировать. Любая кочка – и боец умирает в машине, не доехав до госпиталя. Вот потому некоторые военные хирурги отваживаются сами выезжать к передовой. Только так можно спасти раненого в сердце.

Решения во время операции принимаются почти рефлекторно, на основе широкого опыта. К тому же врачи действуют так филигранно, что это просто завораживает. Их движения – это не просто отточенные действия. Нет, хирурги Погосов и Кучиц при этом подстраиваются под ритм бьющегося сердца! Сердце дирижирует их действиями. Шипцы, магнит и… вот он, осколок!

– Выскочил! Он на магните! – переговариваются между собой врачи, добившиеся сложнейшего результата. – Да, затягивай, Сережа!

Темный осколочек, всего каких-то 5 миллиметров. 5 миллиметров между жизнью и смертью. Благодаря этой экстренной операции у бойца теперь впереди долгая жизнь.

– Военно-полевая хирургия – это экстремальная хирургия, это хирургия отчаяния, – говорит мне Сергей Сергеевич. – Это то, что называют медицинским спецназом. Мы должны прилагать все мыслимые и немыслимые, иногда за гранью понимания усилия для спасения наших раненых пациентов.

Настоящий хирург не может быть равнодушен к пациенту. Я узнаю это от своей любимой Мариты, которая сама врач, и мы вместе пишем этот репортаж для телевидения.

– Оперируя, – говорит она. – Врач испытывает к человеку живые чувства, хоть этого и не показывает. Можно сказать, становится ангелом-хранителем воина, оберегая его жизнь все то время, когда боец находится на грани.

– То, чего не было у нас ни в Первую, ни во Вторую мировую войну, – добавляет Николай Погосов. – Сегодня мы можем очень тяжелых пациентов вывозить почти с самой передовой и уже на всех этапах эвакуации оказывать высококвалифицированную помощь.

Хирургия войны пишется кровью наших бойцов, и врачи также по-своему воюют за Родину. Парадокс, но с каждой войной совершенствуя медицинскую науку и спасая все больше и больше жизней.

А зачастую важнее не просто спасти жизнь бойца, а сделать это так, чтобы он смог жить полноценно и счастливо. Например, наш военный подорвался на мине и был крайне тяжело ранен. Оторвало стопу, а крупными осколками изрешетило его бедра, колени, повредило артерию. И в то мгновение судьба человека повисла на волоске. Нужно было «перейти Рубикон», но ценнее всего было то, КАК его перейти. Тут важно каждое движение.

Сначала сам раненый, находящийся в состоянии травматического шока, и его товарищи быстро и правильно накладывают турникет, останавливая кровопотерю, тем самым спасая бойцу жизнь, но пока не ее качество. А затем уже подоспевшие военные фельдшеры из эвакогруппы, оценив уровень ранения артерии, перенакладывают турникет на верхнюю треть голени, чем избегают для парня ампутацию ноги по колено. Всего лишь на другую треть и это меняет все! В итоге грамотные действия людей на «передке» позволят раненому уже через полгода бегать на протезе и даже играть в футбол!

– Бывают, конечно, и комичные случаи, – рассказывает Сергей Кучиц. – На днях к нам поступил пленный оппонент с осколочными ранениями мягких тканей конечностей. При рентгенографии органов грудной клетки у него в правом легком была обнаружена… швейная игла! Несчастный поведал врачам, что был насильно мобилизован и не хотел идти в бой, поэтому, по совету «опытных товарищей» пару недель назад засунул себе в грудь иголку, чтобы его комиссовали. Однако командование ВСУ слушать его не захотело и все равно отправило на штурм, где его, раненого, и подобрали наши ребята. И не важно, что он враг. Мы, военные медики, оказываем помощь всем нуждающимся. Это наше кредо, и это не обсуждается. Таков путь…

Причем у хороших военных хирургов и слово является лекарством. Боевое ранение бойца должно восприниматься врачом не просто как хирургическая, но и как психическая травма. И все это при взаимодействии с личностными характеристиками человека.

