На протяжении веков среди жителей близлежащих земель появлялись и исчезали различные легенды, мифы и предания, отражающие верования, исторические события и культурные особенности. Истории передавались из поколения в поколение, формируя уникальную культурную наследственность региона и укрепляя связь между людьми.

В древних китайских источниках предков корейского народа относили к племенам «восточные иноземцы» – дун-и. Более подробные сведения о них можно найти в династийных китайских историях начала нашей эры – «Хоу Хань шу» («История поздней династии Хань») и «Сань-го чжи» («Описание трех государств»). Наиболее же интересные предания о племенах, населявших Корейский полуостров, содержатся в книгах «Сань-го чжи» – «Дун-и чжуань» («Описание восточных варваров»), основанных на информации, полученной китайцами после похода вэйского полководца Гуаньцю Цзяня на Когурё. Считается, что полко[22]водец прошел через весь Корейский полуостров до самого Японского моря.

Описание корейских племен в «Сань-го чжи» в первую очередь касается периода трех государств – Когурё, Пэкче и Силла. Причем в записях о корейских племенах Чэнь Шоу характеризует их по-разному. К примеру, о народе пуё встречаются следующие упоминания: «Люди здесь рослые, характером смелые, вежливые и радушные, не совершают набегов и грабежей». В исторических хрониках династии Вэй «Вэй люэ» страна племени пуё также описывалась в позитивном ключе: [23]«Очень богатая страна, так как с давних времен не подвергалась разрушениям». Главенствующей верой назван культ Неба и Небесного владыки, которому перед важными событиями приносили жертвы. В Когурё, к примеру, помимо Неба поклонялись звездам и духам предков, а также совершали жертвоприношения в их честь.

При этом в описании народа царства Когурё можно увидеть иную характеристику: «Характер у этих людей вспыльчивый, и они склонны к разбойным набегам. Храбры и одарены силой, искусны в боях… Люди этой страны любят песни и танцы, поэтому до поздней ночи в селениях центра страны собираются толпами мужчины и женщины… Обычаи их развратны» [5].

Так как основатели и первые правители трех государств – потомки Неба, в записях «Сань-го чжи» встречаются упоминания жестокого обычая, который, по-видимому, распространился от народа пуё: «По старинному обычаю, если случались наводнения, засуха или не созревали хлеба, вину возлагали на вана [правителя], которому предлагали или немедленно отречься, или покончить с собой. Для похорон вана использовали яшмовый гроб» [5].

Помимо обрядов погребения, жертвоприношения и описаний экономического и социального устройства древних корейских государств, в «Сань-го чжи» содержатся любопытные упоминания островов из восточных пределов Окчо.[24]

Об одном из них рассказывает старый рыбак, который однажды отправился в море и попал в шторм. Часами ветер носил лодку по волнам, пока наконец не выбросил рыбаков к острову, где проживали люди, говорившие на неизвестном языке. Поклонялось племя морскому божеству и раз в год приносило человеческую жертву – девушку.[25]

Занимательная легенда находится в обширных географических сводках Китая, относящихся к XVII–XVIII векам, – «Дай цин и тун чжи». Там упоминается остров посреди моря, на котором проживали только женщины, и мужчин они никогда не знали. Женщины носили легкую одежду с длинными рукавами и без страха пересекали море.

Любопытно, что все эти неизведанные племена и острова из записей Чэнь Шоу находились именно посреди моря к востоку от Окчо.

Фантазии на тему отдельных самостоятельных государств, в которых царствовали и проживали исключительно женщины, встречаются как на Западе, так и на Востоке. При этом в древнейших первоисточниках существуют записи, подтверждающие существование воинственных женщин, образующих поселения. Пожалуй, самый популярный и распространенный образ – древнегреческие амазонки, племя прекрасных воительниц, происходящих от союза бога Ареса и Гармонии. Также существуют записи античного историка времен правления Цезаря – «География». Страбон подробно описал в них обычаи германского племени кимвров, с которыми амазонки часто враждовали. Особенно историка поразил образ суровых женщин, сражавшихся наравне с мужчинами и наводивших ужас на греков.[26]

