Мы возвращаемся в 1495 год. Воодушевленный великим делом реформы, Савонарола продолжает утверждать себя как пророка и визионера. 1 апреля в проповеди на книгу Иова он поведал прихожанам о своем вознесении в рай, где он преподнес Пресвятой Деве золотой венец от флорентийцев и испросил у нее пророчества; все услышанное (о преуспевании и обогащении города, названного Новым Иерусалимом, о поддержке Богоматерью союза с французами и т. п.) он возвестил не только устно, но и печатно. Вот доступные фрагменты (к сожалению, не политические, которые и представляли бы особый интерес):

«“Все милости, – возвестила Богоматерь, – обещанные Богом, будут дарованы, то есть Флоренция будет болеe могущественна, славна и богата, чем когда-либо, прострет она крылья свои, как никогда еще не бывало, и даже более, чем многие о том думают; она возвратит себе все, что потеряла, а также и то, что когда-либо потеряет. Приобретет она и то, чего никогда не имела. Горе ее подданным, которые возмутятся против нее, ибо за это они будут жестоко наказаны. Четыре года тому назад пизанцам было открыто в том же пророческом озарении, в каком Господь дает возвещать тебе и это, что в будущих смутах, как раз ныне наступивших, они попробуют взбунтоваться, и что в этом будет их гибель. Это так и будет”. Тогда я сказал: “Не почтите, Мадонна, за дерзость, если для того, чтобы лучше удовлетворить тех, кто меня послал, я спрошу вас поподробнее. Я желал бы знать, постигнут ли сначала город наш бедствия, а потом уже наступят эти счастливые дни?” Она ответила: “Сын мой, ты уже много лет тому назад предсказал обновлениe церкви, которое, без всякого сомнения, и будет скоро. Ты предвозвестил, по внушению от Духа Святого, обращение неверных, то есть турок, арабов и других, и это будет скоро, так что многие, живущие ныне на свете, увидят это.

Но как ты и предсказывал, это обновление и утешение церкви не может произойти без великой смуты и кровавых столкновений, особенно в Италии. Последняя именно и есть причина всех этих зол вследствие роскоши, гордости и других бесчисленных и неудобосказуемых грехов ее верховных вождей. Ты, однако, не должен почитать за несчастие, если твой город, Флоренция, и твоих детей постигнут какие-либо 6едствия, ибо она будет наказана менее, чем пpoчиe города”.

С этими словами Она протянула руку и дала ангелу моему большой шар или глобус, на котором была изображена вся Италия. Тот, взяв его, открыл, и я увидел Италию в смутах, как равно смятенными же я видел и многие большиe города ее, одержимые величайшими бедствиями, которых я не могу здесь назвать, потому что мне это не разрешено. Некоторые из этих городов если и не терпели бед извне и не терпели от войны, были раздираемы внутренними распрями. Видел я также и город Флоренцию бедствующим, но не так, как другие города. – Затем Она вновь протянула руку и дала мне другой шар или глобус, маленький, на котором были написаны первые Ее слова, которые мы привели выше. Когда я открыл этот шар, я увидел Флоренцию, всю в лилиях, вившихся по неровностям стен, протягивающихся отовсюду на длинных стеблях. А ангелы, паря над стенами вокруг города, глядели на них. Порадовавшись этому, я сказал: “Мадонна, хорошо было бы, мне кажется, если бы маленькие лилии соединились с большими, которые теперь только начинают распускаться”. На это Она ничего не ответила. Затем сказала: “Сын мой, если бы соседи флорентийского народа, которые с удовольствием смотрят на зло, терзающее город, знали, какие беды постигнут их, они не радовались бы несчастиям других, а скорее оплакивали бы себя самих, ибо на них придут еще большие несчастия, чем на Флоренцию”.

Тогда я ответил: “Достославная Жена, хотя я прах и пыль, но скажу еще одно слово. Если народ спросит меня: что же, эти обещания безусловны, то есть они исполнятся во всяком случае, или же осуществление их будет зависеть от исполнения тех или других условий, – что я должен отвечать?” Она сказала: “Сын мой, знай, что они безусловны и что так будет во всяком случае, ибо Бог непременно изыщет необходимые средства, чтобы обещанные милости имели место”. И прибавила: “Скажи маловерным флорентийским гражданам, которые не хотят ничему верить, пока сами не увидят того собственными глазами, что все это случится непременно и что ни одна йота не останется без исполнения. Пусть же злые и развратные флорентийские люди поступают дурно, сколько только они хотят и могут, ибо они все равно не в состоянии воспрепятствовать распространению того добра, к которому они не будут причастны, но будут наказаны Богом, если не раскаются. И… тем больше они будут иметь бед, чем меньше будут делать добра, чем меньше будут соблюдать добрые законы и наказывать людей нечестивых, распущенных, богохульников, игроков и преданных неудобоназываемому противоестественному пороку, чем меньше будут очищать город от подонков общества, являющихся причиной всех смут, чем меньше будут жить как истинные христиане, чем меньше будут почитать добродетель и преследовать пороки, и наоборот”. Тогда я ответил: “Не почтите за дерзость, кроткая и смиренная Царица, если я скажу еще несколько слов. Если меня спросят: когда это будет? Что отвечу я?” Она сказала: “Скоро и быстро. Подобно тому, как ты говорил в начале твоей проповеднической деятельности, продолжающейся во Флоренции вот уже пять лет, а всего десять, что бедствия для Италии настанут “скоро и быстро”, и прибавлял, что они будут иметь место не в этом году, не в течение двух, четырех или восьми лет и не переступал при этом десяти, а бедствия наступили раньше, чем их ожидали, – так скажи им и теперь: я говорю – “скоро и быстро”, но я не определяю ни месяца – апреля, июля или сентября, ни года, двух или шести лет, не указываю точно времени, но говорю: “скоро и быстро”. Случится же это, может быть, раньше, чем думают многие”. Сказав это, Она меня отпустила.

Я горел такой пламенной любовью, так был вне себя от красоты всего мною виденного, что, забыв о существовании своего бренного тела, я не знал, как мне уйти от Нее. Однако, чувствуя, что меня уже отпустили, я сказал: “Достохвальная Дева, Вы имеете здесь столько исполнителей Вашей воли. Прошу Вас, пошлите туда одного из них отнести ответ флорентийскому народу, ибо я так устал от многолетних трудов, понесенных мною ради него, что я желал бы хоть немного отдохнуть”. Когда я сказал это, все святое собрание начало смеяться над моей простотой. Она же с улыбкой сказала мне в утешение: “Дальняя дорога пред тобою, но укрепляйся в Господе и будь силен, ибо Господь с тобою, и если ты пребудешь постоянным до конца, спасен будешь, а мы все тебе поможем. Не бойся твоих противников, будь весел среди бедствий, ибо скоро ты, после многих трудов, придешь в наше общество и будешь иметь венец, как то Господь обещал любящим Его”. Тогда я встал и, как только мог, со всем моим умилением и благоговением, возблагодарил Святейшую Троицу и Спасителя нашего Иисуса Христа, вручая себя, город и братию мою Его милосердию. Возблагодарил затем и славнейшую Матерь Божию, оставил в руках Ее сердце мое, моля Ее, чтобы Она всегда была нашей заступницей и чтобы Она укрепляла нас в наших бедах»[249].

Конечно, восторженный монах не учел остроты политического момента. Напомним: успехи французов в Италии сплотили против них целую коалицию государств, сильных и слабых, ведущую роль в которой стал играть бывший союзник Карла, Лодовико Моро. Разумеется, он развил кампанию по дискредитации коллаборациониста[250] (а в июне словно еще подтвердил ее, отправившись на встречу с Карлом хлопотать о том, чтобы его войска не проходили через Флоренцию), к которой весьма благосклонно прислушивались в Риме. Мир не без добрых людей (вроде бывших в Риме брата Моро кардинала Асканио Сфорца и проповедника Дженаццано, некогда посрамленного Савонаролой), по их доносам папа Александр все пристальней приглядывался к беспокойному проповеднику. Известный своими пороками и административно-деловой хваткой, разгульный папа все же не мог позволить какому-то полоумному монаху порочить не только его сан, но и всю Церковь – и без того о нем ходили «поносные стихи»: «Александр торгует ключами, алтарями, Христом. Сначала он купил их – теперь имеет право продавать»…[251] Да и фактическая поддержка французов тоже Савонароле не благоприятствовала. Впрочем, как глава Церкви, Александр VI решил «бить» наверняка и, скажем так, с профессиональной точки зрения – «пленить» Савонаролу вопросом о его пророчествах. В римской курии было предостаточно образованных знатоков Писания, патристики и догматики, чтобы отыскать в речах фра Джироламо ересь. А дальше уже дело техники, то есть дыбы, «испанских сапог» и прочих прелестей инквизиции, могущих заставить Савонаролу замолчать – возможно, навеки.

И вот во Флоренцию отправляется медоточивое папское бреве, задачей коего являлось заманить бунтаря в Рим, что называется, в самые когтистые лапы папы, которые он пока спрятал под меховыми варежками, вопрос – насколько искусно (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Бреве папы Александра VI Джироламо Савонароле из ордена проповедников

Возлюбленный сын, здравия [тебе] и апостольское благословение. Из сообщений многих людей мы узнали, что ты премного трудишься среди прочих работников в винограднике Господа небесных сил; отчего мы изрядно обрадовались и воздаем благодарение Вседержителю Богу, что Он обратил такие милости ради человеческого понимания. Не сомневаемся мы и в том, что, благодаря Святому Духу, запечатлевающему бессмертные милости, ты сможешь сеять слово Божие среди христиан и пожнешь сторичный плод. Также в последние несколько дней мы поняли из твоих писем твой образ мыслей и намерения, то есть что посредством проповедей ты излагаешь людям то, что известно тебе как служба Богу. И так как недавно мы узнали [о том], что ты, более того, говорил в публичных проповедях, что ты предсказываешь будущие события не сам от себя и не от мудрости человеческой, но говоришь это по Божественному откровению, то мы желаем, поскольку в этом заключается наша пастырская обязанность, побеседовать с тобой и услышать из твоих собственных уст, что же Богу было угодно сделать тебе известным; чтобы мы сами могли избрать лучший путь. Таким образом, мы увещеваем и приказываем тебе, во имя святого послушания, чтобы ты без промедления прибыл к нам, и мы примем тебя с отеческой любовью и милосердием.

Дано у св. Петра в Риме, скреплено печатью рыбака (то есть папским перстнем как преемника апостола Петра, бывшего рыбаком. – Е. С.), сего 25 июля 1495 г., в четвертый год нашего понтификата»[252].

Савонарола, как человек умный и проницательный, сразу догадался, чем для него кончится поездка в Рим, да еще к папе… Но тут все не так просто, ведь, как монах, он действительно должен исполнять «обет святого послушания»… Возможно, тогда же фра Джироламо задумался о «действительности» папского бреве – ведь он уже получал такое с повелением проповедовать в Лукке, – а потом папа свое же бреве с легкостью отменил… Выходит, это не такая уж истина в последней инстанции, высеченная на веки вечные на скрижалях каменных… И Савонарола нашел лучшее, как ему показалось, решение этого вопроса в тогдашней ситуации: не выказывая открытого неподчинения, он сослался на болезнь, а если папу интересуют его пророчества, он с удовольствием пришлет ему их недавно опубликованный сборник! (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053.)

«Ответ брата Джироламо Савонаролы из ордена проповедников папе Александру VI.

Преблагословенный отец, мы целуем твои благословенные ноги. Хотя я знаю, что распоряжения вышестоящих всегда должны быть исполняемы, ибо написано: “Слушающий вас, слушает Меня”, я также знаю, что нам следует придерживаться более того, что в их умах, нежели в их словах… (далее в тексте лакуна. – Е. С.) как известно твоей Святости из того, что писал Александр III, твой древний предшественник, архиепископу Равенны насчет этого: “Рассматривай со всем старанием суть дела, по которому к тебе обращаются, чтобы либо почтительно исполнить наше повеление, либо дать разумное обоснование того, почему ты не можешь его исполнить, и мы терпеливо допустим это [последнее] с подкреплением того, что в этом не будет какого-либо несправедливого оскорбления”. Я давно уже хотел побывать в Риме, которого я не видел, дабы ступить на порог апостолов Петра и Павла и других святых и иметь возможность поклониться их реликвиям и благословенным изображениям, и это желание еще более усилилось во мне при получении повеления твоей Святости, решившей призвать бедного червя в свое присутствие. Но на пути – много препятствий, и я постараюсь показать, что эти причины небезосновательны, чтобы было ясно видно, что я медлю по необходимости, против моей воли, и не могу исполнить приказы, которые охотнейше и почтительнейше признаю.

Телесные недуги – первое препятствие, причинены жаром и дизентерией, от которых я сейчас страдаю. Затем – постоянное беспокойство тела и разума, проистекающие от трудов для преуспевания государства, особенно в этом году, которые так ослабили мой желудок и другие жизненные органы, что я просто не могу вынести любое увеличение трудов, так что врачи мои даже советуют перестать проповедовать и обучать, ибо они и прочие согласны в том, что, пока я не получу надлежащих лекарств, мне грозит преждевременная смерть. Когда, после большого кровопролития и многих других зол, Господь даровал свободу этому государству и восстановил согласие и святость законов, многие подлые люди как в городе, так и вне его стали ко мне враждебны. Горожане, как и чужестранцы, жаждущие человеческой крови, охотно воздвигли бы свой рог[253] и предали государство насилию и рабству. Из-за тщеты своих усилий они особенно разъярились на меня, ненавидя без причины и взыскуя моего уничтожения – когда при помощи яда, а когда и меча, так что я и из дверей своих выйти не могу без сопровождения охраны ради безопасности[254]. Так что, когда я обращался к королю Франции, хоть и был при значительном сопровождении телохранителей, горожане, более всего преданные республике, не позволили мне выйти из-под их охраны. И хотя я доверяюсь Господу, но считаю, что не должен искушать Его, пренебрегая должными мерами предосторожности, ибо написано: “Если вас преследуют в одном городе, бегите в другой”.

Рассматривая реформирование государства, которое исполнил Господь, можно видеть, что корни его еще весьма слабы, и, пока они не вырастут и не окрепнут, усилиями весьма злых людей они могут быть повреждены или уничтожены. Посему, основываясь на мнении благоразумных и добрых людей, что мой отъезд из города явится большим ущербом для его людей и во многих иных отношениях также будет мало полезен, верю, что твоя Святость не пребудет в недовольстве от краткой отсрочки, [потребной] для усовершенствования этих трудов; уверен, что эти препятствия к моему отъезду должны быть приписаны Божьему вмешательству, то есть Божья воля заключается в том, чтобы я отсюда не уезжал.

Но я надеюсь, что в скором времени смогу прибыть в Рим, ибо это в согласии с волей твоей Святости и [послужит] еще большему удовлетворению подданному твоего апостольства. Если твоя Святость пожелает быть более верно осведомленным касательно того, что я публично проповедую грядущие события, разрушающие Италию и ведущие к обновлению Церкви, обо всем тщательно поведает малая книжица, которую я сейчас печатаю и которую, как только она будет готова, я положу перед твоей Святостью, и в ней будет полностью объяснено все то, что ты мог обо мне слышать. Не допускаю, что предсказал что-либо, чего не содержится в этой книге; я собрал там лишь то, что мне было велено сказать, о том же, что остается сокровенным, ни один смертный не смеет любопытствовать. Я обнародовал то, что содержится в книге, чтобы мир увидел, что, если все это не сбудется, я должен буду быть объявлен лжепророком, но если все выйдет так, как предсказано, тогда нам следует воздать хвалу Богу, Спасителю нашему, что Он выказал такую заботу о нашем спасении, дабы никто не погиб навечно.

В конце я молю твое Блаженство, чтобы эти мои искреннейше принесенные извинения были приняты, равно как и мое уверение в том, что нет у меня большего желания, нежели смиренно подчиниться твоей Святости, и чтобы никакого иного бремени не было бы возложено на меня, вынести которое не хватило бы моих сил. Я сам себя пришпорю, как только все объективные препятствия будут устранены, чтобы удовлетворить твою Святость, насколько это в моих силах, коей я смиренно и вверяю себя.

Из монастыря Св. Марка во Флоренции, в последний день июля 1495 г.»[255].

Вот так, вполне дипломатично, хотя при желании здесь можно уловить ехидные нотки. И папа их уловил. Он и без того недавно пережил несколько неприятных моментов: его сын Чезаре фактически находился в заложниках у Карла, но сумел бежать, да и французские войска возвращались из Неаполя через Рим, так что понтифику пришлось спасаться бегством, а тут еще этот назойливый и притом непослушный монах… И вот 8 сентября папа грозит Флоренции интердиктом (всеобщим отлучением, при котором, в числе прочего, священники не имеют права крестить младенцев, венчать, отпевать усопших), а Савонароле отправляет новое бреве, причем по малообъяснимой причине (сдали нервы?) отсылает его во флорентийский францисканский монастырь вместо доминиканского Сан-Марко. Папа вновь подчинял Сан-Марко Ломбардской конгрегации, а Савонароле запретил проповедовать и отдал его под начало (и под следствие) ломбардского викария. Вот фрагмент этого бреве из работы П. Виллари: «[Савонарола] благодаря последним волнениям в Италии дошел до такого безумия, что стал уверять народ, будто послан от Бога и беседует с Ним, не подтверждая, однако, этого ни чудесами, ни какими-либо особенными доказательствами от Священного Писания, как это требуется каноническими постановлениями[256]. Мы долго надеялись, что он раскается и исправится в своих заблуждениях, подчинившись нам, и не будет настаивать на соблазнительном отделении от ломбардской конгрегации, которого обманным образом добились от нас некоторые монахи»[257].

Благодаря тому что фра Джироламо отвел от Флоренции угрозу французского нашествия, и более того – возможной реставрации Медичи (Пьеро ехал, что называется, у французов в обозе и реально рассчитывал вернуться в город на французских копьях), пока что он оставался в городе «героем дня», так что даже «озлобленные» притихли. Все это дало ему силы и дерзость противостоять папскому бреве. Правда, для разных «корреспондентов» он готовил разные ответы. Позднее, во Флоренции, в проповеди 18 февраля 1498 года он озвучит все огрехи этого бреве, и надо полагать, что он и ранее подобных взглядов не скрывал: «Потом, по прошествии нескольких дней, т. е. около полутора месяцев, потому что предыдущее Бреве было от конца июля, пришло другое Бреве, около 8 сентября, полное брани, в котором было более 18 ошибок. Первая заключалась в том, что оно адресовано было в монастырь Св. Креста, так что оно было и направлено туда, между тем как авторы его хотели, чтобы оно попало в монастырь Св. Марка. Затем в этом Бреве говорилось: Quemdam Hieronymum Savonarolam, т. е. некоего Иеронима Савонаролу, как будто меня решительно не знали там, хотя лишь всего полтора месяца тому назад мне писали так любезно. Было и еще много всяких мелочных придирок, о которых из уважения не буду говорить здесь; несомненно, Первосвященник был введен в заблуждение, как ты можешь это видеть из постоянной изменчивости его Бреве, писанных на протяжении столь краткого времени»[258].

Святому же отцу Савонарола ответствовал совсем иначе, сокрушаясь о том, что понтифика ввели в заблуждение: «Что касается моего учения, то я всегда был покорен Св. Церкви; что же касается пророчествования, то я решительно никогда не говорил, будто я пророк, хотя это и не было бы ересью. Но я предсказал некоторые вещи, из которых одни уже оправдались, а другие оправдаются со временем. Ведь всей Италии известно, что наказания начались и что только благодаря моим речам во Флоренции все обошлось мирно. Иначе 6едствия наступили бы еще бόльшие… Передать наш спор (о юрисдикции Сан-Марко. – Е. С.) на решение ломбардского викария – это значит сделать судьей над нами нашего противника, потому что всем известны споры между двумя конгрегациями. И что за причина, Блаженнейший Отец, всех этих мер против меня? Несомненно, они являются следствием ложных обвинений, неправильных донесений врагов республики, которую я спас от стольких опасностей и которую я привел к истинной религии и свободе, уничтожая партийность, исправляя нравы и водворяя мир. И, кроме того, всякому позволено переходить от одного устава к другому, более строгому. Это мы и сделали, выделившись в особую конгрегацию. Присоединить нас теперь к ломбардским монахам значило бы увеличить неудовольствия, которые, к сожалению, уже существуют между двумя конгрегациями, дать повод к новым разногласиям и новым соблазнам. И наконец, так как Ваше Святейшество говорите, что Вы желаете этого единения, чтобы и другие не повторяли моих ошибок, и так как всем теперь ясно, что я не впадал в заблуждения, то, за неимением причины, должны исчезнуть и следствия. Итак, после того как я доказал ложность взведенных на меня обвинений, да позволит мне Ваше Святейшество ожидать ответа на мою защиту и снять с меня запрещения. Я проповедую учение Св. Отцов Церкви, ни в чем я от них не отступал и готов, если бы погрешил, не только исправиться, но и объявить это открыто и понести епитимию пред всем народом. А теперь я вновь повторяю то, что и всегда говорил: я признаю над собою и над всеми моими письменными трудами контроль Святой Римской Церкви»[259].

Что случилось далее, не совсем понятно, и исследователями объясняется по-разному. Факт в том, что кипевший гневом папа смирился, равно как и Савонарола, прекративший проповеди. Играл ли во всем этом какую-либо роль Пьеро Медичи, также неясно. После провала вооруженной попытки вернуть власть во Флоренции он жил в Риме, при папе, и тот якобы хлопотал в его пользу. Хотя некоторые и пишут, что папе он был не особенно нужен и потому безразличен; якобы из-за фиаско Медичи Савонарола, успокоившись, и пошел навстречу папе, временно замолчав. Повторим: факты налицо, а с их объяснением дело обстоит намного хуже. В бреве от 16 октября папа вновь раскрывает блудному сыну свои объятия: «Мы писали тебе в предыдущих письмах о нашей скорби, какую мы испытывали по поводу флорентийских волнений, главною причиною которых были твои проповеди, ибо ты, вместо того чтобы восставать против пороков и взывать к единодушию, занимался предсказыванием будущего. Это могло бы возбудить разногласия даже в самом миролюбивом народе, а не только в народе флорентийском, всегда склонном ко всевозможным неудовольствиям и раздорам партий. По этим причинам мы призывали тебя к себе. Но теперь, когда из твоих писем и от многих кардиналов мы узнали, что ты готов повиноваться Римской Церкви, мы весьма этим довольны, ибо мы убедились, что ты заблуждался скорее по своей слишком уж большой простоте, чем по душевной испорченности. Поэтому мы вновь отвечаем на твои письма и именем святого послушания приказываем тебе воздержаться от всяких речей, не только публичных, но, чтобы никто не имел права сказать, что от проповедничества с церковной кафедры ты дошел до тайных собраний, и от частных. И ты должен вести себя так до тех пор, пока не сможешь совершенно безопасно и вполне достойно явиться перед нами в Рим, где будешь принят с отцовским, радостным чувством, или до тех пор, пока по зрелом обсуждении мы не укажем тебе, как ты должен держать себя, и не назначим кого-нибудь, кто был бы в состоянии уладить все это дело. И если, как мы в том не сомневаемся, ты окажешь повиновение, мы отменим все предыдущие Бреве, чтобы ты спокойно мог заботиться о душевном своем спасении»[260].

Совет Десяти, дружественный Савонароле (напомним, что это флорентийская чрезвычайная комиссия, созданная на случай войны и прочих подобного рода явлений), стал ходатайствовать перед папой об отмене запрета, и если фра Джироламо пришлось пропустить сезон рождественских проповедей, то в Великий пост 1496 года он заговорил снова. Однако время между этими двумя постами было для Савонаролы периодом весьма насыщенной деятельности. Во-первых, коль скоро ему запретили говорить, он начал активно печататься. Во-вторых, провел «детскую реформу» и отчасти «женскую», итоги которой оцениваются по-разному. Что же собой представляли эти реформы?

Савонарола решил поставить на службу религии детей, а точнее – подростков Флоренции, просаживавших деньги в игру в кегли и развлекавшихся тем, что во время карнавала кидали друг в друга камни, отчего нередки были смерти. Теперь флорентийские подростки смиренно участвовали в религиозных процессиях, а собранные с флорентийцев деньги тратили на милостыню. Но, право, смиренно ли? О теневой стороне «детской реформы» говорят и пишут редко, а она ведь существует. То, что из детей сделал Савонарола, этакий «Савонарола-югенд», порой называют «детской полицией». Мало того, что она «блюла нравы» совершенно в погромном ключе, в обязанности детей входило шпионить за всеми, в том числе за собственными родителями, и доносить на них. Врываясь в дома флорентийцев, они устрашали их: «Во имя Иисуса Христа, короля нашего города, мы призываем тебя снять суетные предметы, которые ты носишь, чтобы к тебе не пристала чума»[261]. Особо нового фра Джироламо ничего не изобрел, основав эту организацию средневековых «пионеров» на основе старого монашеского принципа correctio fraterna – «братского исправления», обычной монастырской практики доносительства и применения начальством мер на основании доноса. Благообразные детки, облаченные в монастырскую униформу, могли зайти в любой дом, проинспектировать, что люди читают, какие картины у них висят, а дальше… Дальше понятно. Балахон не делает ангела ни из взрослого, ни из ребенка. А мало кто бывает так жесток, как дети. Вспомните сами. Если, слава Богу, таких воспоминаний не окажется (что вряд ли), вспомните книгу «Повелитель мух» Голдинга (а знаете ли вы, что эпитет «повелитель мух» относится к дьяволу, поскольку это дословный перевод «Беел-зебаб», то есть «Вельзевул»?..), в которой благовоспитанные английские детки доходят до ритуального убийства. Так и здесь. Были избиения, кровь, скорее всего и убийства. И это не очернительство флорентийских детишек, именно эта «детская полиция» со всей злобой и жестокостью обрушится на сторонников Савонаролы при его крахе…

Первый выход мальчиков Савонаролы состоялся на карнавале в феврале, их вышло, как доносил Моро его посол Соменци, 10 тысяч. Ведший дневник и ранее уже упоминавшийся современник Лука Ландуччи отметил цифру более скромную – свыше шести тысяч, указав возраст участников – от пяти до шестнадцати лет. Он же пишет, что 27 марта, в Вербное (в Италии, конечно, Пальмовое) воскресенье, в процессии приняли участие пять тысяч детей, как мальчиков, так и девочек.

В рамках «женской реформы», задачами которой было повышение нравственности и формирование подобных детским отрядов религиозных ударниц, Савонарола в начале 1496 года основал два монастыря, но дальше этого дело не пошло, хотя позже он посвятил «женской реформе» целый цикл проповедей. Он сокрушался: «В наше время ты не смог бы послать взрослую девушку одну пасти скот, как это делали когда-то во времена патриархов»[262].

Сторонники Савонаролы до того допекли своими хлопотами папу, что тот в конце концов дал тому устное разрешение возобновить проповеди. Весьма удобный способ впоследствии отречься от своего решения, что Александр и продемонстрировал. Что ж, Борджиа, он на то и Борджиа, этим все сказано, недаром в мирской жизни папа был адвокатом в Барселоне. 11 февраля Синьория тожественно дала Савонароле поручение проповедовать в Великий пост. Итогом стал блестящий и один из самых яростно-обличительных циклов проповедей фра Джироламо – на Книгу пророка Амоса. Считается, что он не случайно избрал его: этот ветхозаветный пророк был убит палкой за свои проповеди – итог, которого ожидал для себя и Савонарола.

Интересно, что Амос говорит о себе: «И отвечал Амос и сказал Амасии: я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы. Но Господь взял меня от овец, и сказал мне Господь: Иди, пророчествуй к народу Моему, Израилю» (Амос 7:14–15). Именно так, если помнит читатель, Савонарола говорил и о себе, что он не пророк и не сын пророческий. Во время Амоса израильтяне стали горды и надменны, победив сирийцев, угнетали бедных, блудодействовали, справляли языческие празднества – ну совсем как современные Савонароле флорентийцы. И вот Амос явился обличить их и указать, что затишье, которое они испытывают, – перед бурей. Угрозы царскому дому сродни обличениям Савонаролой тиранов. Кстати, Амос – древнейший из пророков, записавший свои пророчества.

В Дуомо даже сделали добавочные места типа амфитеатра, чтобы вместить как можно больше слушателей; впрочем, больше половины из них составляли перевоспитываемые фра Джироламо флорентийские детки, так что не на ветер ли он бросал свои слова? Первым делом он ополчился на папское отлучение, заявив, что грамоты такой никто в глаза не видел, а если она и существует, то недействительна, ибо содействует злым людям, преисполненным лжи. Продолжая апологию, он завил о чистоте своей веры и подчинении Римской Церкви. При этом он оставил за собой право неподчинения: «Начальник не может приказывать мне чего-нибудь противного уставу Ордена. Папа не может предписать мне того, что идет вразрез с любовью христианской и Евангелием. Я не думаю, чтобы папа захотел сделать это когда-нибудь, но если бы он поступил таким образом, я сказал бы ему: ты теперь не пастырь, ты не Церковь Римская, ты заблуждаешься. Более того, я говорю: всякий раз, когда ясно видно, что приказания начальников противны Божиим повелениям и в особенности любви христианской, никто не должен слушаться их»[263]. Свое неподчинение фра Джироламо обосновал пользой для города. В другой проповеди, толкуя слова пророка о тельцах тучных, он применил это к «блудницам Рима», в прямом и переносном смыслах, обещая, что оскверненные ими храмы станут хлевами для свиней. Интересна его инвектива против «благотворителей», всюду лепящих в храмах свои гербы: «Если бы я сказал: дай мне 10 дукатов для бедного, ты отказал бы, а если я скажу: истрать их сотню на капеллу здесь, в Сан-Марко, ты это сделаешь. Ты поступаешь так для того, чтобы над капеллой поставить герб твой: ты строишь ее в свою славу, а не во славу Божию… Посмотри во все углы монастырей, и ты увидишь всюду гербы строителей их. Я поднимаю голову пред входной дверью и думаю найти там распятие, а там – герб. Пройди далее, подыми опять голову, и опять увидишь герб: все полно гербов. Надеваю священное облачение и думаю, что на нем изображено распятие. Но там тоже герб, который поместили на этом месте для того, чтобы народ хорошенько видел его. Вот идолы, которым вы приносите столько жертв!»[264] И вновь страшные слова о чуме: «Поверьте этому монаху, что недостанет людей, чтобы хоронить умирающих, и не будет возможности приготовить необходимое число могил. Умерших в домах будет такое множество, что по улицам будут ходить люди и кричать: выносите умерших вон! Положат их на телеги и на лошадей, целые горы положат их и будут сжигать. Будут ходить по улицам, восклицая: у кого есть мертвые? У кого есть мертвые? Выйдут некоторые и скажут: вот мой сын, вот мой брат, это вот мой муж… И опять будут ходить по улицам и кричать: нет ли еще мертвых? У кого еще есть мертвые? И поредеет народ так, что останутся только немногие!»[265]

Себя фра Джироламо сравнивает с бабочкой, опаляющей свои крылья на огне, и с вождем, сражающимся до самой своей смерти. Действительно, Флоренция бурлила, противники и сторонники Савонаролы изощряли свое остроумие в памфлетах и разного рода «поносных стихах». Сильнее всего, однако, монаха задел Франческо Альтовити, утверждавший, что борец с тиранией сам стал тираном (и отчасти это справедливо) и теперь вместе с Пьеро Медичи хочет окончательно задушить свободу Флоренции (а это уже полная ересь).

Тем временем политика продолжала оказывать влияние на жизнь и деятельность героев нашего повествования. Вся Италия ждала повторного нашествия французов: якобы Карл спешил на выручку оставленных им гарнизонов. Карла по-прежнему подстрекал к действию кардинал Джулиано делла Ровере, вовсю трубивший о незаконности избрания папы. Есть мнение, что будущий папа Юлий интересовался Савонаролой и видел в нем предполагаемого союзника в своей борьбе с Борджиа, которого должен был бы низвергнуть организованный Карлом церковный собор (со времен знаменитого Констанцского собора, решавшего, который из трех тогдашних пап настоящий, и заодно сжегшего Яна Гуса, в Церкви витала идея, что собор – выше папы). Этой причиной порой и объясняют потеплевшее отношение папы и Лодовико Моро к Савонароле как к известному союзнику французов, практически другу короля: герцог писал ему любезные письма (что не мешало ему не раз тиражировать подложные письма монаха к Карлу), а папа сначала отдал под начало Тосканской конгрегации еще один монастырь, а потом (то ли в Великий пост, то ли в середине августа), расщедрившись, предложил Савонароле сан кардинала[266] – разумеется, при условии, что он будет проповедовать в соответствии с переданными ему папским эмиссаром Лодовико из Феррары указаниями. В общем, Савонаролу элементарно хотели купить (хотя вместе с тем папа собрал 14 доминиканских богословов, чтобы те отыскали ересь в трудах и речах нашего героя). Насколько же плохо надо было знать этого человека, чтобы предложить ему этакое! Сохраняя внешнее спокойствие, фра Джироламо ответил земляку-эмиссару, что должен помолиться Богу и получить от Него указания, а ответ он даст в следующей проповеди. Ее, произнесенную в здании Синьории, он посвятил апологии своей деятельности, а в конце, разъярившись, заявил посланцу папы: «Я не желаю ни шляп, ни митр, ни малых, ни больших; я не желаю ничего, кроме того, что Ты дал Твоим Святым: смерти; красной шляпы, шляпы кровавой – вот чего я желаю»[267].

Неудивительно, что именно в таком настроении и состоянии он произнес 2 ноября 1496 года проповедь, впоследствии опубликованную как трактат «Об искусстве хорошо умирать». В его основе – древнее святоотеческое учение о «памяти смертной». Имеется в виду: непрестанно помни о смерти, будь к ней готов, чтобы предстать пред Богом, очистившись от грехов. Как писали византийские отцы: «Как хлеб необходимее всякой другой пищи, так мысль о смерти нужнее всякого другого делания»; «Кто помышляет о близости смерти, тот легко укрощает страсти. Кто же надеется долго жить, тот опутывается многими грехами»; «Память смертную постоянно имей, ибо она есть виновница смирения».

Главная мысль, которую развивает фра Джироламо в данном трактате, – необходимость смотреть на жизнь через «очки смерти» (еще недавно он рассуждал о разноцветных очках в 16-й проповеди на книгу пророка Аггея и сделал из нее кое-какие заимствования). Тогда многое становится простым и ясным.

«Нетрудное дело, возлюбленные во Христе Иисусе, доказать человеку, что ему предстоит умереть, потому что, помимо всего прочего, самый ежедневный опыт это показывает. Но весьма трудно склонить человека к мысли о смерти так, чтобы он утвердился в постоянном памятовании ее… Инстинкт существования до такой степени владеет человеком, что делает его весьма утвержденным в заботе о жизни; так что все его мысли и, можно сказать, все его действия руководятся этой жаждой жить и все делать для того, чтобы сохранить себя. И поэтому как влюбленный не мыслит иметь желания быть вне предмета своей любви, и даже если и пожелает, это ему бывает очень трудно, так и всякому человеку тяжело отойти от мысли и от заботы о своей жизни и подумать о смерти… даже мысль о ней ненавистна ему… (Мы) покажем, что, памятуя о смерти, человек получает от этого большую пользу, и, конечно, если память смертная будет постоянно жить в нем, ему будет от этого большое благо. Памятование смерти имели все святые мужи в древности, и это приводило к тому, что они жили в большой духовной строгости к себе, и вот теперь они пребывают в раю и блаженстве… Помни, человек, что тебе предстоит умереть; и когда ты утвердишься в памяти этого, ты вовек не согрешишь, то есть не сделаешь никакого греха…

Блаженный Иероним говорит, что у Платона было в употреблении такое изречение: “Vera philosophia est meditatio mortis”, то есть “истинная философия состоит в том, чтобы помышлять о смерти”. Под философией он имел в виду любовь к мудрости. Истинная же мудрость состоит в том, чтобы памятовать о смерти; и тот может назваться истинно мудрым человеком, кто всегда думает о том, что ему предстоит умереть и что цель человеческой жизни – не здесь. И поэтому так ведет свои дела, будто всегда ожидает прихода смерти, и всегда готов хорошо умереть, для того чтобы прийти к оной крайней Цели, будучи управлен к ней Богом…

О человек, диавол всю жизнь играет с тобою в шахматы и ждет прихода смерти, чтобы дать тебе мат; и поэтому будь готов. Хорошо обдумай этот ход, потому что, если ты выиграешь этот ход, ты выиграл все, но если ты его потеряешь, то ты ничего не достиг. Выиграть этот ход означает выиграть битву за жизнь…

Посмотри на зайчика: когда его преследует собака, он, убегая, делает зигзаги, чтобы сбить с толку врага, так чтобы собака его не поймала. И этому его научили не иное что, как боязнь и страх перед собакой. Так, если ты будешь помышлять об аде как о твоем враге, ты не будешь грешить так, как теперь грешишь, но научишься бежать от него…

(Надо), чтобы ты сам имел сильное желание устраниться от греха. Для этого сделай себе пару очков, которые называются “очками смерти”, и чрез эти “очки смерти” смотри на все… Еесли ты имеешь хорошие очки, твой ум будет всегда хорошо видеть, а также и напротив, плохо будет видеть, если очки у тебя будут плохи.

Возьми пару желтых очков, ты увидишь все желтым; если ты будешь иметь красные очки, ты увидишь все красным. Желтые очки – это фантазмы зависти, или, если хочешь, фантазмы алчности; красные очки – это фантазмы гнева… но отбрось от себя этот гнев и ненависть, и скажи: “Я больше не думаю о мести, потому что я снял с себя дурные очки”…[268]

Так что, если ты хочешь поступать хорошо и бежать от греха, создай у себя сильное представление о неизбежности смерти. Это тебе и есть те “очки”, о которых я тебе говорю: сделай, чтобы смерть постоянно была у тебя пред очами, и во всех делах твоих помни о смерти. И утром, когда ты встанешь, во-первых, перекрестись; а затем надень на себя “очки смерти”, то есть скажи: “Помни, человек, что ты – прах и в прах возвратишься”. Затем обратись ко Господу и скажи: “О Господи, я оскорбил Тебя и сделал так много грехов, прости меня. Может быть, смерть уже близка от меня: дай мне благодать, чтобы я больше не обижал Тебя”. Надень на себя, сын мой, эти “очки смерти”, и ты увидишь, что они окажут большую пользу твоей жизни.

Ты, имеющий заседать в Совете, когда будешь там, внимай, чтобы правильно решать дела, и надень на себя “очки смерти” и скажи: “Мне надо говорить правду, потому что мне предстоит умереть, и мне придется дать отчет в моих поступках, и мне придется выстрадать наказание, если я не решал дела по совести”. Ты, желающий собирать товары и обогащаться и заключать дурные сделки, вспомни о смерти; надень эти “очки смерти” и скажи: “В аду, потом, я не сведу счетов, и там мне не возможет помочь никакая вещь на свете”. Ты, гонящийся за желанием почестей и честью, вспомни, что тебе предстоит умереть; надень на себя “очки смерти” и поразмысли о том, что все чести мира, если ты пойдешь в ад, не принесут тебе никакой пользы. Женщина, если тебе придет мысль принарядиться и погнаться за роскошествами, надень на себя “очки смерти” и не пожелай, по причине твоих роскошеств, уйти в вечное осуждение. Юноша, когда ты будешь возбужден к совершению греха, надень на себя “очки смерти”; вспомни, что тебе предстоит умереть, и отдай себя всего служению Христу с чистотою сердца и тела. Священник и монах, когда к тебе придет какое искушение, надень на себя “очки смерти”, и ты найдешь, что они будут тебе очень полезны для борьбы со всяким искушением…

(Надо,) чтобы ты всегда носил “очки смерти”, то есть имел в твоем уме непрестанное памятование о том, что ты можешь в любой час умереть. Эти “очки”, сын мой, приведут тебя к тому, что ты увидишь краткость этой жизни и до какой степени тебе должно иметь заботу о том, чтобы быть постоянно готовым к смерти. Итак, сделай себе эти “очки”, благодаря которым, будучи всегда в этой приготовленности и принимая на ум, что ты можешь в любой час умереть, ты хорошо устроишь свою жизнь и избегнешь многих грехов. Теперь внимательно слушай: потому что я тебе дам еще одно правило для того, чтобы ты мог лучше пребывать в этом памятовании.

Правило относительно “очков смерти” ты понял; но поскольку очки часто спадают, то нужно, чтобы ты привязал к ним шнурок или какой крючок, чтобы они не спадали. Таким “крючком”, при помощи которого ты прикрепишь эти “очки”, будет тебе какая-нибудь вещь, познаваемая органами чувств, которая тебе будет напоминать о смерти, потому что воображение в уме происходит от ощущения, которое вызывается вещами, познаваемыми чувствами. Отсюда философы говорят: “Воображение (или представление) – это движение, вызванное чувством”. Поэтому необходимо выработать в себе твердое обыкновение желать всегда помышлять о смерти; если ты выработаешь в себе этот обычай, то ты крепко удержишь эту мысль. Все святые мужи и святые жены имели это обыкновение и навык памятовать о смерти и в каждом своем деле всегда прибегали к сему.

Когда святые чувствуют себя в почести, они прибегают к “очкам смерти”, и говорят: “Я – прах и пепел; мне предстоит смерть” – и не желают останавливаться на мыслях о мирских почестях. Также и когда гонимы и испытывают бедствия, они прибегают к “очкам смерти” и говорят: “Нам предстоит умереть; скоро минует эта буря, и мы пойдем в рай” – и таким способом никогда не допускают, чтобы с них спали “очки смерти”. Так чтобы у тебя стало обычаем памятование смерти, то, дабы с твоих глаз не спадали “очки”, тебе нужно помочь сему чем-нибудь из того, что познается в этом мире. Так что возьми за правило: почаще смотреть, как хоронят мертвых; почаще ходи на могилы; часто навещай тех, которые при смерти; любимый, если ты знаешь, что кто из твоих родителей, или друг, или иное лицо находится при смерти, сегодня же навести его, а затем пойди на его похороны и хорошо подумай: что такое человек! И посуди: до какой степени человек непрочное существо. И вот, ты весьма сохранишь себя от греха[269].

И если ты также весьма непрочен, тебе долженствует заказать изображение смерти, которое находилось бы в твоем доме, и даже подержать в руке кость мертвого человека и часто взирать на нее; и когда ты почувствуешь, что тебя искушает желание почестей, прибегать к мысли о смерти и говорить: “Я – безумец! Где теперь столько господ и столько великих людей, которые возжелали отдать себя гордыне и приобретению почестей и достоинств? Все они умерли; все они – прах и пепел; все они – гной”. Поэтому, отбросив желание почестей, внимай, чтобы жить хорошо, и возмести тем, которых ты обидел. И подобным же образом рассуждай и в отношении искушения алчности, искушения плоти и иных беззаконий. И если ты будешь поступать таким образом, то, конечно, у тебя зародится желание хорошо умереть и ты попросишь совета от опытного человека, и он сразу же скажет тебе так: “Так как тебе неизвестно, когда ты умрешь, то не откладывай более принести покаяние, но пойди быстро и исповедуйся, и скажи: “Хочу исповедаться сегодня, а не завтра; потому что, может быть, завтра я могу умереть”. Возьми пример с одного святого, которому помысл сказал: “Завтра ты сделаешь это добро, или завтра ты начнешь”; и он ответил: “Сделаем сегодня, а не завтра, потому что завтра, может быть, мы не будем в живых”. Также составь завещание, устрой твои дела и распорядись относительно всего, как если бы ты имел умереть завтра, дабы всегда, когда Господь пожелал тебя, ты мог бы сказать: “Вот я, Господи! Я готов умереть”…

Не имей страха перед видом смерти; но имей страх перед тем, что следует за смертью дурных людей. Приими во внимание, что святые были гонимы, пронзаемы копьями, побиваемы камнями, умерщвляемы различными способами и перенесли столько страдания. А с другой стороны, множество из числа грешников умерли в своих постелях и отправились в дом диавола; а святые ушли в рай. И поэтому приготовляй себя к смерти и не бойся способа смерти, потому что, как говорит блаженный Августин, “не следует полагать, что смерть страшна, если ей предшествовала добрая жизнь; потому что не смерть страшна, а то, что следует за ней”, то есть страдания в аду. И поэтому, если наступит война, не бойся, но скажи: “Пусть придет смерть, как ей угодно, потому что я – готов. Потому что не страшна та смерть, которой предшествовала добрая жизнь”. И такое размышление является хорошим лекарством против бурь, которые приносит война…

Никому не следует никогда доводить себя до такого положения, так чтобы откладывать покаяние до последнего часа своей жизни; но надо быть всегда готовым и часто исповедоваться и причащаться, и быть хорошо очищенным, и в порядке, как если бы человек ежечасно ожидал своей смерти. Потому что человек, который всегда бывает в состоянии готовности и постоянно памятует о том, что ему предстоит умереть, воздерживается от очень многих грехов. Это так, как говорит премудрый Иисус Сирах: “Во всех делах твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь”. То есть если ты хочешь жить хорошей жизнью, помни всегда во всех твоих делах о смерти, и ты не совершишь греха; и это памятование о смерти будет тебе весьма полезно и принесет величайший плод.

Таким образом, возлюбленные, пусть каждый заботится о том, чтобы хорошо жить, если желает хорошо умереть, и пусть всегда имеет у себя в памяти свой последний, смертный час, дабы, таким образом поступая, нам иметь благодать Божию в этой жизни, а в иной жизни – славу Спасителя нашего Иисуса Христа, распятого и умершего за нас. Которому подобает честь, слава и держава в нескончаемые веки веков. Аминь»[270].

В скором времени проповедь была издана с гравюрами Сандро Боттичелли, все более и более становившегося пламенным сторонником монаха-реформатора. Именно с проповедями Савонаролы связывается поворот этого художника от светского искусства к религиозному и даже намерение сжечь свое знаменитое полотно «Рождение Венеры».

Примерно тем же временем (вторая половина 1496 года) датируется трактат «О простоте христианской жизни», в котором фра Джироламо, очищая богословие от схоластических украшений и вычурностей, делает его понятным для народа – это своего рода набросок к «Триумфу Креста», о котором мы будем говорить особо. Интересно, что в излагаемой там с положительной точки зрения теории экстаза как мистического единения с Богом Савонарола впадает в чистый неоплатонизм. Его проповеди на пророка Михея и Руфь опять полны обвинений против духовенства, а в одной из проповедей на псалмы он метко сравнил флорентийское общество с кораблем, на котором одни гребут вперед, другие – назад, третьи не гребут вообще, а четвертые мечут в увещевающего всех капитана стрелы и камни. Своим монахам по осени он адресует следующее пастырское послание-трактат:

«Трактат достопочтенного отца, брата Джироламо из Феррары, из ордена монахов-проповедников, адресованный его братьям [монастыря] Святого Марка в праздник [Воздвижения] Святого Креста, [14] сентября 1496 г., касательно благоразумного и надлежащего образа монашеской жизни.

Та заботливость, которую братья оказывают своему телесному здоровью и которую начальствующие оказывают телесному здоровью подчиненных, есть искушение лукавого, который подобными способами понемногу истребит всю монашескую жизнь. Слабость и болезненность наших тел проистекают, первым делом, из недостатка доверия, то есть из факта, что у нас нет веры в Бога; а во-вторых, проистекают из излишеств за столом. Так что тот, кто будет соблюдать то, что предписали касательно воздержания наши святые отцы в правилах и установлениях нашего ордена, даже так, как это было изъяснено и применяется нами, будет более сильного духа для противостояния искушению и более способен к добрым делам; он будет более крепок телом, будет наслаждаться более крепким здоровьем, проживет более долгую жизнь. Но тот, кто будет предаваться чувственности и не станет вести подобный образ жизни, будет слабее и духом и телом, и кратки будут дни его. Но об этом деле я говорю в общих чертах, поскольку каждое правило допускает исключение: я не имею в виду, что среди тех, кто будет соблюдать подобный образ жизни, не будет больных или тех, кто умирает молодыми, но что те, которые не будут его соблюдать, будут, таким образом, слабее и жить меньше, чем те, которые постятся. Способ же поста следующий: пусть все братья, достигшие 21 года и [пребывающие] в крепком и здравом теле, продолжают свой обычный пост; те же, кто моложе, и те, которые слабы, пусть постятся в понедельник, среду и пятницу, а в прочие дни пусть во время ужина едят лишь достаточно хлеба для того, чтобы утолить голод и предотвратить заболевания, к которому они могут добавить, по благословению своего начальствующего, немного фруктов. Что касается совсем юных и совсем слабых, пусть постятся, если позволит здоровье, по крайней мере в среду и пятницу, а в понедельник пусть ужинают одним хлебом, а в другие дни, то есть вторник, четверг и субботу, пусть [питаются], как прочие братья меньше 21-летнего возраста, или как те, кто преодолел этот 21-летний возраст, но слаб здоровьем. Те, которые больны и неспособны поститься, должны исполнять то, что предпишет начальствующий, и они, вместе с прочими, удостаиваются ежедневного благословения нашего Господа Иисуса Христа и его нежной Матери Марии Приснодевы, если они прилежно соблюдут следующее: прежде всего, великую ревность к вере, соединенную с сильным желанием делать в ней все возможное, глядя на прочих; во-вторых, смирение сердца; в-третьих, тишину; в-четвертых, частые молитвы; в-пятых, взаимное уважение, выражаемое чувствами и делами.

Способ, который я вам советую, может быть подтвержден авторитетом Священного Писания, которое гласит в 40-й главе [Книги пророка] Исайи: “Вечный Господь Бог, сотворивший концы земли, не утомляется и не изнемогает. Разум Его неисследим. Он дает утомленному силу, и изнемогшему дарует крепость”[271], словно отвечая тем, которые спрашивают, отчего так выходит, что отцы наши были более воздержанны, нежели мы, и имели лучшее здоровье и более долгую жизнь, им сказано – потому что у них была вера в Бога, и что если бы мы, подобно им, имели веру в Бога, были бы, как и они, здравы в нашем воздержании. Видим, что Бог не изменяется, не терпит неудачу, не утомляется, и хотя есть такие, которые предаются воздержанию и тем не менее слабы и умирают молодыми, это не является результатом их воздержания, но результатом каких-то тайных предначертаний Бога, Чьи пути превыше постижения.

Так что верьте в Бога, Который “дает утомленному силу, и изнемогшему дарует крепость”[272] духовную и телесную, и хранит их до старого возраста; но чувственные и лишенные веры страдают телом и духом, поэтому и добавлено: “Утомляются и юноши и ослабевают”[273], имея в виду, что те, которые живут как несмысленные мальчишки, в самооправдании лишатся своей силы. Весь день напролет будут они истомлять себя в поисках здоровья, но поскольку не имеют веры в Бога, хотя и будь они крепки телом, тем не менее впадут во многие болезни. Посему и сказано: “И молодые люди падают”[274], но те, которые будут иметь веру в Бога, соблюдая то, что повелели святые, обновят свою силу, и потому добавлено: “А надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы”[275]. [Под словами], что они возьмут орлиные крылья, следует понимать крылья возвышенного созерцания. “Потекут – и не устанут”[276] – [означает, что] быстро и с готовностью достигнут они совершенства в духовной жизни. “Пойдут – и не утомятся”[277] – [означает, что] они будут восходить от силы к силе и не преминут оказаться пред вратами блаженства.

Более того, святой Фома [Аквинский] гласит, что человеческое тело чаще впадает в болезнь по причине поблажек, нежели от воздержания, и цитирует по этому поводу Галена, что “воздержание есть лучшее лекарство”, и добавляет, что опыт явно показывает, что воздерживающиеся живут дольше, чем потакающие своим [слабостям]. Соответственно, еще чаще ошибочно говорят, что недостаток еды – причина смерти, в то время как следует сказать, что недостаток еды – сохраняет и продлевает жизнь. Так что, видя, что снабжены всем достаточным, мы получаем от Бога благо для духа и тела, и мне кажется, нам следует ежедневно молиться так: прежде всего, о благах духовных; затем – о телесном здравии; в-третьих, о благах временных, чтобы, сообразно нашей бедности и потребностям, Бог снабжал бы нас так, чтобы ни ради какой-либо из нужд мы умом и телом не впадали бы в различные волнения, но предались миру, молясь и учась в Его честь и ради спасения наших душ. Соответственно, давайте молиться, во-первых, за преуспевание всей Церкви, но особенно за Церковь Флорентийской республики, и говорить: “Услышь, о Ты, Пастырь Израиля”, и т. д. Затем следует просить у нашего Господа Иисуса Христа духовную силу, которая проистекает от света благодати, и говорить: “Боже, будь милостив к нам, и благослови нас”, и т. д. Затем следует предать попечение о телах наших Марии Деве, прося у нее дара здравия, и говорить: “Под Твоей защитой”, и т. д. Заботу о вещах временных давайте доверим нашему отцу св. Доминику, обращаясь к нему: “Добрый отче Доминик”, и т. д. За защитой от врагов воззовем к ангелам, говоря: “Ангелы, Архангелы, Престолы и Господства, Начала и Власти[278], небесные добродетели, защитите нас и возведите отсюда”. Далее пусть следуют “Помилуй мя, Боже”[279], “Отче наш”, “Помяни нашу конгрегацию, о Господи”, “О Господи, спаси Твоих слуг”, “Мария Приснодева”, “Блаженный Доминик, моли о нас”, “Хвалите Господа”, “Господи, услышь нашу молитву”. Давайте молиться: “Господь всей силы и мощи”, “Даруй нам быть Твоими слугами”, “Всемогущий Боже, Который построил свою Церковь”, “О вечный Боже, Который повелел и устроил”»[280].

Дела Флорентийской республики тем временем обстояли все более плачевно: хотя французский король вывел остававшиеся гарнизоны, неугомонный миланский герцог призвал другого монарха, своего родственника императора Максимилиана, вмешаться в итальянские дела. В итоге флорентийцы были вынуждены оттянуть часть войск от Пизы, где под замком Сояна потеряли своего талантливого полководца и политика Пьеро Каппони. Враги-венецианцы осадили принадлежавшую флорентийцам крепость Ливорно, в ней начался голод, и только наполовину удавшаяся операция флорентийских купцов, торговавших во Франции, обеспечила осажденных хлебом. Перепуганные жители Флоренции устроили крестный ход с чтимой иконой Богоматери и, как всегда, прекратили на время раздоры и обратили взоры к своему проповеднику. Он воодушевил их, пообещав с распятием в руке лично повести войска против пизанцев, но по землям Флоренции начал свое шествие голод… Вслед за ним приближалась и обещанная фра Джироламо чума, которую, видимо, занесли крестьяне, стремившиеся спастись от голода в большом городе. А тут еще папа неожиданно нанес удар очередным бреве от 7 ноября, включив монастырь Сан-Марко и иные подведомственные Савонароле монастыри в новообразованную Римско-Тосканскую конгрегацию. Расчет для папы был прямой: переходя под контроль данной конгрегации, располагавшейся на землях, занятых папским сыном Чезаре, Савонарола из Сан-Марко легко попадал в руки клана Борджиа. Савонарола мгновенно осознал эту опасность, отметив: «Все это напоминало игру в шахматы. Игра состоит в том, чтобы путем передвижения разных фигур по клеточкам выманить короля из укрытия и объявить ему шах и мат»[281]. Савонарола ответил апологией, подчеркивая, что на данное решение папы должны дать согласие все 250 подведомственных фра Джироламо монахов. Естественно, те единодушно заявили протест, дело заглохло: от папы даже никто не прибыл во Флоренцию, чтобы проследить за исполнением бреве, грозившего ослушникам отлучением. Но Савонарола не выдержал. Новая рождественско-великопостная серия проповедей, на сей раз на книгу пророка Иезекииля, ясно показала, что «война» монаха с папой вошла в новую острую фазу, Церкви рекомендовалось избавиться от богатств, чтобы быть ближе к Богу, да и горожанам, как обычно, досталось. Монах осудил их привычку слушать, но не делать следующим сравнением: «Проповедуй сколько хочешь: люди усвоили обычай слушать хорошо, а поступать дурно. Он стал второй их натурой: слушают по привычке, но ничего не делают. Изменить тут что-нибудь так же трудно, как изменить течение реки. Ты привык к постоянному призыву: будь справедлив, будь справедлив. Со временем ты будешь похож на ворона, живущего на колокольне: при первом ударе в колокол им овладевает страх и ужас. Но потом, когда он привыкает, звони сколько хочешь: он сидит себе и даже не шелохнется»[282].

Но настоящим ядом исполнены слова Савонаролы, обращенные против Церкви, недаром проповедь от 4 марта, в которой они были сказаны, папа запретил. Как всегда, «выбор» Савонаролой пророка для проповеди был далеко не случаен.

Иезекииль, сын священника и, возможно, сам священник, находился не у дел и жил себе поживал с женой в селении в вавилонском плену (напомним, что евреи попадали в вавилонский плен еще до разрушения Иерусалима) во время осады Иерусалима Навуходоносором, как вдруг был призван Богом к пророческому служению. Этот интеллигент оказался одним из самых юродствующих среди пророков: достаточно почитать о его аллегорических манипуляциях с кирпичом, собственными волосами и об изготовлении лепешек вперемешку с навозом. Что ж, наглядность – одна из фундаментальных основ педагогики, все это было не просто так. Но при этом Иезекииль – один из главных духовидцев Ветхого Завета. Его видения потрясают яркостью и образностью, будь то апокалиптические звери или воскресение мертвых со всеми его фазами – соединением костей, обрастанием плотью и т. п. Отец Александр Мень подчеркивает влияние духовидческого дара Иезекииля на таких религиозных писателей, как пророк Даниил, Иоанн Богослов (оба – авторы апокалипсисов), Герм (автор некогда авторитетной среди ранних христиан книги «Пастырь», не вошедшей, однако, в новозаветный канон по причине пары весьма эротических мест), Яков Бёме (автор «Авроры») и, что самое главное – калабриец Иоахим Флорский, о влиянии которого на воззрения нашего героя мы упоминали неоднократно. Круг замкнулся. Самой провокационной речью самого провокационного же пророка (недаром иудейские мудрецы и священноначальники запрещали читать некоторые ее главы тем, кто не был священником или не достиг тридцатилетнего возраста) является седьмая из так называемой иудейской части, содержащаяся в 16-й главе его книги. Приводить ее здесь не будем, а содержание и смысл ее отлично постигаются из проповеди фра Джироламо, фрагменты которой мы и приведем. Кроме того, там немало подлинных цитат из Иезекииля, служащих своего рода вехами в суровом обличении монаха.

«“И при всех твоих мерзостях и блудодеяниях твоих, ты не вспомнила о днях юности твоей”…

Что ты хочешь сказать? – Я говорю тебе, церковь, ибо так говорит Иезекииль, говорит речи, которые приложимы ко многим. Тебе, церковь, следует сказать: поди сюда, злодейка церковь! Я дал тебе, говорит Господь, красивые одежды, а ты из них сделала себе кумир. Из сосудов ты сделала предмет гордости, из таинств – предмет торговли. В роскоши ты стала бесстыдной блудницей. Ты впала в беззакония – и это всем известно. Я верил, что одни из этих беззаконий несколько умерят другие. Ничего подобного. Ты стала диаволом, ты хуже животного, ты отвратительное чудовище. Текст наш говорит: “и при всех твоих мерзостях и блудодеяниях твоих, ты не вспомнила о днях юности твоей”. Я думал, что ты вспомнила дни юности твоей. Я желал бы, чтобы ты обратила взор свой и хоть немного поразмыслила о времени язычества твоего, “когда ты была нага и безобразна”: ты была тогда нага и преисполнена мерзостей, и Я тебя вывел из этого состояния. Ты не знала Бога. Диавол тебя осквернил, и Я дал тебе облачения для обрядов, сосуды, таинства. “И после всех злодеяний твоих, горе, горе тебе!” – говорит Господь Бог. Запятнавшая себя злодеяниями, с тобой будет то же после всех твоих скверн. Горе, горе! Чаша твоя полна. Дальше некуда идти в злобе твоей. Горе тебе за духовные твои грехи, горе за плотские, горе первым, горе главам, горе прочим, горе всем, ибо нет у тебя ничего, кроме горя. – Дай мне отдохнуть немного, а затем виднее будет.

Но ты говоришь: мир, мир! А я тебе говорю: горе, горе! Добрые говорят: покой, покой! А Бог возвещает: горе, горе! Кто же будет прав?..

О злодейка-церковь, подойди сюда. Всюду смерть, всюду гибель. Род лукавый! Впрочем, я говорю не о всех, но ведь добрых осталось так немного! Когда ты видишь, что кто-либо охотно остается в Риме, говори, что он готов, сварился. Он сварился: вы ведь меня понимаете. Я не говорю ни о ком в частности. Я говорю не только о священниках, но и о других начальствующих лицах. О, всех укусила змея, все она заразила своим ядом. Хочешь видеть это?.. Возьми зеркало Священного Писания, и если ты хорошенько будешь смотреть в него, то увидишь, насколько мы похожи на святых первых времен церкви, увидишь блудницу, совсем бессовестную, совершенно расслабленную, без оглядки всюду предающуюся греху. Все отравлены ядом, все развращено. Дай мне немного отдохнуть: увидишь еще худшее.

Помолимся, чтобы Господь убрал блудницу. Эти женщины не догадываются, кто она. Это дурные священники, безразличные в вере монахи, высшие начальники и все прочиe дурные люди. Молитесь же, говорю, чтобы Господь убрал блудницу.

Что говорит Господь? “Ты построила себе блудилище” – ты устроила непотребное место. Посмотри на женщину, которая в юности своей не согрешала, не желала этого и не думала об этом. Затем она начинает понемногу посматривать. Далее – всюду ходить, смотря уже открыто. Затем начинает грешить, сперва тайком, а потом открыто и публично, и то, что она вначале находила дурным, теперь почитает за добродетель. Ей говорят: ты согрешила, а она хвалится своим грехом. Так и ты, церковь-блудница: сперва ты стыдилась своей гордости, своей похотливости, теперь же ты более не стыдишься. Посмотри: сперва служители церкви называли своих сыновей племянниками, а теперь уже не племянниками, а сыновьями, всюду сыновьями (прямое попадание в Александра VI: жизнелюбивый старец в конце 1496 года дождался появления то ли шестого, то ли седьмого сына; и если Сикст IV действительно стыдливо именовал сыновей племянниками, то уже Иннокентий VIII открыто признавал своих детей. – Е. С.). Ты устроила непотребное место. “Ты построила блудилище в местах святых”, ты всюду устроила блудилища. Что делает блудница? Она восседает, говорит Соломон, на пороге. Вот проходит кто-нибудь. Она зовет его. Тот спрашивает: что я должен заплатить? Надо говорить открыто. У кого есть деньги, тот может разговаривать и делать что угодно[283]. Блудница вызывает на грех не только дурных, но и совершенно невинных. Если ты хочешь делать дурное, если у тебя есть деньги, ты получишь все, чего хочешь. Но если найдутся желающие жить благочестиво, блудница этого не хочет. Она хватает его и говорит: иди туда! О Господи, они не хотят, чтобы жили благочестиво! “При начале всякого пути ты создала блудилища свои”. Что это за “начало пути”? Прелаты и главная власть церковная: вот начала. Мало между ними хороших. Ты сделала их началами пути, ты поставила их знаками во всем христианском мире. У кого есть деньги, приходите, ибо все продается…

Так ты, блудница-церковь, показала всему миpy свою гнусность. Смрадом твоим заражен весь клир… “И умножила блуд твой”, ты умножила блудодеяния твои, грехи твои в Италии, во Франции, в Испании, по всему миpy. Еще одно слово, и я отпущу тебя…

Далее текст говорит: “и соблудила с сыновьями Египта”. Ты не только сотворила дурное с христианами, но свела дружбу с иудеями, людьми неверующими, “соседями твоими”, которые являются близкими тебе, ибо они также не имеют веры во Христа[284]. Ты ведь тоже не веришь! Если бы ты верила, то не была бы столь “дебелоплотная”. Воздержусь говорить еще больше из уважения к присутствующим здесь женщинам… “И умножала блудодеяния твои, прогневляя Меня”. Ты столько нагрешила, столько беззаконий натворила, что разгневала Меня и восстановила Меня против себя, – и Я разгневаюсь. “И вот Я простру руку Мою на тебя”, – вот, вот, Я иду, осквернившая себя злодеяниями. Я иду. Простру руку Мою. Ты думаешь, что Я далеко. Меч Мой обратится против твоих сынов, против твоих блудниц, против твоего блудилища, против твоих дворцов. “И отвергну законы твоя”, – ты не будешь в состоянии привести какие-либо извинения: тебя обвиняют небо, земля, ангелы, добрые, злые, и не будет никого, кто стал бы в защиту твою. “И отдам тебя на произвол ненавидящим тебя”, отдам тебя в руки тех, кто ненавидит тебя… Турки и арабы стыдятся твоих скверн. За это отниму Я у тебя власть, красоту, жизнь и ввергну тебя в ад. Так видимо будет всему миpy Мое правосудие, и будет он прославлять и благословлять Меня во веки веков. Аминь»[285].

Заодно Савонарола смело заявил, что не боится отлучения, пусть его хоть на копье доставят, поскольку оно будет несправедливо и, следовательно, недействительно.

Если бы после обнародования таких слов папа не нанес ответного удара, его просто окончательно сочли бы ничтожеством, этого он не мог себе позволить. Он начал с того, что заявил протест послам Флорентийской республики, и пока что в недрах папской курии вызревало очередное бреве. Имелось и более действенное оружие: папа решил задействовать жившего в Риме Пьеро Медичи. Впрочем, его налет на Флоренцию в конце апреля закончился ничем, бдительность горожан не позволила его сторонникам открыть ворота его отряду. Для Савонаролы обстоятельства становились все менее благоприятными (лишь герцог феррарский Эрколе по-прежнему оставался его верным другом, корреспондентом и даже инкогнито посещал Флоренцию, чтобы послушать проповеди своего великого земляка), каждый новый состав Синьории, переизбираемой каждые два месяца, все более враждебно относился к нему, понижение возраста доступа в Великий совет с 30 до 24 лет позволило проникнуть туда многим «гулякам», а закон о прогрессивном налоге взбесил буржуев, так что в итоге его не утвердили. Однако фра умудрился с широкой оглаской отметить начало Великого поста знаменитым «сожжением суеты». Главным фактором, двигавшим этим мероприятием, были отряды юных штурмовиков Савонаролы, облаченных в белое и несших красные кресты. Дадим слово современникам. Ф. Гвиччардини пишет: «Дети во время карнавала собрали игральные кости, карты, белила, картины и книги соблазнительного содержания и сожгли их публично на площади Синьории, предварительно устроивши в этот день, обыкновенно бывавший днем массы безобразий, процессию с великой святостью и благоговением»[286]. Джеронимо Бенивиени записал о погибших «вещах соблазнительных, суетных и гнусных… о разных картинах и полотнах драгоценной, но соблазнительной живописи, – о гипсовых слепках и скульптуре, довольно ценных по своей красоте… (оцененных) тысячами дукатов»[287]. Впрочем, есть интересное мнение Генриха Гейне по поводу подобного рода войны «поповщины» с «обнаженкой в искусстве»: «Возможно, что художники Италии вели с поповщиной более действенную полемику, чем саксонские богословы. Роскошные формы на полотнах Тициана – это проявление протестантизма. Бедра его Венеры – более основательный тезис, чем те, которые немецкий монах (Мартин Лютер. – Е. С.) наклеил на двери церкви в Виттенберге». И хотя до Реформации оставалось совсем немного времени, ее закваска уже бродила вовсю, и этот идеологический подтекст «борьбы с суетой» вполне реален.

Разложенный после мессы и торжественной процессии, во главе которой несли почитаемую статую Христа работы Донателло, костер, на котором казнились произведения искусства, выглядел как восьмигранная пирамида в семь уступов высотой почти 11 метров. Сожжение производилось под звуки труб и звон колоколов. Считается, что Сандро Боттичелли спалил на этом костре то ли одну свою картину, то ли несколько, то ли рисунки и вроде даже «Рождение Венеры» чуть не сжег, о чем мы уже упоминали. Так это или нет – сказать сложно, похоже, все это уже из флорентийского фольклора. Авторитетный историк искусств Джорджо Вазари, живший, правда, уже в XVI веке, записал в биографии художника: «Лучшее же, выполненное его рукой, – «Триумф веры» фра Джироламо Савонаролы из Феррары, приверженцем секты которого он стал в такой степени, что бросил живопись и, не имея средств к существованию, впал в величайшее разорение. Тем не менее он упорствовал в своих убеждениях и сделался, как их тогда называли, “плаксой”, отошел от работы и в конце концов постарел и обеднел настолько, что, если бы о нем не вспомнил, когда еще был жив, Лоренцо деи Медичи, для которого он, не говоря о многих других вещах, много работал в малой больнице в Вольтерре, а за ним и друзья его, и многие состоятельные люди, поклонники его таланта, он мог бы умереть с голоду»[288]. Однако, похоже, уже Вазари стал жертвой легенд, поскольку его переводчик А. Габрический так комментирует этот пассаж: «Вазари преувеличивает: у Боттичелли был свой дом с виноградником, и средства к существованию он, по всей вероятности, имел. Может быть, он и сочувствовал Савонароле, но в число его сторонников – “плакс” – он не вступал».

Довольно известный художник фра Бартоломео из Сан-Марко, он же Баччо, учитель Рафаэля, еще не будучи монахом, работал в монастыре над фреской Страшного Суда, когда туда явился Савонарола. Они подружились. И вот Вазари пишет, что и его работы стали жертвой «сожжения суеты», причем по воле самого автора: «Как раз в это время в монастыре Сан-Марко пребывал Джироламо Савонарола из Феррары, монах ордена проповедников, знаменитейший богослов. Баччо же, благоговея перед ним, постоянно слушал его проповеди, вступил в теснейшие с ним отношения и находился почти безотлучно в монастыре, где завел дружбу и с другими монахами. Между тем случилось так, что брат Джироламо продолжал свои проповеди и каждый день провозглашал с кафедры, что сладострастные картины, и музыка, и книги любовного содержания часто склоняют человеческие души к дурным поступкам; он сумел внушить людям, что нехорошо держать в доме, где есть девочки, изображения голых мужчин и женщин. И так как народ взбудоражили его речи, то на следующую же масленицу, когда по городскому обычаю на площади устраивали соломенные или деревянные шалаши, а во вторник вечером по древнему обычаю сжигали их с любострастными танцами, во время которых мужчины с женщинами, взявшись за руки, кружились вокруг костра, распевая разные песни, брат Джироламо добился того, что в этот день снесли туда такое количество картин и скульптур с обнаженными фигурами, многие из которых были выполнены рукой превосходных мастеров, а равным образом и книг, лютней и песенников, что это принесло огромнейший ущерб, в особенности для живописи. Снес туда и Баччо все свои труды, состоявшие из рисунков, сделанных им с обнаженных тел, а его примеру последовали Лоренцо ди Креди и многие другие, прозванные плаксами. А дальше не прошло много времени, как Баччо по преданности брату Джироламо написал на холсте его портрет, который вышел прекраснейшим и был отослан затем в Феррару, откуда он недавно воротился во Флоренцию в дом Филиппо ди Аламанно Сальвиати, который очень им дорожит, поскольку написан он рукою Баччо (этот единственный достоверный прижизненный портрет Савонаролы ныне хранится в его келье в Сан-Марко. – Е. С.). А дальше случилось так, что наступил день, когда партии, противные брату Джироламо, восстали, дабы захватить его и предать в руки правосудия за раздоры, учиненные им в городе. Видя это, сторонники брата собрались со своей стороны в количестве более пятисот и заперлись в Сан-Марко, и с ними был и Баччо как ярый приверженец этой партии. Говоря же по правде, был он человеком малодушным, очень робким и даже, пожалуй, трусливым, и так как он чувствовал, что скоро у монастыря начнется драка и кое-кого убьют и ранят, то им овладело сильное сомнение в самом себе, и потому он дал обет, что если избавится от этой напасти, то тотчас же облачится в ризу этого ордена, что затем полностью было им исполнено. И потому, когда шум кончился и монах был захвачен и приговорен к казни, о чем более подробно рассказывают историки, Баччо отправился в Прато[289] и 26 июля 1500 года стал монахом в местном доминиканском монастыре, как это записано в летописях того самого монастыря, где он был пострижен в монахи, к величайшему неудовольствию всех его друзей, огорчившихся бесконечно тем, что его потеряли, и главным образом потому, что предчувствовали, что он замыслил живописью больше не заниматься»[290].

Пользуясь случаем, отметим, что имя Савонаролы связано с тремя главными титанами Возрождения: «Голова старика» работы Леонардо да Винчи считается портретом Савонаролы; юный Микеланджело был потрясен его проповедями (Вазари пишет в его биографии, что, «будучи примерным христианином, он очень любил Священное Писание и весьма почитал записанные проповеди фра Джироламо Савонаролы, ибо речи брата слышал он и с кафедры»[291]), и считается, что в старости титан Возрождения изобразил проповедника на знаменитейшей фреске Страшного Суда в Сикстинской капелле – в группе людей в левом нижнем углу; Рафаэль также увековечил его на ватиканской фреске «Спор о пресуществлении Св. Даров» среди святых, окружающих четырех Учителей Церкви. Что и говорить, «сожжение суеты» навсегда останется темным пятном в биографии нашего героя, не сумевшего подняться до высот знаменитого монаха из «Лествицы», который, увидев голую женщину, восславил Господа за то, что Тот создал такую красоту. Попытки некоторых доказать, что Савонарола не жег книги, натужно-смехотворны, они идут вразрез не только с упоминаниями современников, но и с неоднократными призывами самого фра Джироламо сжечь «диавольские книги», которые мы цитировали из проповедей на книгу пророка Аггея. Конечно, книги книгам рознь, в том же году Савонарола купил для Сан-Марко библиотеку Медичи (у нее была очень интересная судьба: после гибели Савонаролы ею завладел папа Лев Х Медичи, потом библиотеку вернули обители, вынужденной позже продать ее в частные руки; теперь бόльшая ее часть хранится в собрании библиотеки Лауренцианы). Приобретение этой библиотеки позволило нашему герою учредить в Сан-Марко подобие Греко-латинской академии, где вдобавок еще преподавались и восточные языки с прицелом на миссионерскую деятельность.

Тем временем (3 мая 1497 года) Синьория издала запрет на все проповеди в городе, за исключением праздника Вознесения: официально – в целях воспрепятствования распространению чумы, на деле, конечно, действуя против Савонаролы. Распоряжением Синьории был разобран деревянный амфитеатр, позволявший увеличивать количество слушающих проповеди в Дуомо. «Озлобленные», чувствовавшие себя хозяевами города, приструнив «серых» после провала заговора Медичи, к Вознесению подготовились отменно и решили пойти на крайние меры и заминировать проповедническую кафедру Дуомо, чтобы взорвать ее вместе с Савонаролой. Впрочем, здравый смысл возобладал, когда стало ясно, что паника, которая непременно возникнет после взрыва, приведет к давке и многочисленным жертвам, и тогда молодчики «ограничились» тем, что затащили на кафедру шкуру издохшего за три дня до того осла, набили гвоздей на перила кафедры и измазали их дерьмом и разложившимися ослиными внутренностями. Разумеется, «плаксы» все вычистили, и Савонарола выступил с проповедью о силе веры и своей жертвенности, защищаясь от напрасных обвинений. Однако договорить ее ему не дали: толпа озлобленных ворвалась в собор, устроила драку и погром, причем двое из «бобовой восьмерки», Джуньи и Маццинги, попытались убить фра Джироламо, но его защитили «плаксы». Приверженцы монаха подняли молившегося фра с колен, вывели его из собора и проводили в Сан-Марко. Обвинив в беспорядках Савонаролу, «гуляки» требовали его изгнания из города. Симптомы, однако, были более чем тревожные.

В Риме тут же их уловили. Был ли папа конкретно виновен в организованном возмущении, не столь важно. Со дня Вознесения (4 мая) доброжелателям хватило времени добраться до Рима и доложить о происшедшем. Но туда же понеслись и слова защиты. Вот интересное письмо Синьории папе Александру, датированное этим числом. Чем же оно интересно? Во-первых, несмотря на действия Синьории, оно совершенно благожелательное для проповедника; во-вторых, сообщает интересную деталь, никем ранее не отмеченную, что в тот скандальный день фра Джироламо было вручено некое оскорбительное для него папское послание:

«Святейший отец, в то время как о. Иероним Савонарола наставлял верующих в вере и морали в нашем кафедральном соборе, ему было вручено твое Апостольское послание, в котором он назван “сыном нечестия”. Он немедленно удалился в свой монастырь переждать, когда утихнет буря, в убеждении, что гнев твоего Святейшества стихнет, когда ты узнаешь величайшую злобу клеветников. Они осмелились обвинить его в рассевании пагубных заблуждений средь людей и в том, что он стал для них поводом к греху и скандалу. Но во свидетельство истины мы заявляем, что, напротив, он самый искренний служитель слова и что вплоть до нынешнего времени он трудился в винограднике Господнем с таким великим успехом, что ни один другой проповедник, которого мы знали, не пожинал столь драгоценных плодов своего проповеднического труда. Что же касается слов пророка “Скажи нам о том, что должно случиться, и мы поймем, что ты – от Бога”[292], мы вполне допускаем, что должны признать нечто сверхчеловеческое в том, кто за восемь лет предсказал нам многое, что затем сбылось. Но его основной труд – введение у нас реформы, он своими наставлениями, писаниями и постоянными проповедями ведет нас к благочестию и добродетели. Ревность о доме Господнем, пожирающая его[293], вызвала к нему вражду многих, любящих тьму более света; и так лживые доносы подвигли твое Святейшество рассматривать, как опасного, человека, который использует свое служение и таланты только для проповедания справедливости, чтобы каждый пребывал верным своим обязанностям, дабы хранить Республику от опасностей, противостоять тирании, наставлять родителей, чтобы они воспитывали своих детей по-христиански, привести женщин к скромности и простоте, приучить молодежь читать о жизни Иисуса Христа и жития святых, одним словом, защитить общество от злого примера тех, которые недостойны имени христиан. Воззри же, Святой Отец, каковы деяния и намерения Савонаролы и что его обвинители именуют “снесением стен Иерусалима”. Какая цель их ложных обвинений, кроме как очернить и уничтожить праведника, лишить нас истинного вождя и ввергнуть горожан в новые беды, ибо это – единственный оставшийся им способ повредить нам и удовлетворить свои амбиции. Мы скорбим, что оказались в подобных обстоятельствах, когда не можем исполнить распоряжения твоего Святейшества, без того чтобы не причинить вреда нашему государству и оказать величайшую неблагодарность человеку, оказавшему нам несравненные услуги. Да позволено будет добавить, что ничего нельзя будет предпринять против него, без того чтобы не причинить поистине вселенское горе и не подвергнуть опасности многих, ибо широко известные добродетель и репутация Савонаролы завоевали ему сердца верующих и людское почтение. [Зная, что] твое Святейшество всегда противится малейшему беспорядку, ты, разумеется, не позволишь нам подчиниться [твоему приказанию], коль скоро опасность так очевидна, да еще и к нашему бесчестию…

Дано во Дворце [Синьории] 4 мая 1497 г.»[294].

Однако Борджиа сделал свои выводы и ясно уразумел, что коль скоро флорентийское меньшинство осмелилось столь дерзко заявить о себе смутой в кафедральном соборе, стало быть, оно уже не меньшинство, а более того – папская опора. И 12–13 мая из Рима полетело бреве с отлучением дерзкого монаха:

«Бреве папы Александра VI об отлучении Джироламо Савонаролы.

Возлюбленные чада, здравия [вам] и апостольское благословение. До нас дошли сведения от различных источников: от заслуживающих доверия людей, ученых, как церковников, так и мирян, что некто фра Джироламо Савонарола из Феррары, из ордена проповедников, являющийся ныне, как говорят, викарием [монастыря] Св. Марка во Флоренции, распространил в городе Флоренции некие пагубные учения – к соблазну, вреду и ущербу простых душ, искупленных драгоценной кровию Христа; обо всем этом мы узнали наверняка, к величайшему нашему неудовольствию. Какое-то время мы надеялись, что, осознав свое заблуждение, он оставит сей опасный путь и с искренним и прямодушным сердцем вернется ко Христу и Святой Церкви, смиренный и с должным повиновением. Нашим посланием в форме бреве мы повелели, чтобы означенный фра Джироламо Савонарола, согласно святому послушанию, прибыл бы к нам и извинился за ошибки, в которых его обвиняли, и за некоторые вещи, которые мы узрели сами, и чтобы совершенно перестал проповедовать, но ни одному из наших повелений он ни малейшим образом не подчинился. Мы, однако, движимые добрыми намерениями, с еще большей добротой, даже чем это было оправдано обстоятельствами, разрешили ему принести извинения. Мы даже простили ему его неповиновение, [выразившееся] в продолжении проповедей вразрез с нашим запрещением, ожидая, что наше милосердие наставит его на правый путь послушания. Он, однако, продолжал упорствовать, и мы послали ему другое послание в форме бреве, датированное 7 ноября, в пятый год нашего понтификата, повелевая ему добродетелью святого послушания и под угрозой кары отлучения latae sententiae (автоматического отлучения по совершении преступления; употребление этого термина заставляет многих исследователей полагать, что данное отлучение – уже не первое, однако до сих пор найдено лишь это. – Е. С.), навлеченного ipse factum (самим действием. – Е. С.), присоединить монастырь Св. Марка во Флоренции к новой конгрегации в провинциях Рима и Тосканы, недавно созданной и установленной нами. Этого он не сделал, и ни в каком отношении не послушался наших посланий, отнесясь к церковному порицанию с презрением и упорствуя [с силой], достойной осуждения. По этим причинам, желая применить необходимое для исцеления лекарство, ради спасения душ в том городе, наше пастырское служение налагает на нас обязанность, дабы кровь тех, кто пребывает под нашим попечением, не была бы взыскана с нас в день Страшного Суда, мы повелеваем и приказываем вам, всем и каждому, во исполнение добродетели святого послушания и под угрозой кары отлучения latae sententiae, чтобы в ваших храмах в дни праздников, когда будет в сборе вся община, вы провозгласили и сделали известным, что указанный фра Джироламо отлучен, и каждому следует относиться к нему как к таковому, ибо он отказал в послушании нашим апостольским увещанию и приказам. И мы увещеваем всех, под страхом того же отлучения, священников и монахов, к какому бы ордену они ни принадлежали и какой бы церковной степени ни были удостоены, чтобы с указанным фра Джироламо, отлученным, они бы не вступали в общение, не разговаривали, не хвалили его проповедей, запрещенных нами, и т. п.; не помогали бы ему, не оказывали никоим образом услуг, прямо или косвенно, не ходили бы в монастырь или любое иное место, где он может пребывать. Мы повелеваем всем и каждому, чтобы вы помогали и подчинялись всему, что от вас потребует наш дорогой сын, Джованни Виктори да Камерино, профессор богословия, наш слуга и посланник по всем делам, которые мы поручили ему и повелели исполнить касательно вышеупомянутого фра Джироламо.

Дано в Риме у Св. Петра, скреплено печатью рыбака сего 12 мая 1497 г., в пятый год нашего понтификата»[295].

Отлучение, однако же, приняли далеко не все, а не один лишь Савонарола. Причин было немало. Каждый сам решал, кто ему более ненавистен – проповедник-обличитель или потерявший всякий стыд папа. Весь доминиканский орден дружно встал на защиту своего собрата, равно как и честные представители духовенства, не видевшие никакой ереси в словах фра Джироламо. Кто был совестлив, но боязлив, находил лазейки в формальном препятствии: поименованный в бреве посланник, Камерино, был изгнанником из Флоренции и, так и не решившись войти в ее стены, перепоручил доставку бреве для Савонаролы другому лицу, чем, зная об этом или нет, сделал документ юридически недействительным. Также были вопросы к форме бреве, так как оно было адресовано не всем верным вообще, а конкретным монастырям. Обвиняемый подозревался в ереси, но это не было ни исследовано, ни доказано[296]. Аргументация самого Савонаролы была предельно проста: обвинения ложны, посему отлучение недействительно. Впрочем, сохраняя видимость дипломатических отношений и подчинения, фра отправил папе вежливое послание с тезисами в свою защиту, начав его смиренной фразой: «За что господин мой гневается на раба своего?», и присовокупил, что подготавливаемая им к изданию книга «Триумф Креста» докажет, что он не еретик и верует здраво (позже он даже послал папе соболезнования в связи с гибелью одного из сыновей[297], снабдив свое послание пожеланиями не слушать злых советчиков)[298]. Подобные письма были разосланы духовенству и ученым.

Вопрос на самом деле не решен до сих пор: виновата ли обычная для Александра VI небрежность или «широковещательное и многошумящее» бреве все же не было формальным (подчеркнем это особо) отлучением, а только должно было запугать непокорного, либо папа с византийским коварством оставил для себя обе двери открытыми и в зависимости от развития событий мог впоследствии на равных основаниях утверждать, что отлучение было и что – не было. Но, по крайней мере, Синьория, состав которой вновь благоприятствовал Савонароле, и многие духовные и светские чины хлопотали перед папой о снятии отлучения, а кардинал Сиены открыто написал Савонароле, что если тот заплатит за него долг в 5000 золотых, он добьется снятия отлучения.

Это время (середина года) было для фра Джироламо очень напряженным и плодотворным; не имея возможности проповедовать, он писал – примерно треть сохранившихся его писем приходится на это время. Он работает над рядом мелких трактатов, в том числе над «Плачем невесты Христовой» (об упадке Церкви и оскудении Христова стада), создает толкования на книги пророка Аввакума и философа Бонавентуры, выступает против астрологов, пишет о христианской жизни, о пророчествах и многом другом, ждет из печати свой главный богословский труд – «Триумф Креста», должный не только доказать всем врагам начиная с папы его правоверие, но и послужить людям полезным руководством в постижении основ веры – недаром он написан четко, просто и будет издан на двух языках, латыни и итальянском, чтобы стать доступным не только ученым и духовенству, но и простому народу.

Вот два его пастырских посланий августа 1497 года. Начало первого не должно удивлять – Савонарола обращается к монахам своего же монастыря, словно они невесть где. Но так было и на самом деле: из-за настигшей Флоренцию чумы, уносившей около шестидесяти человек в день и не пощадившей и монахов Сан-Марко, фра разделил часть из них на четыре группы и отослал за город, в поместья своих друзей. Сам же с немногими остался в городе, утешая страждущих. Также из первого послания видно, что не все были довольны этой мерой, но настоятель увещевает их быть послушными его приказам, словно в военном деле. Во втором послании видны отзвуки нестроений по поводу перевода конгрегации Сан-Марко в ведение Римско-Тосканской конгрегации, учрежденной папой.

«Братии монастыря Св. Марка во Флоренции (написано 5 августа 1497 г.), касательно образа трудов в любви согласно Божественному установлению.

Дорогие возлюбленные братья во Христе, благодать вам и мир от Бога и от нашего Спасителя Иисуса Христа. Хотя долгое время я не приветствовал вас посланием, это не значит, что я не думаю о вас, ибо постоянно поминаю вас в своих молитвах; это значит, что нас постигли дни бури, когда мы столь заняты, что не можем изыскать времени для писем с утешением. Тем не менее ваше постоянное требование и мое собственное сильное желание заставили меня уделить немного времени. Братья мои, так же как и в мире природы все движущееся происходит от неподвижного, и животное, желая сделать шаг, производит его с твердого основания, так и в духовном мире нужно, чтобы сердца наши имели твердое основание в любви Иисуса Христа, дабы мы совершили упорядоченное продвижение в наших добрых делах. Соответственно, мы должны верить, что корень праведной жизни – любовь Бога и нашего ближнего, и, веря, мы должны стремиться овладеть ею и использовать ее; и видя, что с помощью Божией праведный человек может повсюду и всегда проявлять [делом] свою любовь, хотя временами он и предпочтет быть в одном месте, нежели в другом, но тем не менее, если есть на то божественная воля, чтобы он пребывал именно в том конкретном месте, где послушание власти поставило его, то он должен не скорбеть, но радоваться в жизни, зная, что Христос Иисус, его Бог – везде и что он (человек. – Е. С.) может служить Ему, и угодить Ему, и обрести в Нем наслаждение независимо от того, куда занес его жребий.

Действительно, нам нужно не только верить, но и постоянно размышлять о том факте, что мощь Бога и Его провидение распространяются на все сущее, даже на малейшее, и что все, что случается – за исключением греха, – [происходит] по воле Божией. И поскольку “жизнь человеческая на земле есть война”[299], мы должны думать о Христе как о полководце, который распределяет меж Своими воинами различные посты, и мы должны хотеть быть хорошими воинами и делать каждому все, что в его силах, чтобы война велась успешно, и мы должны подчиняться командующему и исполнять свою службу там, куда он нас поставит, особенно если командует Тот, Кто не может ошибаться. Когда воины не следуют приказам командиров, желая делать все по своему хотению, они подвергают опасности и свои жизни, и [жизни воинов] целой армии.

Соответственно, в нашей духовной жизни наша мысль должна постоянно упражняться в любви, как и где желает Бог, Который право устраивает ход вещей и создал людям разные условия, [наделил] разными достоинствами и [уготовал] разные венцы. И в этой брани многие обманывают себя, полагая, что праведная жизнь заключается или в продолжительных молитвах, или в воздержании, или в изучении Писания, или в иных подобных хороших деяниях, и соответственно, будучи привязаны только к чему-то из этого, они не во всех местах и не во все время упражняются в любви и по необходимости имеют особые привязанности к определенным местам и времени. Отсюда получается, что, когда этим занятиям препятствуют, люди становятся нетерпеливы, падают духом и не бывают довольны тем, куда их поставил Бог; они хотят управлять своим командующим, а не быть послушными Ему. Они сами становятся бунтовщиками и часто подбивают к тому же своих товарищей; но если бы они поразмыслили о том, что праведная жизнь состоит в упражнении любви как, когда и где хочет Бог, если бы они поразмыслили о том, что все, происходящее с ними, даруемое им, приказано им – происходит от Бога и подразумевает служение Ему всем сердцем; если бы у них не было привязанностей к конкретным местам, людям или деятельности и они просто исполняли [дело] любви, как приказал Бог, Который использует как служителей тех, кто подчинен Ему, – тогда бы они жили радостно, памятуя о скоротечности этой жизни и вечности в будущем.

О братья мои, мы за многое должны благодарить Бога, Который даровал, пока мы пребываем в этой временной жизни, нам заслугу творить [дело] любви во все времена, во всех местах и при любых условиях. И по этой причине пусть тот, кто слаб, не огорчается в сердце своем, ибо наш командующий, Христос, поставил его [именно] туда, где в нем есть нужда, что он боролся и источал любовь с терпением. И если, немощный товарищ, ты говоришь: “Если бы я был силен, тогда делал бы доблестные дела и не был помехой моим товарищам!”, ты глупец, ибо, если Бог поставил тебя на этот пост вести духовную брань, почему ты считаешь себя мудрее Его, сделавшего это, чтобы вышколить тебя и увенчать твое терпение?

Смотри же, чтобы постараться исправить себя, да не искусить Бога, будь доволен тем, как Он обращается с тобой, и не подавай соблазна другим, но лучше дай собою им повод к заслугам, ибо и они тогда осознают, что поставлены на соответствующие посты и получили соответствующие поручения от командующего, Который не ошибается, чтобы и они творили дела любви и таким образом заслужили вечную жизнь. Видя, что наш Господь призвал вас на Свое служение, и живя радостно и довольно, обращайте внимание на то, чтобы иметь мир в сердце и творить дела любви Божией и ближних согласно приказу нашего командующего Христа: и поверьте мне, что тот, кто живет не так, будет жить жизнью беспокойной. И не может быть никакого основания для самооправдания, ибо, видя, что все наше доброе сосредоточено в любви, без которой ничего благого не существует и в которой и присутствует все благо, видя, что дела любви можно творить везде, никто не осмелится осмысленно сказать: “Я неспособен праведно жить здесь, на этой службе, в данных условиях”. Я говорю о людях, живущих должной религиозной жизнью, и связанных с ней делах и условиях. Посему хорошо сказал святой Иоанн Златоуст: “Никто не испытывает вреда, кроме как от себя самого”, ибо любовь, которая, как мы сказали, есть наше полное добро, не теряется без греха, а грех не является грехом, если не совершается по свободной воле, соответственно, никто не может действительно страдать иначе, кроме как от своей свободной воли, никто не может оказаться в беде иначе, чем по своей вине.

Я написал вам все это, дорогие возлюбленные, до конца, так чтобы вы могли осознать, что царствие небесное может быть обнаружено везде, и что для того, дабы овладеть им, не нужно путешествовать из города в город, как делают те, кто стремится обрести ученость и идет туда, где она восседает. И хоть может статься, что мы обрящем большее утешение от учения или внешнего поклонения в одном месте более, нежели в другом, тем не менее тот, кто полностью отдал сердце Богу, находит это утешение в Нем даже в пустынях и местах уединенных, как мы читали о многих святых отцах. Ибо добрый христианин сам повсюду носит с собой свое собственное утешение и может сказать вместе с философом [Биантом Приенским]: “Все мое ношу с собой”.

Знаете ли вы, что тому, кому нет дела до дел духовных, ни место, ни условия не приносят счастья? Иуда, ученик Христа, был плохим человеком, и ученичество у Христа было ему не в радость. Николай, один из семи диаконов, высоко ценимый апостолом [Лукой] в первоначальной Церкви[300], и многие иные бесчисленные, считавшиеся святыми, погибли. Таким же образом в Ветхом Завете [рассказано] о том, что не было Измаилу счастья в том, что он был сыном Авраама, ни Исаву, что он был сыном Исаака, ни многим иным домочадцам или ученикам патриархов и пророков.

Нам следует не привязываться к какому-либо месту или условиям, а понимать, что праведная жизнь заключается, как мы сказали, в исполнении дел любви в любом месте и любым образом, как пожелает наш Спаситель. И я вновь говорю ради тех, кто, горестно искушаемы, падают духом и говорят, что предпочли бы любой иной род искушения, не понимая, что никто не может одолеть искушения без благодати Бога и что благодаря этой Божией благодати мы способны одолеть любое искушение. Это такие, которые ведут духовную брань по своему разумению и против таких врагов, которые угодны им самим; так пусть же ведают, что нет искушения, над которым Божия Любовь не одержала бы победы, и нет такого искушения, которое не ввело бы беспечного впасть в грех. И так вот тебя одолеет то самое искушение, на которое ты сменишь то, которое угнетает тебя сейчас. Много было тех, кто над великими искушениями одерживал победу, в то время как одолевались малыми. Давид, терпеливый и благородный в преследованиях, при виде женщины вошел во искушение и пал. Стремитесь к Богу, мои дорогие возлюбленные братья, и не обращайте ум свой к людям этого мира; призываю вас вспомнить, что сказала невеста в кантиклах[301]: “Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя”[302]. Итак, вы уже довольно наслышаны и пора вам применить на деле то, что вы узнали. Дитя не всегда кормится молоком, но, возрастая в годах, питается твердой пищей, становится мужчиной и порождает сыновей и дочерей. И хотя телесно вы далеки от меня, однако же мы содержим вас в чашах нашей любви, наши братья, наши сыновья, наши дорогие братья. Нет того, чего мы не разделяли бы, все у нас общее – и духовное, и привременное. Дружба в теле не может длиться вечно в этом мире, и много раз она оказывалась бесполезной. Пребывай апостолы всегда в одном месте, они не смогли бы возродить мир верой Христовой. Будем же всячески стараться, чтобы быть вместе там, где пребывает радость и бесконечное счастье. Молю вас, помните страдания святого отца нашего Доминика, чьим пиром мы наслаждаемся доныне и стремимся жить по-божески, так чтобы его страдания и труды на наше благо не остались бы напрасными. Помните то слово, которое он оставил вам словно бы сегодня: “Крепко держитесь любви; соблюдайте смирение; желайте нищеты”. Если будете соблюдать эти три вещи, то, несомненно, все у вас будет хорошо. Если в чем нуждаетесь – спрашивайте, ибо все, что у нас здесь есть, – ваше. И молитесь за нас, а мы тем же образом будем молиться за вас, согласно заповеди апостола святого Иакова, который говорит: “Молитесь друг за друга, чтобы исцелиться”[303]. Благодать нашего Господа Иисуса Христа да будет со всеми вами. Аминь»[304].

«Всей братии той же конгрегации Св. Марка (написано накануне Успения Благословенной Девы Марии (14 августа по принятому тогда Юлианскому календарю. – Е. С.), год 1497), касательно образа противостояния искушению и достижения совершенства.

Брат Джироламо, недостойный служитель Иисуса Христа, всем возлюбленным братьям конгрегации Св. Марка во Флоренции, призванным в орден проповедников, [желает] здравия и мира.

Убедившись через переносимые ныне преследования, что вера ваша зиждется не на людском мнении и не на вещах видимых, но является светом, свободно ниспосылаемым на вас Богом, который (свет. – Е. С.), когда человеческие основания крушатся, не иссякает, но светит еще ярче посреди несчастий. Немало возрадовался я, и потом еще больше, узрев и ощутив полное доказательство вашего пламенного желания дальнейшего совершенствования в духовной жизни, в том, что вы искренне хотите не только соблюдать Евангельский Закон и правила и установления нашего ордена, но и превзойти их, подражая благородному поступку самарянина, который сказал хозяину [гостиницы]: “Если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе”[305].

Я буду, по долгу моего служения, делать все, что могу, до самого конца, чтобы никто из вас не впал в заблуждение равно по излишку или недостатку. Будучи просвещен в ответ на ваши молитвы Тем, Кто дает свет миру, я напишу вам о том, что в настоящее время кажется мне наиболее благотворным и для ваших душ, и для преуспевания конгрегации, моля ваше милосердие о том, чтобы вы уделили внимание моим словам и не просто слушали их ухом, но и исполняли делом. Во-первых, дорогие возлюбленные братья, я нахожу, что наша конгрегация подобна храму, который иудеи начали строить по возвращении из [вавилонского] плена. Был заложен фундамент, но, когда возросли противоречия, многие пали духом и работа была оставлена незавершенной, так что оставался лишь заложенный фундамент без надстроек. И тогда их энтузиазм пробудили и возжгли ревность Аггей и другие пророки. Так и мы – заложили фундамент братской любви, да и тот не до конца, а о дальнейшем строительстве небрежем, и к его возобновлению я не могу вас вдохновить, ибо нас постоянно преследуют, и нет призыва к оказанию сопротивления. Разумеется, мы недостаточно благодарны Богу за тот свет, который Он даровал нам в эти дни. Желая положить основание в этой временной жизни, не будем неблагодарны за столь великий дар и не скажем вместе с пророком: “Я сказал: вот, начинаю, но десница Всевышнего [все] изменяет”[306]. Если вы вскоре достигнете совершенства в монашеской жизни, тогда должны вы с великой заботливостью, силой и целенаправленностью трудиться над всеми этими делами, по отношению к которым, как я вижу, вы безразличны. Во-первых, вы должны для блага ваших душ верить и держать за доказанное то, что связано с разумом, – что есть люди, гораздо более мудрые, нежели вы, намного сильнее просвещенные Богом, чем вы, и нужно, чтобы во всем вы чистосердечно подчиняли свое собственное суждение таковому же из ваших наставников, и стали глупцами для того, чтобы в очах Бога вы были мудры, как говорит апостол: “Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым”[307].

Вы должны судить, что добро и что худо, исключая случаи, когда так [уже] рассудили ваши начальники, ибо, поверьте мне, ни в чем люди так не обманывают себя, как полагаясь на свое собственное суждение, и тот, кто будет судить о духовных и божественных вещах человеческими мерками, уподобится тому, кто измеряет небесный свод ладонью руки. Так что в вере лучше стать глупцом в этих делах и хранить свою душу в мире, нежели желать выяснить все вещи и измерить их разумом и [тем самым] ввести себя в ненужное беспокойство. И наверняка есть те, которые впали в эту ошибку и желают тщательно измерить разумом то, что им не принадлежит, и [тем самым] не доставляют никакой пользы душе и теряют много духовных благ. Более того, много раз Бог позволял им ошибаться, но они, невзирая на это, продолжали твердо держаться своего собственного суждения; они не слушают никаких доводов, утверждены в своей самонадеянности и своих предположениях и полностью теряют дар истинной простоты.

Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота.

Что же касается аппетита, то многие в этом отношении чувствительны и не воздерживаются от переизбытка, который вовсе не нужен для здоровья тела, но способствует беспорядочной жизни. Что же касается гнева, многие также не заботятся о том, чтобы подавлять его, сдерживать свое раздражение и обуздывать ярость, чему способствуют великая ревность (в смысле желание сделать. – Е. С.) и ежедневная забота. Так что главным нашим делом является подчиниться, и преодолеть самих себя, и держать в большом почтении вещи низкие и все те, которые накладываются на нас вопреки нашим природным желаниям, и подавлять и умерщвлять самих себя, понимая, что совершенство достигается не теорией, но практикой.

Но то, что мы сами делаем к своему благу, происходит не без руки Божией, и мы должны заботиться о свершении частной молитвы, и лучше ее творить кратко и часто, нежели долго и редко; ибо если ваши молитвы более часты, они могут быть и более искренни. И нельзя служить мессу, словно [исполняя] усвоенную привычку, но [следует] заставлять себя придавать ей серьезное внимание. И просить Бога в этих молитвах удовлетворить все вышеуказанные нужды, твердо веря, что без Него вы не можете достичь ничего, и уповая, что получите [все это] от Него не благодаря своим заслугам, а по Его милости. Более того, в своих молитвах взращивайте дружеские отношения с Богом и Его святыми, так чтобы во времена бедствий вы держались бы крепче. Что касается вещей внешних, мне кажется, очень уж у нас много ненужного. Ибо первым делом нам недостает потребной ревности для должного послушания правилам и установлениям нашего ордена. Следует признать, что тот, кто презирает наименьшее, со временем начнет презирать и величайшее, потому и хочу, чтобы у нас была потребная ревность для должного послушания нашим правилам и установлениям, а также указаниям, которые мы получили от отцов наших, так чтобы все даже наименьшее ценилось и соблюдалось по высшему порядку. И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать дела во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с ними так быстро, как это возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости, но с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить[308]; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих.

Воистину, блаженным было бы положение веры, если бы был принят такой обычай или чтобы каждый монах сделал бы себе обычаем всегда говорить лишь правду, не злословить ближнего, воздерживаться от самовосхваления, от шуток, от бездельных, обильных и злых слов, но вместо этого говорить любезно и только то, что относится к Богу, учению или иным полезным или хотя бы безвредным вещам, всегда избегать ворчания и не выслушивать жалобы. В этих случаях братьям следует поправлять друг друга мягко и с любовью, и чтобы никто не воспринимал это плохо, но благодарил бы Бога и своего брата за оказанное ему благодеяние. Действительно, обуздание речи порождает, укрепляет и увеличивает любую добродетель и несет с собой духовное утешение, в то время как преизбыток речи есть враг духа, особенно оттого, что порождает среди братьев фамильярность, а фамильярность порождает взаимное презрение, которое, как ни что иное, является вреднейшим для веры. Опять же, оглядываясь на Божественную мессу и церемонии нашего ордена, я вижу величайшее пренебрежение, которое нам следует немедленно исцелить, чтобы с крайней точностью мы соблюдали бы все написанное так, чтобы подчинялись во всех отношениях тому, что было повелено нашими отцами под водительством Святого Духа.

В такой же степени должно быть усердие в учении, в котором некоторые столь ленивы, что ответят перед Богом за потерянное время, другие же, напротив, столь в него погружены, что пренебрегают молитвой и иными должными делами для совершенствования жизни, так что раздуваются от гордости за [свое] учение. И вы не должны желать учиться [именно] так, как угодно вам, но [так], как учатся другие, вы должны стремиться к учению и запоминать, чему учитесь, и это [послужит] славе Бога и спасению ваших ближних и вас самих, так что нельзя вам терять времени, но посредством вашей учености вы можете лучше познать и Бога, и самих себя. Великое небрежение в учебе очевидно из того малого толка, который многие извлекают из нее, и хотя и кажется, будто они учатся весь год напролет, они никогда не поднимаются над зачатками [знаний] и не имеют прогресса в учебе.

Что касается поста и бодрствования, то, зная, что телесная немощь преобладает в этих краях, могу сказать немногое, хотя и держусь мнения, что подобная телесная немощь часто проистекает от немощи духовной, и часто – от беспорядочной жизни. Действительно, если бы мы всегда твердо соблюдали положенные для нас правила или те, что начальникам нашим соизволится дать нам в будущем с должным учетом места и времени – ибо в этих делах нет и не может быть универсального и неизменного метода, – тогда не было бы излишеств и мы пребывали бы в добром здравии. Не думаю, чтобы в этих краях можно было бы предписать всем равное воздержание в еде, но надо, чтобы каждый знал меру своей собственной силы и избегал бы излишества, ибо самопозволение себе в еде и питье обременяет человека слабостью и является причиной несчастных случаев и заболеваний. Соответственно, монашествующий не должен пренебрегать ни малейшими из этих правил, хотя его основная обязанность состоит в самообуздании, и прежде всего в обуздании гордыни, в избегании хвалы – в этом многие братья уловлены лукавым, ибо, видя себя мало ценимыми прочими, они страдали от потрясения рассудка, так что оказывались неспособны удержаться от открытого недовольства. О жалкие люди! Они отреклись от мира, чтобы унизить себя ради любви Христовой, теперь же забыли свою цель и в доме унижения ищут почестей! Мы – монахи, презираемые людьми для того, чтобы Бог возвысил нас над ангелами. Если, таким образом, мы [на земле] взыскуем столь высокого положения и великого титула в вере, в грядущем мире мы обрящем смущение и стыд. Вот что нам следует постигать днем и ночью, не через книжное учение, а посредством практики жизни.

Что касается дел, превышающих веление долга, в чем некоторые находятся впереди, мне кажется, что не следует делать ничего сверх того, что предписано правилами и установлениями, основанными на Евангелии, ибо написано: “Кто сильно сморкается, у того кровь из носу идет”, особенно понимая, что при помощи божественной благодати соблюдение того, о чем мы писали выше, достаточно, чтобы кратчайшим образом привести любого человека к совершенству в жизни. Но есть некоторые случаи, в которых – когда в то или иное время возникает необходимость примириться с Богом или воздать Ему благодарения – можно дозволить сверхдолжные деяния. Как, к примеру, в настоящее время, когда мы со всех сторон окружены бедствиями, было бы желательно совершить нечто, превышающее наши желания, например предаться некоему особому воздержанию, чтобы мы примирились с Богом. Но помните, что сказал Святой Дух: “Ибо жертвы Ты не желаешь, – я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже”[309]. Наша прямая обязанность в эти дни бедствий – оплакать обозначенное мною ранее пренебрежение, получить исцеление на будущее и выполнить все обеты, которые мы дали Богу.

Соответственно, мне кажется, что в деле воздержания нам не следует в эти дни вводить всеобщую особую строгость, потому что все мы – не в равных силах, но пусть каждый в отдельности сотворит собственное покаяние – без показного его проявления и с благоразумием, каковое будет тем лучше, если он посоветуется с самыми благоразумными и самыми опытными из нас, особенно со своим начальником, так чтобы его не совратил лукавый. И, следуя сему, пусть братья в эти дни вложат все свои силы в молитву, ибо где наличествует добрая воля, цель праведной жизни и приложенные к этому соответствующие труды, молитва всемогуща и без какого-либо общего воздержания путем сверхдолжных трудов и более приемлема Богом в пропорции, чем с большим смирением и глубоким самопознанием [она творится].

Поверьте мне, мои братья, если твердо будете пребывать в вере вашей, если будете смиренны и унижены в собственных глазах, не ища славы от людей и вменяя в ничто людские почести и людскую хвалу, не хвалясь перед вашими врагами, когда терпите преследования, но имея сострадание к ним; если будете упорны в молитве и в соблюдении указанных ранее богоугодных дел, используя подобающие человеческие средства, и не будете искушать Бога, то Он, несомненно, дарует вам великую победу, и “мы увидим Его чудесные дела”[310]. Но если вы поступите иначе, тогда Господь посетит вас с розгой в этом преходящем мире. Я истинно верю, что ради блага их душ Бог призовет других на Свою великую службу.

Соответственно, мои братья, наивозлюбленнейшие и по которым я сильнейшим образом тоскую, будьте постоянны в молитве и не сомневайтесь в том, что Господь дарует Свою помощь и сотворит для нас великие вещи, свершению которых будет способствовать наше упорство в смирении и самоуничижении, и чтобы мы не искали хвалы, но, напротив, более желая ради Его любви испытать стыд и преследование, радуясь избранию нашему и обещанной нам славе на небесах. Если, таким образом, мы будем послушны Божественным предписаниям, Бог услышит нашу молитву. Не бойтесь: Он – Господь, и Он будет сражаться за нас; в Нем получим мы вечную победу, к которой Он может привести всех нас. Аминь.

Писано из монастыря Св. Марка во Флоренции, в канун Успения нашей Госпожи Марии Девы, Матери Бога, 1497 г.

[P. S.] Дорогие возлюбленные, великое упущение в том, что слова мои читаются лишь один раз и более не дают пищи для размышления. Их следует читать часто, их содержание должно хранить в памяти; твердое решение должно быть принято – соблюдать вещи, о которых я пишу. В коей мере человек не соблюдает их, в той же мере он недостоин творить аскезу в своей жизни, ибо тот, кто не исполняет меньшее, как может правильно исполнять более великое?

Таким образом, пусть это письмо будет прочитано всем братьям в общине сегодня и завтра, и в той же манере также в канун или в праздник Рождества Богородицы, и в третий раз – в праздник [Воздвижения] Святого Креста, так чтобы те, кто не умеет читать, были бы подвигнуты к этому, а те, кто умеет, лучше бы сохраняли это в уме. Благодать Иисуса да будет с вами. Аминь»[311].

Сохранилась флорентийская версия гимна Богоматери, сочиненная Савонаролой во время чумы и распеваемая горожанами в религиозных процессиях (приведена в более ранней работе О'Нила и, в точности, в полемическом труде Дж. Проктера, указавшего автора перевода на английский – Р. Р. Мэдден), своеобразная вариация на древний гимн Stella maris – «Звезда морская»:

В нашем распоряжении есть и письма Савонаролы, касающиеся этой эпидемии, два адресованы брату Альберто, одно – утешение собрату в его страхе смерти. Поскольку фра, говоря о братьях и сестрах, не упоминает о матери, можно полагать, что ее уже не было в живых, упомянутых во втором письме «родителей» следует рассматривать как людей старшего поколения вообще, ведь отец Савонаролы уже давно умер.

«Письмо Джироламо Савонаролы своему брату Альберто.

Дражайший брат, фра Маврелио[313] отправился за пределы Флоренции из-за чумы, еще точнее – оттого, что один из наших братьев умер от этой болезни, хотя никого более она не поразила. Чума царит на земле, хотя она еще и не столь сурова; начало ее, однако, уже весьма серьезно, если Бог не придет защитить нас. Более всего умирают от некоей чумной лихорадки, нежели от того, что, собственно, является чумой; она ширится, унося по 50, 60, 70, а некоторые говорят – не знаю, правда ль это – по 100 человек в день. Каждый день мы ничего не видим во Флоренции, кроме [воздвигнутых в предохранение от чумы] распятий и мертвецов. Я сам здоров, слава Богу, и Флоренцию не покинул, ибо не боюсь, хотя и отослал более 70 своих монахов. Верю, что благодать Бога пребудет с нами; я сделал все, что мог, чтобы утешить пребывающих в скорбях. Если думаешь, что я и сам в таком состоянии, не волнуйся, ибо Бог избавит меня от всех бед. Поскольку мы первые в Италии, на кого обрушилась [эта] беда, можем надеяться, что мы первые и получим утешение. Утешь наших братьев и сестер и всех прочих близких. Благодать нашего Господа Иисуса Христа да будет с тобой. Аминь. Твой брат – Джироламо Савонарола.

Флоренция, 24 июля 1497 г.»[314].

«Письмо Джироламо Савонаролы своему брату Альберто.

Дражайший брат, я в добром здравии, хотя наш дом посетила чума; также и фра Маврелио. Не следует беспокоиться ни о моих делах, ни о том, что о них говорят, ибо ежедневно повсюду ходит тысяча басен. Лучше верить в то, что Бог дарует нам победу в этих преследованиях. “Господь за меня – не устрашусь: что сделает мне человек?”[315] В нашей общине мы преисполнены радости и ведем буквально ангельскую жизнь. Правда, что я отослал некоторых братьев, ибо было необходимо предохраниться от болезни, особенно молодым. Велико же милосердие горожан, некоторые из коих отворили нам дома свои и оплатили все расходы. Один горожанин содержит 30 [монахов], другой – 18, иной – 15, еще один – 14. Сорок еще остаются в монастыре. Все расходы оплачены, и нам ни в чем не позволяют испытывать недостатка, и нам в монастыре незачем покидать его, и все нам приносят и [от нас] выносят.

Если Рим против меня, знай, что он против Христа, а не меня; он борется с Богом. “Кто, противясь Ему, может иметь мир?”[316] Не сомневайся, что Бог победит. Не испытывай страха по поводу того, что я остаюсь во Флоренции в разгар чумы, ибо Господь защитит меня. Я остаюсь утешать скорбящих, и не только братьев, но и светских людей. Хотя и братья, и горожане умоляют меня уйти и предлагают жилище, я не могу решиться оставить мое стадо. Радостное состояние тех, кто умирает так же, как жил, почти невероятно, и это касается не только наших братьев, но также мужчин и женщин среди горожан, они оставляют этот мир, предавая души Спасителю, и кажутся скорее засыпающими, нежели умирающими, так что живые не только не боятся смерти, но и желают ее. Я пишу это для твоего успокоения, а также наших братьев, родителей и друзей. Да пребудет с тобой Иисус. Аминь.

Флоренция, канун Успения Богоматери 1497 г.»[317].

«Послание достопочтенного отца, брата Джироламо Савонаролы из Феррары, из ордена братьев-проповедников, отцу, брату Пьетро Паголо[318] де Беккуто, из того же ордена, касательно страха смерти.

Мой возлюбленный отец во Христе Иисусе, нет ничего такого, чего бы не сделал до самого конца (моя уверенность проистекает оттого, что я не обижал Бога), дабы отцы мои избежали этой болезни. Действительно, я принял все меры, здесь и повсюду, особенно что касается непрестанной молитвы, которая может послужить им избавлением. Пусть Господь дарует мне милость, чтобы я мог быть услышан Им! Мне кажется, что некоторые очень робки в этом деле и таким образом свидетельствуют о недостатке своей веры. Надо, чтобы они верили больше в Бога, нежели в свой шанс избежать смерти. Даже миряне не испытывают столь горького страха, который выказали некоторые из наших отцов. Понимая, что всем нам некогда суждено умереть, тот, кто скончается от чумы, воистину может считаться блаженным, ибо я верю, что в любое иное время смерть не застала бы его в столь отличном расположении, как теперь. Естественно, никто, пребывая в здравом уме, не откажется сейчас быть готовым к смерти, особенно если он, подобно тебе, монах или верующий. Наши братья, уже отошедшие, предприняли свое путешествие в радости, словно на брачный пир. Вчера фра Баттиста из Фаэнцы искренне молил меня, чтобы я оказал ему услугу и попросил у братьев позволить ему умереть и отправиться в небесное отечество, ибо был уверен, что только их пламенная молитва удерживала его среди живых. И сегодня мы узнали, что брат Антонио из Сан-Квирино, имевший здесь с нами некоторые дела, заболел чумой, и мы полагаем, что это он занес к нам инфекцию. Мы не спасемся бегством. Те, которые заботятся о больных, все, по милости Божией, в отличном здравии. Это малодушие, которое владеет некоторыми из вас, кажется мне неразумным и недостойным монаха, который скорее должен желать смерти, нежели уклоняться от нее. Посему мне не кажется, что, не случись чего более, вы должны в настоящее время быть вдали от Фьезоле, равно как я не думаю, что кому-то следует покинуть Фьезоле; если такая нужда придет, я своевременно предупрежу вас. Желаю вам мужской отваги, так чтобы вы могли приготовить себя к смерти, когда бы это ни было угодно Божественной воле, которая всех нас сейчас подвергает проверке. Благодать нашего Господа да будет с вами.

[Писано] в монастыре Св. Марка во Флоренции, августа 8 числа 1497 г.»[319].

К концу августа эпидемия прекратилась; горожане, напуганные и временно объединенные общим горем, вновь ударились в раздоры. Оказалось, что Пьеро Медичи планировал 15 августа ворваться в город, только чума помешала. Самое чудовищное, что в заговоре оказался замешан сам гонфалоньер юстиции (то есть глава правительства) Бернардо дель Неро, так что поначалу даже не знали, как его и арестовать, пришлось создавать чрезвычайный орган из 12 человек, а судили изменников 136 человек. Получив свои «шесть бобов», приговоренные к казни апеллировали к Великому совету, но всеобщее возмущение народа привело к немедленному исполнению приговора, и пятеро знатных и состоятельных флорентийцев были казнены. Работавший над корректурой «Триумфа Креста» в своем монастыре Савонарола, будучи в состоянии затвора и отлучения, мало что мог бы сделать против этого нарушения закона (именно так, а за предателей что хлопотать, коль скоро сам Савонарола не раз в запале призывал рубить таким головы!), хотя известно, что частным образом он все же хлопотал за одного из приговоренных – опять же безрезультатно. Однако впоследствии эту казнь поставят монаху в вину, как и многое другое, вплоть до сговора с турецким султаном. И жить ему оставалось меньше года. Но пока он наслаждается триумфом: вышел из печати его главный богословский труд.