– В передовые медицинские группы пациенты часто поступают сразу с «передка» и редко задерживаются дольше нескольких часов, – объясняет Сергей Кучиц. – Но все же в работе с ранеными мы стараемся применять основные принципы ранней психокоррекции. Это и организация безопасного и элементарного комфорта для отдыха и гигиены раненых, и обезболивание, и само лечение, обеспечение едой и питьем, чистой одеждой, вниманием персонала. Все это позволяет значительно снизить влияние боевых стрессоров.

Если расшифровать на обывательский язык: общаться с больным в больнице нужно доброжелательно, не бояться обсуждать с ним его травму, при этом включать логичные аргументы и разъяснять сложные вещи простым языком. И все, в большинстве случаев это ведет к тому, что психическое равновесие пациентов восстанавливается.

– Мы не психологи, – оговаривается врач. – Но надеемся, что наша работа повысит эффективность дальнейшей медицинской и социально-психологической реабилитации участников боевых действий.

Ах, если бы вы знали, как непроста эта послевоенная реабилитация фронтовиков!.. Хотя ведь уже многие российские семьи с этим столкнулись… Об этом еще напишут книги, сделают множество исследований и вскоре, уверен, снимут хорошие драматические фильмы. Снимут, но не сегодня. После нашей победы. Поклон врачам, которые уже сейчас работают с нашими бойцами. И работают с умом и любовью. Потому что любить – это когда сердце за каждого из пациентов болит, а не просто «зашил и выписал»…

Боятся ли военные медики? Да. Что такое страх для них? Я прямо задал этот вопрос моему знакомому Сане Падре, тому самому батальонному медику, чью проблему я озвучил на встрече Владимиру Путину. На тот момент Падре, вытащивший с того света 70 человек и получивший четыре контузии, как и множество других бойцов его воинской части, не могли получить статус участника боевых действий. Президент, который, как я имел возможность наблюдать в разных ситуациях, вообще всегда очень близко к сердцу принимающий проблемы бойцов, тогда сразу признал несправедливость и в итоге исправил ситуацию не только для медика, но и для всех остальных его сослуживцев. Падре, кстати, за свои подвиги потом еще и орден Мужества получил. И было за что. Поэтому я и обратился с этим вопросом к нему как человеку опытному. В чем страх бойца эвакуационной группы?

– Это не боязнь погибнуть, – рассуждал Падре уставшим голосом, ведь шло наше наступление на Харьковскую область, и он почти не спал, слишком много раненых, поток «трехсотых» без перерыва, какой тут отдых. – Это боязнь погибнуть бездумно, без пользы, непонятно за что, непонятно как и непонятно по чьей ошибке. Ведь любая смерть – это чья-то ошибка. Когда идешь за раненым, ты понимаешь, что это, блин, мужик с большой буквы, и потому, какой бы страх ни был, ты уверен, что это тот человек, который достоин жить.

И ты идешь. Страшно, да, страшно. Ты пытаешься взвесить все риски. Где-то мина может быть, где-то дрон. Если там ночь, то это «Баба-яга». Вдруг летит к вам, чтобы что-то сбросить. Вдруг там снайпер где-то засел или еще что-то.

Страх – это неопределенность и нехватка информации, нехватка опыта, нехватка знаний. И чем больше человек со страхом сталкивается, тем больше он с ним борется. Страх не перебарывается, он всегда есть. Это боязнь, что безграмотный командир отправит ребят без разведки, без прикрытия. Страх – это боязнь что-то не сделать, не выполнить, не спасти, ну, или глупо помереть, просто встав и поймав случайный осколок, не предназначавшийся тебе. Попадает маленький какой-нибудь в брюшную аорту, когда человека уже практически никак не спасешь на поле боя, и все.

Братство боевое – тоже страх. Потому что когда с людьми из одной чашки пьешь, а потом ты видишь, как товарищ погибает у тебя на глазах, ты испытываешь шок от того, что случилось. Ты понимаешь, что это война, и понимаешь, что не одернул его, не прикрыл. Вот этот страх. Страх не спасти человека.