Древний очаг легенд и мифов об «амазонках» среди стран Восточной Азии – Китай. Именно благодаря китайским записям «Хоу Хань шу» до нас дошла информация о «стране женщин» то ли на юге, то ли на востоке от Китая. Благодаря этому можно предположить, что речь идет о Корейском полуострове (он лежит к востоку от Китая). Самое раннее упоминание о царстве женщин гласит: «Рассказывают, что в океане [речь идет о северо-восточной части Тихого океана] находится страна, где обитают только женщины и совершенно нет мужчин. В этой стране имеется чудесный источник: лишь только женщина в него посмотрит, она рожает»[27].

Более подробный источник – рассказ буддийского бонзы Хуэй Шеня, который вернулся в Китай из путешествия в 499 году и среди прочего рассказал о чудесной стране [28]Фу-санг на Востоке. Рассказ зафиксирован в анналах «Нань ши»: «На расстоянии свыше 1000 ли к востоку от Фу-санг находится Нюй го (“царство женщин”). Эти женщины имеют правильное телосложение и белую кожу, но их тело покрыто волосами, а волосы на голове так длинны, что ниспадают до земли. Во втором или третьем месяце года они купаются в реке и от этого беременеют, а в шестом или седьмом месяце рожают. У этих женщин нет грудей, но имеются волосы на спине; некоторые из этих волос – белые и содержат жидкость, которой они кормят детей. Завидев мужчин, эти женщины в ужасе убегают, потому что ненавидят какое-либо общение с мужчинами»[29][30].

Китайские версии амазонской легенды проникли и в корейскую культуру, что отразилось в литературе, к примеру в романе «Хроники Небесного государя», где вымышленный правитель государства воевал с царством женщин, что располагалось посреди Восточного моря. Интересно, что и в этом случае страна женщин лежит на востоке.

Помимо описаний страны воинственных женщин, встречаются сюжеты, рассказывающие о стране бессмертных и людях, что живут бок о бок с тиграми. Упоминания о бессмертном крае и его обитателях можно найти, к примеру, в сборнике «Простые рассказы из Страны зеленых гор». В одном из рассказов неизвестного автора, «Выдал замуж пятерых девиц», встречается упоминание господина-учителя Ун Су из старинной деревушки Чучжин. Описывали его как человека со странностями: Ун Су построил маленький дом, крытый соломой, выращивал хризантемы, а в пруду неподалеку разводил лотосы. Господин Ун Су любил природу: кормил оленей банановыми листьями и приручал журавлей.

Ун Су жил один: читал труды Чжуан-цзы, любовался закатом и горами и наслаждался дуновениями ветра. Люди верили, что, покинув суетный мир, человек может попасть в совершенно иное место – бессмертный край, отличающийся от нашего мира. Поговаривали, что господину Ун Су удалось посетить тот край, откуда он принес семена необыкновенного бамбука.[31]

В научной среде принято считать, что концепция бессмертия проникла на Корейский полуостров вместе с философией даосизма. Китай, несомненно, оказал значительное влияние на развитие культуры и философии древних корейских племен, что отразилось на разнообразии даосских идей в фольклоре и культуре в целом. Вопреки же этому факту концепция бессмертия бытовала на полуострове еще до распространения даосизма или конфуцианства, то есть до периода Троецарствия.

Корейская концепция бессмертия, существовавшая на корейском полуострове до эпохи Трех государств (т. е. до VII век н. э.) характеризуется термином сондо – первый слог 선 (仙) означает «небожитель», а второй – 도 (道), «путь». В основе понятия лежит сюжет о мифологическом правителе Тангуне, которого описывают то как бессмертного, то как долгожителя. Ряд корейских ученых (к примеру, Им Чхэу) предполагает, что Тангун в течение жизни накапливал энергию и силу от добрых и благородных дел, а после ушел в горы и стал бессмертным. Подобная концепция соответствует даосской философии (путь Дао), хотя корейские ученые настаивают на независимости развития идеи бессмертия. Отрицать же схожесть китайской и корейской концепций невозможно, учитывая многовековую связь между народами.[33]

В «Сань-го чжи» корейские племена назывались «благородными», что подтверждает представления китайцев о Корейском полуострове преимущественно как о земле высоконравственных людей. В записях знаменитого писателя и поэта Чжан Хуа «Естественная история» («Бо У Чжи») жителям полуострова, помимо добродушия, вежливости и благородства, приписывают наличие в услужении свирепых зверей – тигров. Это соотносится с тем, что Корею часто называют [34]Страной тигра – на полуострове всегда обитало множество этих хищников.

Первые упоминания о тигре связаны с мифом о Тангуне, но первобытные образы встречались уже на петроглифах или пещерных фресках. Одно из древнейших изображений хищника на территории Корейского полуострова относится к периоду неолита и находится в городе Ульсан (петроглиф Пангудэ). Множество изображений тигра связано с большой популяцией этого хищника на территории полуострова и с традицией охоты на него. Стоит понимать, что в мифологическом сознании древнего человека животные, особенно хищники, выступали в качестве образа, на основе которого выстраивались сюжетные тропы и образы.[35]

В Восточной Азии образы животных дали начало полноценному мифологическому коду: каждый зооморфный элемент нес в себе символические описания или объединял некоторые сферы бытия человека. Изображение животного могло передавать сторону света, цвет, стихию, время года, созвездие, металл или соотноситься с конкретным божеством. [7]

Пожалуй, главным примером можно считать китайскую мифологию, в традиции которой белый тигр – Бай-Ху, или Бо-Ху, – олицетворял собой Запад, символизировал загробный мир и ассоциировался с осенью и обладательницей рецепта снадобья бессмертия Си-ван-му.

В эпоху Чосон на тигров охотились на государственном уровне – хищники спускались с гор к деревням и вредили местным жителям. Успешная охота и демонстрация навыков могла обеспечить охотнику положение в обществе и народную славу. Отсюда – множество фольклорных сюжетов с участием тигра, где хищник играл роль горного божества или же добычи, которой суждено стать трофеем героя истории.

Следует отметить, что в корейской традиционной культуре тигр – священное существо, обладающее сверхъестественными силами. Этот полосатый хищник также часто встречается в религиозных верованиях различных регионов Кореи как священный символ. Охота на такого сильного зверя была значительно сложнее, чем на других животных, поэтому к нему относились с уважением. Почитание сохранилось даже после перехода от народного хозяйства к современному обществу. В эпоху народного хозяйства люди боялись тигра, поскольку он заходил в сёла и охотился на домашних животных. Приручить крупного хищника в представлении людей было невозможно, и он оставался символом необузданной силы.

С образом тигра в корейском фольклоре связано появление кошек и множество историй о горных божествах. Отдельно среди сказок можно выделить сюжет о Белом Тигре, лисе и волке – аллюзии на императора и его подданных (подробнее обо всех сюжетах поговорим в Главе 6 «Сверхъестественные животные»).

Тот факт, что Корею называли Страной тигра, свидетельствует не только о популяции хищников на полуострове, но и о высокой нравственности и духовной силе народа. В глазах китайцев это значило, что корейцы смогли обуздать дикого зверя, превратив его из опасного хищника в символ внутренней мощи и духовной устойчивости. Представление о том, что корейцам служат тигры, отражает моральные принципы народа: уважение к силе, понимание природы и способность пребывать в гармонии со стихией. Это символизирует не столько физическую силу, сколько добродетель, мудрость и умение жить в согласии с миром.

В Корее с фигурой тигра ассоциировался образ одного из горных духов – хозяина гор Сансин. Наибольшее распространение сюжеты с его участием получили на материковой части Корейского полуострова, что объясняется расположением гор и мест обитания хищника. [7]

Помимо тигров, с жителями Корейского полуострова также ассоциировался образ дракона. Как и тигр, дракон символизировал конкретную стихию и возглавлял пласт водных духов – мульквисинов. В отличие от западных собратьев, в корейской мифологии драконы символизируют не разрушительный огонь, а водную стихию. Местами их обитания считались водоемы: реки, озера, горные пруды и моря. Корейские драконы похожи на китайских: их изображают без крыльев, с длинной бородой – символом мудрости, а также с 81 чешуйкой на спине. Королем драконов считался Ёнван, или Ёнсин, живущий под водой во дворце. Среди духов мульквисинов Ёнсин занимал такое же место, как Сансин – среди тигров. По происхождению же корейский дракон столь же древний, сколь китайский дракон Лун-ван. [8][36]

Древнюю Корею можно назвать царством драконов. Они являются стражами морей: Восточного, Западного, Южного и Северного. Вместе с супругами, детьми и подданными драконы живут в подводном царстве и изредка взаимодействуют с людьми. При этом в легендах описаны случаи, когда драконы приглашали в подводное царство жителей с поверхности и легендарных героев.

Культ дракона распространен среди народов с древности: известно, что с периода Троецарствия дракон – тотем многих племен. Значительному количеству мифических правителей приписывалось родство со сверхъестественными духами вод. В «Самгук юса» приводится история «Юноша Чхоён и монастырь Манхэ-са» – о том, как дракон Восточного моря отдал в благодарность за храм государю Силла одного из семерых сыновей – Чхоёна.

Однажды великий государь Хонган-тэван (875–886) отправился на прогулку к заливу Кэунпхо, но, когда он собрался обратно в столицу, дорогу вдруг заволок густой туман. Небо потемнело, и процессия императора сбилась с пути. Хонган-тэван расспросил у советников о причинах такой неудачи. Чиновники посоветовались и пришли к заключению: то проделки дракона – хранителя Восточного моря (Японского моря). Чтобы заслужить его милость, следовало совершить доброе дело.

Тогда государь решил возвести в честь дракона буддийский храм. Стоило отдать приказ, как туман рассеялся, а облака растаяли, очистив небо. Дракон Восточного моря так обрадовался, что предстал перед ваном во главе процессии из семерых сыновей. Станцевав и исполнив мелодию, дракон повелел одному из сыновей отправиться за экипажем императора и помочь ему в делах правления. Чтобы привязать драконьего потомка к земным делам, император даровал ему звание чиновника девятого ранга – кыпкана и женил на прекрасной девушке.

Однажды дух поветрия (лихорадки) увидел супругу Чхоёна и возжелал ее. Превратившись в человека, он тайно разделил с ней ложе. Возвращаясь домой, Чхоён увидел двух людей в спальне. Отринув злые помыслы, он пропел магическую песню и удалился как можно дальше от дома, чтобы не поддаваться ярости.

Когда дух лихорадки предстал перед Чхоёном, то коленопреклоненно выразил почтение. Духа восхитила и растрогала реакция потомка дракона, за что он поклялся «ныне и впредь», увидев изображение Чхоёна, не входить в помещение под его защитой и не трогать молящихся ему людей. С тех пор изображение Чхоёна используют в качестве оберега, способного отвадить беду и привлечь удачу. [2]

Помимо легенды о Чхоёне, в корейской мифологии описана история женщины, проживавшей на берегу пруда на юге от столицы Пэкче, – матери тридцатого правителя государства Му-вана (600–641). По легенде, женщина зачала от духа-дракона, жившего в пруду. Вскоре от их связи на свет появился мальчик – его детским именем было Содон («Ямсовый отрок»), так как с детства он копал дикий ямс и продавал его, тем самым обеспечив безбедную жизнь себе и матери.[37]

Однажды Содон услышал о царевне Сонхва – дочери силлаского правителя Чинпхён-вана. О ее красоте и очаровании ходило столько слухов, что Содон решил отправиться в Силла и увидеть ее воочию. Каждому отроку на пути Содон давал ямс, чем заслужил всеобщую любовь. Вскоре по всему государству Силла отроки распевали песню о тайном замужестве Сонхва и Содона. Когда весть дошла до дворца, император решил сослать дочь в далекие края. Перед отбытием царица одарила дочь золотом, и та отправилась в путь.

Когда Сонхва была в пути к месту изгнания, на пути ее возник странник – то был Содон. Предложив ей помощь и компанию, Содон стал ее спутником в путешествии и вскоре вступил с ней в связь. Узнав его имя, царевна удивленно воскликнула, ведь вспомнила слова песни отроков. Став супругами, Содон и Сонхва прибыли в Пэкче, где вскоре ступили на престол и стали править государством. Уважение и любовь правителя Силла Содон завоевал посредством золота: оказалось, драгоценный металл «лежит кучами, словно глина или грязь» на территории Пэкче. Тогда Сонхва попросила мужа отправить золото ее отцу, что Содон и сделал. Когда посреди дворца Силла оказалась гора золота, Чинпхён-ван стал почитать своего зятя. [2]

Драконы часто являлись путникам, монахам или правителям, чтобы передать послание богов, помочь наставлением или пророчеством в решении проблемы. Ни в одной другой стране Восточной Азии образ дракона так часто не фигурирует в фольклоре и исторических первоисточниках, как на Корейском полуострове. В сюжете о путешествии Чачжан-попса в западные земли мы узнаем, что монах повстречал бодхисаттву Манджушри и получил от него наставление для своей страны. В то время в Силла правила государыня Сондок-ван (632–647) – мудрая и добродетельная, она не была могущественной, из-за чего страна подвергалась постоянным набегам.

Сондок, или Великая королева Сондок, – первая в истории Кореи царствующая женщина. Полулегендарная правительница древнего государства Силла и старшая сестра принцессы Сонхва – той самой красавицы, которая стала женой полулегендарного правителя Пэкче – Му-вана. Сондок-ван стала популярным образом корейского фольклора благодаря добродетели, заботе о бедняках и покровительству буддизму.

Когда Чачжан возвращался из Китая в Силла, ему встретился дух в облике человека, который оказался отцом дракона – защитника монастыря Хваннён-са. Дух поведал монаху о том, что если в монастыре возведут девятиярусную пагоду, то его сын укрепит власть государыни Сондок-ван, а воинственные соседи прекратят терзать ее народ. Если же в придачу в Силла возведут на берегу столицы монастырь в его честь, дракон воздаст всей стране добром.

Стоило Чачжан передать государыне весть от духов, Сондок-ван послала за лучшим зодчим, и началось строительство пагоды. В «Самгук юса» сказано: «Как только воздвигли пагоду, небо и земля преисполнились благополучия, а три государства Хан стали одним целым». Первый ярус пагоды спасал от нападения со стороны Японии, второй – от нападения Китая, третий – от У-Юэ, четвертый – от Тханна (остров Чечжудо), пятый – от Инъю, шестой – от мохэ, седьмой – от киданей, восьмой – от чжур и ди, а девятый – от нападения йе и мэк (северные племена). В будущем пагода не раз подвергалась разрушениям: судя по записям «Самгук юса», в пагоду пять раз попадала молния, но каждый раз ее отстраивали вновь. Пагода и статуя Будды окончательно были утеряны в XIII веке во время пожара, организованного, судя по всему, со стороны царства Сишань.[38][39]

Можно заключить, что образ дракона – символ защиты и благополучия для корейского народа. Этот мифологический образ подчеркивает важность гармонии между человеком и миром, а также уважения к высшим силам. В мире корейской мифологии драконы были и остаются могущественными образами, воплощающими стихийность и божественную волю на земле. По этой причине драконы часто встречаются в сюжетах о правителях, монахах и легендарных героях. Так в сюжетах подчеркивалась идея силы духовной мудрости: истинное благополучие и счастье достигаются путем баланса между физическим и духовным.

Помимо легенд о племенах женщин и острове, где проживают бессмертные люди, окруженные тиграми и драконами, можно отыскать истории, в основе сюжетов которых лежат сказания о таинственном полуострове и его жителях. Множество мифологических представлений о Корейском полуострове у других народов сложилось под влиянием территориальных особенностей местности, а также фауны и уникального религиозного синкретизма. Записи об островах, населенных исключительно женщинами, появляются в анналах многих стран мира. Подобные легенды отражают универсальную человеческую фантазию об изолированных и порой фантастических обществах, где царит особая культура и обычаи или даже существуют уникальные локальные божества.[40]