Для нас, медиков, самый большой страх – это так называемые говорящие трупы. Может, лучше это другими эпитетами описать, но не могу сейчас придумать. Извини… Уставший, не спал почти неделю. Это когда человек… Ну, ты к нему прибегаешь, либо тебе его приносят, и он с тобой говорит, приглашает на свою будущую свадьбу. А ты понимаешь, что это живой труп, что он уже «вытекший». И что бы ты ни делал, шанс, что он выживет, – 1 %. Но ты все равно это делаешь, с надеждой. Эта надежда где-то в глубине души у тебя есть. Понимаешь, бесишься, злишься и отправляешь человека в госпиталь. И думаешь, может, он выживет. Но в 99 % случаев это не так.

Когда сообщают «200», погиб, ты весь сникаешь. И эти случаи, как скелеты в шкафу, они остаются на всю жизнь. Это у меня срочник фельдшером на скорой помощи работал. Он тоже пережил это, он это понимает. И даже заходил ко мне несколько раз проговаривать вот эти моменты, чтобы как-то успокоиться.

Страх – это когда ты что-то не можешь сделать, вернуть. Вот сделать бы по-другому! Не по этой тропе людей отправить, а по другой.

Страх – это когда сапер прошел, но идет группа и подрывается на мине. А сапер думает: «Ну, как! Где я что пропустил?»

Страх, когда ты вытаскиваешь сапера, он подорвался, причем глупо, споткнувшись на ветках, не понимая, как это вообще произошло. Вот из-за такой ерундовой оплошности потерял ногу… Но лежит и говорит: «А как же ребята, как? У них же сейчас вот-вот наступление, а там еще мины…»

Страх – это когда ты едешь на эвакуацию на большой скорости и подрываешься на мине, хотя ты ее видишь за секунду до, замаскированную под какую-нибудь хрень.

Страх – это наши ошибки. Если ты, допустим, опытный, но что-то не до конца рассказал новичкам, что-то не показал, не проверил, не перепроверил. Это ответственность! Особенно когда ты командир отделения, командир взвода, ротный и чему-то не научил. И много еще «когда» и «что-то». Вот это страх.

Идешь туда, там боевое братство. Где-то ты подскажешь, где-то тебе подскажут. И ты возвращаешься после ранений на фронт, чтобы на твоих ошибках люди не потеряли жизнь, не потеряли смысл жить. И жили, наслаждались миром дольше. Какие бы сложные ситуации ни были, но ты возвращаешься, чтобы поддержать, подставить свое плечо. Потому что, как я говорил, если не мы, то кто?

И вот здесь у нас собираются люди с большой буквы. Какое бы у них прошлое ни было, они становятся здесь людьми, которые тебя не подведут, не бросят. И те, которые пришли после госпиталей, даже с небольшими ранениями, они знают, что это такое, знают, что такое бой. И когда там даже какой-то там редиска морковный «большезвездный» приезжает, важный, и узнает, что ты боевой, то к тебе немножко другое отношение.

Они понимают, что ты что-то знаешь, что-то умеешь. Ну, и где-то помогают даже. И все строится уже на людях. Все меняется, и меняется к лучшему.

К чему все это приведет, как оно все будет и когда, мы точно не знаем. А некоторые из нас уже и не узнают, разве что, наблюдая за этим с небес.

28 февраля погиб Лакоза, Денис Тимофеев, медик и настоящий герой. Был ранен тремя осколками в руку, но перебинтовал себя и пошел выводить других раненых на точку эвакуации. Вражеский снаряд прилетел в уже отъезжавшую машину, и Денис погиб, спасая жизни других.

Я открыл нашу с ним переписку: там много голосовых сообщений. Его голос, который всегда дарил тепло и обнадеживал, все еще звучит в голове. Бывает, что когда долго не слышишь человека, который никогда не был таким уж близким, то его голос начинает стираться из памяти. А тут даже спустя годы не забывается. И это стихотворение, которое он написал на фронте, теперь всегда звучит неповторимым голосом Лакозы: