Савонарола довольно часто утверждал, что он – не пророк, а просто возвещает слово Божие, фактически признаваясь в том, что отрицал. «Я не пророк и не сын пророческий (читатель помнит из предыдущей главы, что это понятие означает ученика, последователя той или иной пророческой школы. – Е. С.), я не желаю этого страшного имени, но я уверен, что предсказываемое мною исполнится, ибо слова мои основываются на христианском учении, на духе евангельской любви. И в самом деле, ваши грехи, грехи всей Италии – вот что насильно заставляет меня быть пророком, что должно было бы и каждого из вас сделать им. Небо и земля пророчествуют против вас, а вы этого не видите и не слышите. Вы слепы умом, вы закрываете уши ваши от гласа Божия, который зовет вас»[187]. Он, как говорится, глаголом жег сердца людей, и сам сгорал при этом. «Я не хотел более говорить от Твоего, о Господи, имени, но Ты сильнее меня и победил меня. Твои слова сделались во мне как бы огнем, который жжет мозг костей моих»[188]. Французское нашествие, «революция», свергшая Медичи, бурлящее в общественном неустройстве население Флоренции и, возможно, прогрессирующая болезнь, сказывающаяся во все большем количестве видений, – все это к середине 1490-х годов привело фра Джироламо к увлечению ветхозаветными пророками, в первую очередь Аггеем, а также Иезекиилем, Амосом, Захарией и Михеем. Сейчас нас интересует конкретно Аггей, однако прежде, видимо, стоит сказать несколько слов о пророках и их служении вообще, поскольку не для каждого читателя эта тема может быть известной настолько, насколько это требуется для понимания личности и служения Савонаролы. Дело в том, что библейское понимание термина «пророк» в значительной степени отличается от общепринятого ныне, сведенному к вульгарному предсказанию будущего. Да, библейский пророк нередко возвещает «волю Божию» или «гнев Божий», но при этом он – важная политическая фигура, выражающая интересы определенных кругов общества, далеко не всегда настроенных конструктивно и сугубо патриотично (достаточно вспомнить откровенную агитацию Иеремии за сдачу Иерусалима войскам Навуходоносора). Существовали целые так называемые пророческие школы, представители которых нередко конкурировали между собой перед царским престолом, обвиняя соперников в том, что они – лжепророки. При этом неоценим вклад древних пророков в создание твердого иудейского монотеизма, в создание образа Бога не как восточного царя-деспота, а как нравственного и праведного сверхсущества, вместе с тем лично связанного с каждым человеком, требующего не кровавых и бесполезных жертв, а чистоты сердца и помыслов. Пророческое служение было делом далеко не безопасным и отнюдь не добровольным: Писание изобилует трагическими сетованиями пророков на то, что Господь призвал их к этого рода служению (самый известный – вопль пророка Иеремии «Проклят день, в который я родился! День, в который родила меня мать моя, да не будет благословен! Проклят человек, который принес весть отцу моему и сказал: “у тебя родился сын”, и тем очень обрадовал его. И да будет с тем человеком, что с городами, которые разрушил Господь и не пожалел; да слышит он утром вопль и в полдень рыдание за то, что он не убил меня в самой утробе – так, чтобы мать моя была мне гробом и чрево ее оставалось вечно беременным. Для чего вышел я из утробы, чтобы видеть труды и скорби и чтобы дни мои исчезали в бесславии?» (Иер. 20:14–18)). Пророк Иона вообще бежал от своей миссии, в результате чего и попал внутрь знаменитого кита. Многие из пророков, с земной точки зрения, вели очень несчастную жизнь, как, например, преследуемый царицей Иезавелью Илия, и кончили плохо: Исайя перепилен заживо, зажатый меж досками; Иеремия побит камнями сородичами в Египте; Иезекииль растерзан конями недалеко от Вавилона; Амоса убили ударом палки по голове. Поэтому повторим: неслучайно обращение Савонаролы к пророкам совпадает у него с неоднократными упоминаниями о своей скорой насильственной смерти. Так и получилось. Как говорится, пророком быть нетрудно, предсказывай все самое плохое и никогда не ошибешься. Еще момент, сближающий фра Джироламо с ветхозаветными пророками, – их дистанцирование от официального культа и его служителей, а то и открытый конфликт, неприятие, достигшие своего апогея в проповеди Малахии – «печати пророков»: «Итак, для вас, священники, эта заповедь: если вы не послушаетесь и если не примете к сердцу, чтобы воздавать славу имени Моему, говорит Господь Саваоф, то Я пошлю на вас проклятие и прокляну ваши благословения, и уже проклинаю, потому что вы не хотите приложить к тому сердца. Вот, Я отниму у вас плечо[189], и помет раскидаю на лица ваши, помет праздничных жертв ваших, и выбросят вас вместе с ним» (Мал. 2:1–3). Так вот и хочется спросить читателя, ясно ли теперь, отчего нынешнее священническое сословие в массе своей не переносит Ветхий Завет и вещает, что читать его не нужно?..

Почему объектом интереса фра Джироламо стал в первую очередь именно Аггей, объяснить нетрудно, и вскользь об этом уже было упомянуто ранее. Король Карл, в представлении (или изображении) Савонаролы, вооруженной рукой нес итальянцам свободу от тиранов. Так же и древний персидский царь Кир, сокрушив Вавилон, отпустил на родину 70 лет томившихся в вавилонском плену евреев, уведенных туда в несколько присестов Навуходоносором, положившим конец древней иудейской государственности. Недаром монах возвещал о короле как о «новом Кире». И вот как раз в период этого освобождения евреев и вел свою проповедь пророк Аггей, происходивший из священнического рода и вместе со своими единоплеменниками вышедший из плена. Проповедовал недолго, всего менее трех месяцев на втором году правления Дария I (конец лета – начало осени 520 года до н. э.). Книга его занимает всего две главы в современном издании, включая четыре его речи. Главный предмет его проповеди – увещевание к воссозданию уничтоженного при взятии Иерусалима храма, обещание мира души всем строящим его и вместе с тем обличение тех, кто на протяжении пятнадцати лет чинит препятствия к строительству, в том числе местных сатрапов. В общем, аллюзии Джироламо довольно прозрачны, тем более что свою миссию он фактически приравнял к миссии Аггея – воссоздать разрушенное общество на иных, не монархических началах (недаром кульминацией цикла станет цитированное ранее положение о том, что теперь Флоренцией будет править Иисус Христос).

Книга проповедей Савонаролы намного больше амосовского оригинала, включает 23 проповеди. Характерно, что, собственно, к толкованию Аггея он обращается далеко не сразу, только с 14-й проповеди, словно боится не успеть обличить флорентийцев и поговорить об общественном устройстве. Тема же Рождества Христова, к которому, по идее, должен быть направлен весь цикл рождественских проповедей, появляется вообще почти под самый конец, с 21-й проповеди. Повторяться и намеренно искать в тексте проповедей Савонаролы проанализированные в трактатах об управлении Флоренцией государствообразующие идеи мы не будем, просто посмотрим, что там интересного сказано и как именно, какие влияния испытывал наш проповедник.

Проповедь 1-я начинается с горестного рассуждения о человеческой природе, более клонящейся к аду, нежели к раю, причем мысль о влечении туда именно материи – вполне неоплатоническая: «Поскольку, возлюбленные мои в Иисусе Христе, Бог поместил человека в этом мире между двумя противоположными полюсами, а именно между Раем и Адом, в Раю же заключено всяческое благо, а в Аду – всяческое зло, то человеку подобало бы, устремив ввысь взор разума, с величайшим тщанием всегда устремляться с добрыми делами к Раю, где он надеется обрести благо, а не направляться со злыми делами в Ад, который должен устрашать его своим злом. Середина всегда причастна природе крайностей, и вот мы видим, что многие – кто в большей, кто в меньшей степени – приближаются к одному из этих полюсов, то есть к Раю или Аду, своими добрыми или порочными делами. Но, увы, мы видим, что большинство людей охотнее склоняется к Аду, чем устремляется к Раю; сколь достоин скорби несмысленный человек, помещенный между добром и злом и наделенный свободной волей, чтобы выбрать то, что он хочет, и стремящийся при этом к своей гибели, а не к вечному блаженству, обманывая себя ради суеты мира сего. Поскольку человек находится ближе к центру земли, где располагается Ад, чем к Небу, где пребывают блаженные, он бездумно дает привлечь себя первому, как будто желая быть причастным к более близкому полюсу, то есть Аду, а не более далекому Небу. О, насколько больше осужденных, чем спасенных (много званых, мало избранных, как говорит Господь наш в святом Евангелии)! Вот что заметьте: чем создание проще и менее материально, тем более оно устремляется ввысь к Небу и к духовным вещам, а чем больше в нем материи, тем более влечется оно к центру»[190].

Именно в учении неоплатоников, к которым были близки многие ранние отцы Церкви (например, Великие Каппадокийцы, Блаженный Августин), материя объявлялась злом, пятнающим исходящую от Бога духовную составляющую человека, и задача души заключалась в том, чтобы путем избавления от материи (для простого человека – через смерть, для философа – путем периодического погружения в экстаз) вырваться из тьмы этого мира и воссоединиться с Богом в Его свете, поэтому к этому же учению восходят хвалы, произносимые нашим проповедником Божественному свету.

Рассуждая о покаянии, которого Бог желает от флорентийцев и на которое, по благости Своей, еще дает им время, Савонарола выделяет четыре признака кающихся людей: радость и ликование души; просвещение и постижение тщеты этого мира; восхваление Бога; общение с добрыми людьми.

Интересна следующая фраза, касающаяся Медичи и обращенная к Флоренции: «Разве ты не помнишь, что я возвещал тебе, что Господь хочет обновить Свою Церковь и христианский народ – мечом, и сделает это скоро; что Богу неугодно это правительство?»[191] Фра Джироламо утверждает: «Вы должны знать, что я обращаюсь к вам как отец к своим детям ради вашего блага; что Господь дал меня вам в этих скорбных обстоятельствах в качестве отца, который указал бы вам путь исправления ваших ошибок, дабы вы заслужили прощение у Бога… Господь… дал вам меня в отцы и в матери»[192].

Там же проскальзывает идея, позже материализованная в так называемых прилюдных «сожжениях суеты», за которые все и всегда будут упрекать Савонаролу, поскольку вместе с украшениями, игральными картами и тому подобным в огонь попадут книги и произведения искусства, несущие «соблазн»: «Ваши дома изобилуют суетными вещами, скульптурой, позорными предметами, преступными книгами, Моргантом[193] и прочими стихами против веры, принесите их мне, мы их сожжем как жертвоприношение Богу. И вы, матери, снабжающие своих дочерей суетными, излишними предметами и украшениями для волос, принесите их все нам для сожжения, дабы в день гнева Господня их не оказалось в ваших домах; я приказываю вам это как отец»[194].

Обычные для фра Джироламо инвективы против плохих прелатов и монахов мы в дальнейшем особо и упоминать не будем; интересно его учение о том, что причащение Святых Тайн часто, но «без души» – вредоносно; впрочем, читатель уже знаком с ним по письму Савонаролы некоей даме из Болоньи, которое мы привели ранее.

В начале 2-й проповеди Савонарола, продолжая рассуждения о необходимости помощи Божественного света, горестно отмечает: «Плоть борется против разума, и мало кто одерживает победу в этой борьбе»[195]. Он справедливо ополчается против обычая хоронить представителей власти и богачей в храмах: «Увы, сколько повелителей и сильных мира сего находится в Аду, хоть и оставили они здесь прекрасные, роскошно украшенные могилы. Сии богатые возлюбили богатство в жизни и в смерти: в жизни они обладали им; умерев, были погребены в богатых могилах; они хотели гнить не иначе как в церквях, в богатых и почитаемых местах. Тебя же, христианин, пусть погребут в землю, ибо прах ты и в прах возвратишься. В церквях же подобало бы хоронить людей святых. Еще хуже, когда сильные мира сего велят хоронить себя под алтарями, на которых ежедневно совершается святое таинство»[196]. Далее фра Джироламо весьма аллегорически пишет о необходимом для верующего подражании Христу: «Твое расположение должно быть таким: если ты хочешь быть христианином, ты должен сообразоваться Христу. Он жил бедно, и ты не стремись к богатству: Помысли, – говорит Христос, – о Моем страдании и бедствии, о полыни и желчи, в этом крест Христов. Напиши на подножии Креста “бедность”, на правой перекладине – “поношения”, на левой – “бичевание”, а на вершине – “смерть”: в этих четырех вещах, а именно в бедности, поношениях, бичевании и смерти и заключены страдания Христа. И если ты хочешь быть христианином, ты должен подражать Христу в этих четырех вещах»[197].

В 3-й проповеди нам видится отсылка к платоновскому учению о двух Афродитах – Земной и Небесной. В диалоге Платона «Пир» Сократ рассуждает об Афродите Небесной (Урании) и Афродите Вседоступной, опираясь на сведения Гесиода и Гомера и противопоставляя их: «Этих богинь, конечно же, две: старшая, что без матери, дочь Урана, которую мы и называем поэтому небесной, и младшая, дочь Дионы и Зевса, которую мы именуем пошлой»[198]. Со второй – все понятно; первая же преобразует любовь в сильное духовное стремление к творчеству, любовь к идеальному и прекрасному, причем это возвышение происходит постепенно: от созерцания прекрасных тел переходим к созерцанию красоты учения о прекрасном и, наконец, к самому прекрасному, чистому, без примеси плоти, божественному, и душа всеми силами стремится в тот мир, откуда она произошла. Вот и у Савонаролы: «Существует красота телесная и красота духовная. Естественные философы говорят, что принято начинать с более известных вещей, а поскольку телесная красота более известна и более очевидна, начнем с нее»[199]. И далее, когда фра Джироламо противопоставляет красоту честной верующей женщины красоте распутницы, все это заставляет вспомнить аллегорию о выборе Геркулеса, когда ему явились эти две Афродиты. Первая, нагая, «Всенародная», предложила ему путь удовольствия; вторая, «Небесная», – тяжелый жизненный путь, преисполненный трудами на благо людей, который он и выбрал. Характерно, что эту же легенду вспоминал и Фичино в той хвале Лоренцо Медичи, которую мы привели ранее. Монах пишет: «Возьми двух одинаково красивых женщин; пусть одна будет доброй, благонравной и чистой, а другая распутницей; ты увидишь, что в доброй женщине сияет почти ангельская красота, а другая, хоть и красива, но не идет ни в какое сравнение с доброй и благонравной женщиной; следовательно, красота в значительной степени происходит от душевной благости»[200].

После «дежурных» обличений духовенства, ростовщиков и содомитов, проповедник вновь призывает: «У вас в домах больше книг, чем должно быть, потому что в них написано много бесчестного. Сожги такие книги, они не подобают христианину. Если ты желаешь быть христианином, тебе надо иметь помазание Святого Духа, а не помазание языческих и бесчестных вещей»[201]. Конечно, книги книгам рознь, и некоторые (даже из современных нам) вполне заслуживают этой участи, однако постоянные нападки на древних философов и писателей заставляют подозревать, что Савонарола спалил бы не только Петрония с Апулеем, но и Цицерона с Вергилием, поскольку чуть далее продолжает: «Философы изучают явления с помощью Света естественного разума; подлинный христианин должен быть исполненным сверхъестественного света и благодати Божией. Существуют и другие хорошие и полезные книги, ибо они нравственны, я не осуждаю излагаемое в них учение. Ты скажешь: Сенека, Аристотель, Филон; да, это хорошие книги, но они не приносят пользу христианской вере, питающейся сверхъестественным светом. Говорю тебе, есть много книг на свете, исчезновение которых принесло бы пользу христианской религии, хоть они и кажутся полезными для других целей. Когда не было такого количества книг, философских рассуждений, диспутов, вера умножалась более, чем ныне»[202]. И здесь он, конечно, проигрывает по сравнению с такими светочами древнего богословия, как святой Василий Великий или святой Иероним Стридонский. Первый писал о пользе языческих книг для юношества: «Не убегайте от людей, которые рассуждают право!.. Займем лучше у них те места, где они восхваляли добродетель и порицали порок. Ибо как для других наслаждение цветами ограничивается благовонием и пестротою красок, а пчелы сбирают с них и мед, так и здесь, кто гоняется не за одною сладостию и приятностию сочинений, тот может из них запастись некоторою пользою для души. Поэтому, во всем уподобляясь пчелам, должны вы изучать сии сочинения. Ибо и пчелы не на все цветы равно садятся, и с тех, на какие сядут, не все стараются унести, но, взяв, что пригодно на их дело, прочее оставляют нетронутым. И мы, если целомудренны, собрав из сих произведений, что нам свойственно и сродно истиною, остальное будем проходить мимо. И как, срывая цветы с розового куста, избегаем шипов, так и в сих сочинениях, воспользовавшись полезным, будем остерегаться вредного… Поэтому так будем принимать сочинения, в которых заключаются правила добродетели. Поелику же и доблестные деяния древних мужей или соблюлись до нас в непрерывной памяти людей, или сохранены в сочинениях стихотворцев и историков, то не лишим себя и отсюда происходящей пользы. Но не все по порядку надобно нам брать, а только полезное»[203]. Второй так писал римскому оратору Магну: «Что же удивительного, если и я за прелесть выражения и красоту членов хочу сделать светскую мудрость из рабыни и пленницы израильтянкою, отсекаю или отрезаю все мертвое у ней – идолопоклонство, сластолюбие, заблуждение, разврат – и, соединившись с ее чистейшим телом, рождаю от нее детей Господу Саваофу?»

Проповедь 4-я содержит чеканную, буквально афористическую мысль: «Знай, Бог никогда не оставляет человека, если человек не оставляет Бога»[204]. В этой проповеди наш герой увлекся толкованиями Писания, и если притча о самарянине «растолкована» еще в каких-то нормальных рамках, события жизни Илии-пророка рассмотрены и перетолкованы слишком уж произвольно, например: «Илия отправился в пустыню; это значит, что ты должен пребывать в одиночестве и избегать дурного мирского общения. Он шел целый день; это значит, что наша жизнь как день, и ты должен обдумать и просмотреть всю свою жизнь, какой она была, раскаяться в совершенных ошибках, как следует исповедаться, сидеть под можжевеловым кустом, как Илия, сидеть и смиряться, простершись на земле. Можжевельник, запах которого, как говорят, отгоняет змей, это распятый Христос, рядом с Ним подобает тебе быть, смиряться, просить прощения за все твои несовершенства, а также помощи в испытаниях, и Он отгонит от тебя змей, то есть грехи, и ты почувствуешь утешение от благоухания добрых дел, совершенных Распятым из любви к тебе. Поступай, как Илия: проси смерти, возьми душу мою, то есть проси духовной смерти, чтобы стать как бы мертвым для мира, а жить только для Христа, ведь и Он родился, жил и умер для тебя… Как Илия находился под можжевельником, так ты будешь стоять у подножия Креста и созерцать его. К Илии спустился ангел и принес ему хлеб, испеченный в золе; ангел – это твое благое расположение смиренно и благоговейно принять таинство (Причастия. – Е. С.); ангел не один раз, а дважды побуждал Илию съесть испеченный в золе хлеб. Это означает, что не один раз в году, а много должен ты причащаться, дабы пища сия дала тебе силы, как и ему, идти к горе Божией»[205]. Этот пример иллюстрирует то, на чем мы в данной работе еще не останавливались, – многообразие толкования Писания. В этом деле Савонарола был настолько искусен, что, как признавали его недруги и позднейшие ученые, без всякого труда при помощи Писания мог доказать все что угодно, вплоть до любой бредовой фантазии, да и он сам был почти такого же мнения, сказав в проповеди на пророков Амоса и Захарию: «Я говорю о Писании, что Бог создал его из событий, войн и имен, которые можно применить к любому времени и к любому месту, и в любое время из них можно извлечь смыслы как в отношении активной, так и в отношении созерцательной жизни, что мы говорили и о естественной природе. Поэтому святые учители Церкви один и тот же отрывок во времена мучеников излагали как относящийся к мученикам, а во времена еретиков – как относящийся к еретикам; а в наше время его можно применить к теплохладным. Это мы видим и в сегодняшнем Евангелии, в котором можно найти множество свидетельств, касающихся любого времени, как в буквальном, так и в духовном смыслах»[206]. Достаточно взглянуть на его наброски, касающиеся толкования Книги Бытия. Например, сотворение в 4-й день светил толкуется так: буквально – означает, собственно, светила; духовно – метафизику и этику, естественные и рациональные науки; аллегорически, применительно к Ветхому Завету, – Великого первосвященника (солнце), царя (луна), священников (звезды); аллегорически же, но уже применительно к Новому Завету, – папу римского (солнце), императора (луна), ученых (звезды); нравственно – закон милосердия и прочие установления; мистически – Христа (солнце), Пресвятую Деву (луна), блаженных (звезды). Сразу вспоминается суровый критик столь драгоценной для Савонаролы философии святого Фомы Иоанн Дунс Скотт, выступавший против сращения богословия с философией и заявивший, что «из лжи следует все, что угодно». Особенно приходилось богословам ухищряться, толкуя столь откровенные места Ветхого Завета, как «дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!» (Пс. 136:8–9), и выдавая несчастных вавилонских младенцев за грехи и страсти человеческие, или: «Этот стан твой похож на пальму, и груди твои – на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда» (Песн. 7:8–9), выдавая любовные утехи Соломона за высокие отношения Христа и Церкви. Что и вправду последняя может хвастаться, что «сосцы у меня, как башни; потому я буду в глазах его, как достигшая полноты» (Песн. 8:10)?.. Но довольно об этом.

Продолжая в 5-й проповеди сквозную для всех предыдущих мысль о потопе и спасительном ковчеге, место в котором есть для всех желающих – верблюду и ежу, богатому и бедному, – Савонарола обосновывает мысль о природном равенстве всех людей и превалировании общественного над личным: «Истинный христианин никогда не стремится к тому, что не соответствует его положению, но все предоставляет в руки Божии и никогда не оставляет своего положения и места. Не каждый человек пригоден ко всякому делу, и хотя все мы происходим от Адама, и по естественному закону, и по божественному все наделены равным благородством нашей природы, все равны по природе, тем не менее кто-то более способен к одному делу, а другой к другому… Всегда стремись к более низкому, а не к более высокому месту, дабы не пасть, ибо высокое положение опаснее. Предоставь Богу возвысить тебя; сам не возвышайся, ибо в этом гордыня; не люби высокое положение, ведь Бог посылает испытания, чтобы смирить гордых и возвеличить смиренных. Каждый оставайся на своем месте и стремись скорее к низкому, чем к высокому положению; более же всего ищи общественного блага, а не личного. Если же кто-то выступит против общественного блага, пусть все остальные поднимутся против него. Будете так поступать, ваш город станет святым местом»[207]. Но вместе с тем он считает социальное неравенство попущением от Бога: «Затем пришло человеческое право, и то, что было общим, разделилось на “мое” и “твое”; это случилось ради большего покоя людей и ради общего блага. Господь попустил, чтобы у одного было больше, а у другого меньше, дабы богатый помогал бедному, а бедный терпением завоевывал Рай. Итак, каждый должен быть доволен своим положением и не стремиться жить хищением, не отнимать у другого»[208]. Может, это просто здоровый прагматизм и осознание того, что частнособственнические инстинкты неискоренимы и, коль их нельзя искоренить, их надо хотя бы укротить, и призывы к милосердию и милостыне постоянны в проповедях нашего героя, в том числе принадлежащих этому циклу. Богатый должен делиться своим богатством, бедный не должен злобствовать на богача и свою участь. Но как это чуждо идеалистической традиции, начиная с Платона и кончая Кампанеллой! В своем третьем пророчестве Страшного Суда Томмазо Кампанелла просто провозвестил коммунизм: «Поистине, если бы запретить “твое” и “мое”, от почестей, удовольствий и выгоды мир отвернулся б [и стал], я полагаю, Раем»[209]. Это – прямая аллюзия к диалогу Платона «Государство», где конкретно указано теми же словами, что собственнические интересы ведут к порче нравов и междоусобиям: «И разве не оттого происходит это (нестроение и нарушение связи между гражданами. – Е. С.) в государстве, что невпопад раздаются возгласы: “Это – мое!” или “это – не мое!”?»[210] («Государство», книга 5). Употребление именно этих слов позволяет «заподозрить» Савонаролу в знакомстве с оригиналом.

Однако для народа Платон и иже с ним, по Савонароле, не нужен (сам он регулярно цитирует Платона, Аристотеля, Цицерона…). Опять повторяется погромная мысль, заодно распространяющаяся и на ведьм: «Оставь все прочие книги, особенно же плохие книги, которые у тебя есть, ибо Христос грядет, чтобы сжечь все дьявольские книги, так как грешники не разумеют и не хотят разуметь Священное Писание, а понимает его тот, кто сообразует свою жизнь с Христовой. Итак, избавься от этих дрянных книг, в которых тысячи неприличных и мерзких вещей; пусть все они сгорят, иначе Бог разгневается на вас. Уберите эту чуму, прогоните волшебниц; этим стоит заняться вашему архиепископу»[211]. Ничего не напоминает? Разумеется, классический трактат «Молот ведьм» Крамера и Шпренгера, вышедший из недр «родного» для фра Джироламо доминиканского ордена в 1486 году, то есть всего за восемь лет до появления изучаемых нами проповедей. Немного статистики об инквизиционной деятельности современных Савонароле пап: Сикст IV ввел инквизицию в Испании, и за первые девять месяцев в одной Севилье сожгли 289 человек (1481 год). Но это только «цветочки», а «ягодки» пошли при Иннокентии VIII, который 5 декабря 1484 года как раз с подачи авторов «Молота ведьм» издал буллу о ведьмах – «С величайшим рвением»[212]. Ведьм по всей Германской империи тысячами истребляли много лет с таким именно величайшим рвением, что, как доносили чиновники, «скоро некому будет рожать». Италию «охота на ведьм» тоже не миновала (например, в коммуне Триора), хотя происходила и в меньших масштабах.

В 6-й проповеди, посвященной затворению дверей в ковчег (несмотря на провозвещенный финал этой темы, проповедник и далее будет к ней обращаться), Савонарола по-своему излагает старую мысль о соработничестве человека и Бога в деле спасения: «Ты всегда должен помнить, что, пока ты находишься в этой жизни, Господь всегда протягивает тебе руку и помогает подняться, только ты сам должен, плача и сокрушаясь о грехах и твердо намереваясь не грешить более, стараться подняться, насколько можешь»[213].

В 7-й проповеди Савонарола слегка затрагивает тему любви, классифицируя ее на два вида – любовь-дружбу и любовь-вожделение, однако видит в них совсем не то, что мы сегодня. Первый вид – любовь безвозмездная, а второй чает себе какой-либо выгоды, пользы. Впрочем, более ранний проповедник, Бернардино да Сиена, рассуждая о дружбе в любви-вожделении, ставит все на свои места: «Говорю всем вам, мужчины, и всем вам, женщины, следуйте добродетели, дабы в любви были эти три вещи: польза, удовольствие и честность, и тогда между вами будет подлинная дружба. Когда у тебя будут эти вещи, ты услышишь, как Давид говорит о тебе: “Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем”. – Вот! Здесь присутствуют все эти три вещи. Первое – честность: жена твоя. Второе – наслаждение: как лоза. Какое наслаждение доставляет лоза перед входом! Третье – польза: плодовитая, то есть дающая виноград. Эти три вещи порождают и укрепляют дружбу между мужчиной и женщиной, соединенными в святом таинстве брака; тому есть двенадцать причин…»[214] Довольно современно звучит в устах фра Джироламо истина, ныне изрекаемая как «Зачем Богу деньги?» при запросах странствующих иеговистов или при виде ценников на свечном прилавке: «Богу не нужно наше имущество, Ему нужно сердце человека, чтобы он любил Бога больше всего другого: Сын мой! отдай сердце твое мне, – говорит Господь; дай Мне сердце твое, сын мой, ничего другого Я не желаю»[215]. Кроме того, в этой проповеди, сказанной в первое воскресенье Рождественского поста, Савонарола выдвинул целую программу насущного социального обеспечения бедных и нищих, о чем мы уже упоминали ранее: «Утешайте бедных. Их нужно обеспечить какой-нибудь едой. Подумайте о них в первую неделю… Говорю вам, позаботьтесь о провизии для бедных. Когда Моисей задумал построить ковчег для хранения скрижалей Завета, то все иудеи, мужчины и женщины, каждый сразу же принес свои драгоценности для этого дела. Так и вы должны поступать, помогая беднякам Христовым. То был ковчег и храм для божественных вещей; еще в большей степени являются им люди, как написано: Вы храм Божий. Хотите увидеть прекрасный храм и жилище Божие? Соберите всех бедных, удовлетворите их нужды, будьте милостивы к ним, как написано: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Настоятельно желаю, чтобы была приготовлена провизия для бедных. Так внушает мне Бог, к тому и вас призываю. В ближайшее воскресенье будет производиться сбор средств для городских бедных и для бедных, находящихся вне города. Утром отслужат торжественную мессу Божией Матери; пусть каждый пожертвует по своему состоянию и возможности, первыми же должны быть священнослужители, затем все остальные, если хотите избежать испытаний и чумы; если вы поступите так и с любовью поможете бедным, город ваш будет богатым и процветающим. Следующий раз вы соберете провизию в день зачатия Божией Матери, что будет вскоре, в Ее честь устроим торжественную процессию, дабы Она заступалась за Свой город во всех его нуждах. Кроме того, я призываю горожан и тех, кто за это отвечает, чтобы деньги, предназначенные на Университет, сей раз пошли на помощь бедным, ибо это сейчас нужнее и в большей степени является проявлением любви. А если этого будет недостаточно, пусть возьмут из церковных сосудов ради помощи беднякам Христовым; в этом случае учение Павла не окажется препятствием, так как любовь превыше закона. Кроме того, пусть все мастерские будут открыты, чтобы каждый, особенно же бедные, могли поработать в них и прокормить себя своими трудами. Я поддержал бы и тех, кто ожидает помощи в облегчении тягот, прежде всего, особо в сем нуждающихся»[216].

Не раз в конце этой проповеди возникает тема чумы (когда «подохнут, как собаки» флорентийские модницы, которые, кстати говоря, даже в храмах щеголяли топлес – но мы поговорим об этом позже, при анализе «Триумфа Креста») – случайно или нет, но она поразит Флоренцию менее чем через три года.

Проповедь 8-я интересна содержащейся в ней инвективой против короля Карла, показанного перед публикой как враг Церкви: «Тебе говорю, Флоренция: обнови свой разум, который, похоже, ты утратила, во всех делах своих прибегай к Богу, не бойся ни войск, ни Кира, идущего против Вавилона или против Иерусалима, то есть против Церкви, дабы разрушить плохо построенное и затем воздвигнуть новое»[217]. Также монах призывает сделать так, чтобы во Флоренции не было единоличного правления, иначе здание будущей государственности будет воздвигнуто на песке. Он вновь заманивает флорентийских буржуев обещанием, что, пребывая в любви и простоте, «город, ограничивая свои потребности, становится более богатым и денежным, и во времена войн может больше тратить и лучше защищаться»[218].

В проповеди 9-й Савонарола углубляется в вопрос о личностном существовании дьявола и озвучивает мысль о том, что дьявола в виде личности не существует. Сложно сказать, насколько его аудитория была готова к восприятию такой версии, привыкнув верить в синего кудлатого диавола (именно в таком цвете он изображался в Средневековье, начиная с равеннских мозаик и кончая Босхом), а то еще и с рогами, от которого торжественно отрекались, да и поныне отрекаются при крещении и который не раз упомянут в Библии. Однако это был старый принцип, коренящийся еще в неоплатонизме, гласящий, что тьма – всего лишь отсутствие света, а не нечто само по себе существующее. Так же рассуждал и покойный друг Савонаролы, Пико делла Мирандола, в послании «О Сущем и Едином к Анджело Полициано»: «По отношению ко злу следует говорить не о действующей, но о недостаточной причине. Этим отвергается неразумие тех, кто устанавливал два начала, одно для блага, другое для зла, будто бы есть некое действующее злое начало»[219]. Фра Джироламо пишет: «Наши учителя обсуждают вопрос о том, существует ли в природе вещей высшее зло, подобно тому, как существует вечное добро, то есть Бог. Благо – это то, к чему каждый стремится, чего жаждет; прежде всего жаждут бытия: каждое живое существо стремится к бытию, ибо бытие есть благо, а согласно некоторым, добро, ибо, как мы видим, желают того, что нужно для поддержания бытия. Зло есть лишение добра, зло – это не что иное, как лишение блага, и потому лишение бытия, так как оно есть благо; высшее благо – это Бог, который есть бытие: Бог сказал: Я есмь Сущий. Его бытие и есть Его сущность, поэтому мы говорим, что Бог есть добро в абстрактном значении. Если бы существовало высшее зло, то оно должно было бы уничтожить все добро, а значит, и все бытие, ибо бытие есть благо; следовательно, оно уничтожило бы и высшее бытие и высшее благо, то есть Бога, а это невозможно; значит, в природе вещей не существует высшего зла. Действительно, есть определенная степень добра и зла, так мы нечто называем высшим благом, а нечто высшим злом; Ад – это высшее зло, а Рай – это блаженство и высшее благо»[220]. Все это в русле Августина, сказавшего: «Что есть зло, как не недостаток добра?» – и искавшего зло в порочной природе и воле человека, примерно так же полагал и святой Фома. Впрочем, что касается бесов, Савонарола на предыдущих, равно как и на последующих страницах допускает их существование, упоминая их способности, искушения и тому подобное, но очень редко и не углубляясь в суть вопроса, причем зачастую нечистые – просто метафоры или сравнения.

В начале 10-й проповеди монах исследует типологию греха и приходит к выводу, что есть грех как преходящее действие и как результат подобного действия; грех – это любовь к мирскому, порча человеческой природы и отход от Бога, и один грех способен влечь за собой и другие. В этой связи следует увещевание против ростовщичества, с прекращением которого парадоксальным образом Флоренция должна разбогатеть. При этом проповедник отмечает, что строится не Флоренция, но град Божий. Конец проповеди ознаменован повторным призывом помочь беднякам, теперь уже за счет приданого бедным девицам (избыточность приданого горожанок вообще была затронута еще в предыдущей проповеди): «Сейчас необходимо помочь бедным, дабы они не погибли от голода; можно повременить с милостыней для выдачи замуж девиц, если речь не идет об особом случае; распределяйте деньги понемногу. Так, вы должны позаботиться о пшенице и хлебе для общественных нужд и следить за тем, чтобы он должным образом распределялся. Надо открыть лавки, чтобы бедные могли работать и зарабатывать себе на жизнь. Если вы будете им помогать, то вам поможет Бог, благословенный во веки веков»[221].

Рассуждая в начале 11-й проповеди о лепте вдовы, Савонарола приводит интересную инвективу против скупости в виде пословицы (что для него редкость): «Говорят, у скупости две руки, одна – чтобы хватать, другая – чтобы удерживать и не выпускать захваченное; и когда скупость держит его, она на верху блаженства, как ей кажется»[222]. Видимо, у фра Джироламо в этот день было хорошее настроение, и чуть позже он вновь обращается к пословице, на сей раз библейской, из Песни песней, и толкует ее: «В Писании говорится: Ловите лисенят, то есть ловите лис, пока они маленькие. Когда пороки только зародились и еще невелики, их нетрудно искоренить, но когда они вырастают, избавиться от них трудно. Так и вас надо предупредить перед началом вашего дела, чтобы никто не превратился во взрослую лису; поэтому сегодня утром мы обращаемся к лисенятам и поговорим о предстоящем вскоре суде, дабы они не захотели становиться большими лисами»[223].

В проповеди 12-й монах рассуждает о знании, причем поминает диавола как личность, одаренную определенными способностями, против чего говорил ранее, и афористически говорит об объеме знания человеческого: «Ангелу открыто знание вещей от природы, человек всему должен учиться. У ангела невозможно отнять знание, оно у него врожденное, он создан вместе с ним, оно соответствует его природе; поэтому дьявол не лишен знания естественных вещей, и, хотя у него нет благодати, он обладает безошибочным знанием. А вот сверхъестественного он не может знать, ибо лишен благодати; о том же, что он знает, он часто говорит неправильно по злой воле и из желания обмануть людей, однако происходит это не от недостатка разумения естественных вещей, а по злой воле… Знание человеческое мало, а неведение бесконечно»[224]. Весьма интересны рассуждения Савонаролы об аллегорическом толковании Писания, для чего он приводит необходимый свод правил: «Прежде чем изложить тебе эту историю из Книги царств в аллегорическом плане, я объясню, по каким правилам это делается. Надо, чтобы сочинение, содержащее аллегорию, было вполне правдоподобным, а не баснями, чтобы его буквальный смысл был истинным и устойчивым; именно так обстоит дело с историей, которую мы излагаем, она правдива и закреплена в Священном Писании. В вымышленных сочинениях поэтов нет ни аллегории, ни истинного значения, вопреки утверждениям некоторых весьма заблуждающихся людей. В Писании аллегория присутствует, она создана Богом, который все видит и предвидит, и часто хочет, чтобы определенное место Писания, описывающее истинное происшествие, означало бы еще и другие события, которые должны произойти. Итак, поскольку аллегория туманна, чтобы она была удачной, ее надо ограничить следующими правилами. Во-первых, как я уже сказал, история должна быть правдивой; во-вторых, она не должна противоречить вере; в-третьих, она не должна выступать против добрых обычаев; в-четвертых, она не должна противоречить естественному разуму и свету; в-пятых, она должна быть правдоподобной; в-шестых, она не должна неправильно объяснять и нарушать буквальный смысл. Если же в аллегории не соблюдаются указанные мною условия, то это плохая аллегория, не внушенная Святым Духом»[225].

Текст этой проповеди соотносится с двумя малоприятными реалиями флорентийской жизни при «свободе». Во-первых, Савонарола призывает граждан не разделяться – новый момент в его проповедях, очевидно связанный с описанным выше разделением горожан на партии. Второй момент – обвинение Флоренции в том, что она была жестока и пролила кровь. В этом видят отсылку к казни пяти сторонников Медичи. Согласно новому закону они апеллировали к Великому совету, получив приговор «шести бобов», однако в апелляции им было отказано, а Савонарола, проявив слабость, не защитил их права, за что его справедливо критиковал знаменитый современник – Макиавелли.

В проповеди 13-й фра Джироламо рассуждает о человеке как общественном животном, о формах правления, их зависимости от климата и тому подобном, что читатель уже видел в анализе более позднего трактата об управлении Флоренцией. Вновь звучит его предостережение против разделения на партии. Довольно редкий доселе момент: монах предрекает скорое крещение турок и язычников, как подмечают исследователи, единственное его пророчество, которое не исполнилось (впрочем, почитатели фра Джироламо настаивают, что и оно частично исполнилось, когда Колумб открыл Америку и испанцы начали крестить индейцев; как они это делали, лучше не вспоминать). Такое было время, когда некоторые византийские мыслители (Амируци, Георгий Трапезундский) увидели в Мехмеде нового Александра и считали, что если он, как наследник василевсов, примет крещение, то станет властелином мира и покровителем христианства. Так что в контексте эпохи идея обращения турок была не такой уж фантасмагоричной. Известно, что периодически у Савонаролы случались приступы этакой «маниловщины»: хорошо вот было бы, наладив духовную жизнь в Церкви и социальную – во Флоренции, отправиться с братьями проповедовать христианство к туркам и язычникам. Но поскольку и первые две цели достигнуты не были, до третьей наш герой не дожил. Касательно реформы нравов: здесь Савонарола, неоднократно поминавший «флорентийский грешок» ранее, особо упрекая в нем церковников, требует конкретных кар, причем довольно жестких, но в принципе заслуженных: «Синьория должна принять закон против этого ужасного греха содомии, из-за которого, как ты знаешь, Флоренция бесчестится по всей Италии. Может быть, это бесчестие происходит от того, что ты слишком много болтаешь об этом пороке; может, на деле его меньше, чем об этом говорится. Говорю, издай суровый закон, по которому таких людей побивали бы камнями и сжигали»[226]. То же некогда советовал и святой Иоанн Златоуст в 4-й беседе на послание к римлянам: «Смешение с блудницами хотя беззаконно, но естественно, а мужеложство и противозаконно, и противоестественно… Я утверждаю, что эти (мужеложники) хуже убийц, так как лучше умереть, чем жить после такого поругания. Убийца отторгает душу от тела, а этот губит и душу вместе с телом. Какой ни назови грех, ни один не будет равен этому беззаконию. И впадающие в него, если бы сознавали совершаемое, приняли бы бесчисленные смерти, чтобы только не подвергаться этому греху… Не говорю, что ты только сделался женщиною, но более: ты погубил свое существование как мужчина, ты ни в женское естество не изменился, ни того, какое имел, не сохранил, а сделался общим предателем того и другого естества и достоин изгнания и от мужчин и от женщин и побиения камнями, так как ты оскорбил тот и другой пол».

Далее проповедник рассуждает о налогах и приданом: «Нужно также, чтобы налоги, которые платят на нужды города и власти, справедливо взимались с имущества, а не произвольно, как это иногда случалось, дабы люди имели возможность печься об общественном благе. Следует также проследить, чтобы налоги на имущество не превышали доходов от него. Подобным образом и подати должны быть такими, чтобы общественное и частное имели должную долю. Надо устранить всякую тиранию и непорядок в этом деле. Хорошо бы упорядочить и приданое, ибо мы нередко наблюдаем, как из-за чрезмерного приданого беднеют дома и семьи; к примеру, самое большое приданое не должно превышать пятисот дукатов, а приданое ремесленников – триста дукатов приблизительно, как решат те, кто будет этим заниматься; и никто не должен посягать на приданое из Ломбарда, ибо это общественное достояние, и каждый горожанин имеет на него право»[227]. В завершение проповеди монах хвалит венецианскую форму правления, рекомендуя ее, а также расписывая порядок подачи проектов государственного устройства в Синьорию через 16 гонфалоньеров, который был обрисован нами ранее.

В начале 14-й проповеди Савонарола сетует, что восстал диавол и препятствует реформам, и на примере начала книги Аггея показывает, что все дела Божии вершатся через препятствия, воздвигаемые развращенными людьми – но тем сильнее в итоге проявляется Божия слава, а избранные, преодолевая эти препятствия, трудами своими очищаются от грехов. К этой теме он возвращается в заключение проповеди, просто-таки отчаянно призывая к миру и говоря: «Знай, что снаружи собрались тучи бесов, и, когда я говорил о всеобщем мире, многие из них грызли цепи, так как мир не нравится бесам. Они хотели бы разногласий и раздоров, как и плохой гражданин»[228]. Интересно привести толкование проповедником знаменитого апокалиптического видения четырех всадников: «В своем Откровении святой Иоанн рассказывает, что он видел четырех коней, одного белого, другого красного, третьего вороного и четвертого бледного. Они означают четыре состояния Церкви Христовой. Первое, то есть белый конь, это состояние апостолов, белых, чистых, во всем простых. Красный конь – это состояние мучеников, омытых кровью. Вороной конь – состояние еретиков, потемневших, почерневших от своих ересей, лишенных света истины. Бледный конь, то есть не белый и не вороной, – это состояние теплохладных, в котором мы долго пребывали да и сейчас продолжаем пребывать, но оно подходит к концу. Бледный означает отсутствие белого и черного цветов, так и теплохладные не творят ни особого зла, ни особого добра; они кажутся себе хорошими только из-за своих церемоний и внешних обрядов, в которых нет ни света, ни духа. Мы находимся в этом четвертом состоянии теплохладных христиан и лжебратьев, и оно близко к концу. Святой Иоанн говорит далее, что на бледном коне восседала смерть и ад следовал за ней. Смерть означает грех, ибо он приводит к вечной смерти, а следовавший за нею ад означает, что в этом четвертом состоянии огромное множество христиан, язычников и неверующих творит грехи и живет плохо. Рассуди теперь, каково наше время, и можно ли утверждать, что конец близок и нам надо готовиться»[229].

Далее фра Джироламо повторяет свой тезис о скором обращении турок и язычников, причем к последним он причисляет определенное количество флорентийцев.

В проповеди 15-й чувствуется нагнетание тревоги, охватившей проповедника; он сетует, что Флоренция не просто не слушает его, но отвергает его слова. Увещевая, он отмечает, что если реформа пойдет хорошо, она распространится на всю Италию. Как законодатель, он несколько нескромно сравнивает себя с Моисеем. Размах этой претензии постигнет лишь человек, сведущий в Писании и Священной истории. Интересно, как фра Джироламо представляет себе мироустройство: «Ты видишь, как Господь устроил этот мир. Внизу расположены стихии, одна над другой, и одна охраняет другую, а именно земля, вода, воздух и огонь, одно над другим. Этот мир устроен как луковица, в которой один круг содержит и хранит в себе другой. Далее идут небеса, и одно содержит другое; ангелы приводят их в движение и управляют ими. А надо всем – Бог, который все объемлет, хранит и всем управляет, сберегая одно ради другого как в телесных субстанциях, так и в духовных»[230].

В начале 16-й проповеди Савонарола, обличая противников реформ, приводит любопытную притчу, определенно своего авторства, но при этом начинает он ее в духе античной легенды о выборе Геракла и двух женщинах, которую мы уже не раз упоминали ранее. Вот, однако, как ее переосмыслил наш герой: «Когда я размышлял о ваших делах и о многочисленных трудностях, связанных с ними, передо мной появились две женщины, одна красивая от природы, но просто одетая, без украшений, одинокая; другая причесанная, украшенная, в сопровождении еще семи женщин. На мой вопрос, кто они такие, первая ответила, что она истина, вторая – что она привычка. Я подумал и потом сказал: что собираются делать эти женщины? Истина обладает большой силой и всегда саму себя защищает; привычка хоть и сильна, но не так, как истина: Уста правдивые вечно пребывают. Когда истина предстает в обнаженном виде, как в случае проповеди Христа и апостолов, всегда говоривших чистую и обнаженную истину, она сильнее чего бы то ни было другого[231].

Я захотел узнать, кто были семь женщин, сопровождавших привычку, и мне было открыто, что это семь смертных грехов: гордыня, скупость, сладострастие, гнев, чревоугодие, зависть и уныние. Когда мы захотели искоренить эти смертные грехи в вашем городе и установить добродетельный образ жизни, возникло сопротивление. Я слышал их рассуждения; первой говорила гордыня, обращаясь к своим подругам: “Увы, если он будет проповедовать такое правительство, при котором никто не сможет встать во главе других, я утрачу свою власть! Человек, стоящий над другими, занимающий высокое положение, начинает гордиться, а вместе с ним и многие другие, тогда я царствую, тогда я могу господствовать над гордецами”.

Так же и скупость сказала: “Если здесь будут приняты хорошие законы, по которым нельзя грабить других, мне не будет уже места”. Сладострастие произнесло: “Если в результате проповедей установится воздержание, и особенно если будут приняты суровые законы против известного порока, я буду изгнана”. То же провозгласило чревоугодие: “Если установится образ жизни, проповедуемый этим человеком, и питейные заведения будут закрыты, мне придется убираться отсюда, ибо для меня не найдется места”. Чтобы не утомлять вас, скажу, что подобные жалобы я слышал от гнева, зависти и всех прочих названных мною пороков.

В конце такой беседы каждая из семи женщин воскликнула: “Как же нам быть, как бороться против истины, здесь проповедуемой на нашу погибель?” Тогда поднялась гордыня, предводительница всех прочих пороков, и произнесла: “Я скажу вам, что нужно делать. Если мы хотим побороть истину, нам надо облачиться в другие одежды, чтобы истина нас не распознала. Облачимся в одежды привычки, и так мы укроемся, только надо произносить хорошие речи и рассуждать с мягкостью. Я, гордыня, представлюсь смирением; скупость – щедростью; сладострастие – целомудрием; гнев – кротостью; пусть каждая из нас облачится в свою противоположность”. Так они и поступили: облачились в иные одежды. От имени своих подруг заговорила притворная привычка: “То, что ты проповедуешь, истинно, сего нельзя отрицать; было бы очень хорошо, если бы удалось провести такую реформу всего образа жизни, как ты хочешь. Но рассуди, за что ты берешься: это весьма сложное, неосуществимое дело; город не привык к такому правлению; долгое время господствовала противоположная привычка; это значило бы принудить граждан к чему-то новому и непривычному; куда легче управлять ими привычным образом, а не новым, предлагаемым тобою”.

И все подруги привычки выразили согласие с ее словами. Услышав это, истина встала и сказала: “Хоть вы и облачились в другие одежды, я прекрасно вас знаю”. Истина обладает острым зрением, проницающим повсюду, поэтому она добавила: “Кто хочет сражаться с истиной, должен снять с себя маску: одним словом я могу опровергнуть ваши рассуждения. Скажите-ка мне: вы признаете, что то, что мы проповедуем, истинно? Тогда, если это благо, я спрашиваю вас: что сильнее, добро или зло? Вы говорите, что добро сильнее, вы не можете отрицать сего. Тогда скажу вам: если то, что я говорю, добро, то противоположное, то есть слова о привычке, есть зло. Следовательно, если один человек мог сотворить зло, то насколько больше добра смогут сделать многие, раз оно сильнее зла. Да, если один смог причинить зло, то тем более добра сделают многие.

Таким образом, истина и привычка обладают большой силой, но истина сильнее, ибо сила присуща истине по природе. Привычка есть как бы вторая природа; значит, то, что имеет силу по своей природе, сильнее того, чему она как бы присуща. Истина сильнее лжи или притворной правды. Значит, хорошие люди всегда придерживаются истины, все прочие – привычки; доброта в соединении с истиной способна на большее, чем все остальное без доброты”. Привычка, убежденная этими доводами, не знала, что ответить. Следовательно, ссылки на привычку, которые вы приводите, не годятся. О граждане, обратите сердце ваше на пути ваши, как говорит здесь Аггей, наш пророк; обратите сердце ваше на пути ваши и подумайте, куда вы идете, и вы поймете, что вы заблуждаетесь, что наши слова суть истина и ваше спасение»[232].

В начале 17-й проповеди монах возвращается к теме этой притчи:

«В книге Ездры, которую, правда, не считают канонической, описывается, возлюбленные мои во Христе, спор между тремя юношами о том, что сильнее всего на свете. Один утверждал, что это вино, другой – что царь, Зоровавель же считал, что женщина, но в конце концов они пришли к заключению, что сильнее всего истина. Все эти четыре вещи волнуют сердце человека. Святой Фома долго рассуждает об этом и приходит к выводу, что невозможно сопоставить силу сих четырех вещей, ибо они имеют разное происхождение, и, хотя все они способны возбуждать желание и волновать сердце человека, необходимо различать телесные и духовные побуждения. Телесному изменению более всего способствует вино; чувственному – сладострастие, поэтому философы и говорят, что в таком состоянии созерцание невозможно; в заключение можно сказать так: сладострастие, то есть его действие, сильнее действия вина. А желание властвовать сильнее сладострастия. Истина же сильнее всего, ибо стремление к ней победило все прочие желания, победило царства и весь мир. В созерцательной жизни объектом разума является истина, особенно когда речь идет о созерцании первичной Истины; ничто не влечет к себе сердце человека более истины; ради нее люди отказывались от царства, имущества, почестей, достоинства, чувственности, ради нее претерпевали мучения. Но обрати внимание, хоть истина так сильна сама по себе, у нее есть немало врагов, часто наносящих ей раны, но не могущих убить ее. Она никогда не умирает и, в конце концов, всегда воскресает. Порой ее врагом становится дурная привычка, как мы вчера показали вам в предыдущей проповеди и осудили ее в ходе наших рассуждений. Кто следует ей, грешит; вы не должны следовать дурным привычкам, не должны бояться искоренять их. Если один человек смог ввести в обиход дурную привычку, то тем более множество людей сможет внедрить добрую привычку, потому что добро, как и зло, может войти в привычку, и даже легче, чем зло, потому что добро нравится многим, в отличие от зла. Человек не очистившийся не видит истины, поэтому мы и сказали вам вчера, чтобы вы очистились от страстей, тогда вы будете просвещены… О неблагодарные христиане, если бы сегодня я предложил вам деньги, как предлагаю сокровище вечной жизни, все прибежали бы на мою проповедь. Любовь к собственному благу, а не к общественному, к миру сему, а не к вечной жизни, так ослепила вас, что вы не видите истину»[233].

Фраза о том, что стоящие во главе народа – причина вех зол, актуальна и доныне. Мысль весьма здравая, хотя для христианской традиции нехарактерная. Последняя всегда перекладывает ответственность за плохого правителя на народ. Характерный пример – история начала VII века. Император Византии Маврикий не выплатил войску жалованье, оно восстало, и на престол воссел Фока, бывший центурион, прославившийся репрессиями против знати, отчего после своего свержения и убийства был ославлен хронистами и церковниками, что он пил кровь, словно злой лев. Это неважно, интереснее беседа некоего отшельника с Богом. Святой отец, недоумевая, почто Бог послал править государством такого злодея, не давал Всевышнему покоя этим вопросом, пока тот не ответил, что не нашел никого хуже, чтобы покарать народ.

Проповедь 18-я, которая начинается с инвективы против ума, тем более прискорбна, что сам он был человек далеко не глупый: «А если ты скажешь: ум человека, которого нет у других животных, делает его блаженным – я отвечу, что больше всего ума в Аду, то есть у бесов, а мы видим, что они ничтожнее, беспокойнее и несчастнее всех остальных. Значит, ум сам по себе не дает человеку блаженства. Античные философы пытались понять, в чем состоит блаженство человека, и не смогли»[234].

На этой теме стоит остановиться особо (тут мы сами немножко попроповедуем), поскольку она важна и в судьбе нашего героя. Наш постулат такой: нет горше судьбины для умного человека, нежели в Церкви, – правда, не во все эпохи, но, к сожалению, времена Августина, Златоуста, Великих Каппадокийцев и Фомы Аквинского прошли безвозвратно. Идеал представителя паствы с точки зрения «пастырей» – человек смиренный и тупой, как писал франко-немецкий просветитель барон Гольбах (1723–1789) в своем «Карманном богословии»: «Чтобы быть хорошим христианином, весьма важно не иметь мозга вовсе или иметь мозг недоразвитый. При помощи исповедника, наставника или монастыря можно у детей задержать развитие этого органа». Вот в чем трагедия таких людей, как Савонарола, Тертуллиан: противопоставив, как сделал второй, «Афины», сиречь эллинскую премудрость, и «Иерусалим», сиречь веру христианскую[235], они, предпочтя второе, были вынуждены в муках, словно Геракл, отрывать от себя первое, как отравленный плащ Деяниры, вместе с плотью. Печален удел серого фанатика; печальней стократ удел человека знающего (не скажем «мудрого», ибо мудрец не попал бы в такое положение), вынужденного «оглуплять» самого себя. Как выразился известный французский историк Античности Гастон Буасье: «В порыве благочестия люди отказываются от положения и состояния, но им гораздо труднее отказаться от ума». В самом начале мы проводили параллели между нашим героем и апостолом Павлом. И здесь они тоже схожи: ведь Павел, уроженец Тарса в Киликии, получил первоклассное образование (он вспоминал, что был учеником фарисея Гамалиила (Деян. 22:3), да и его старший современник Страбон так писал о Тарсе в своей «Географии»: «Люди здесь оказались захвачены такой страстью к философии и вообще ко всей совокупности наук, что они оставили далеко позади себя и Афины, и Александрию, и любой другой город, который можно только назвать, в котором имеются учебные заведения и философские школы»[236]), а в посланиях нередко писал, что вещает «по неразумию», что утверждает то, что для эллинов безумие, и т. п. Что для христиан ум и знание? Как писали святые Варсануфий и Иоанн, «враг (то есть дьявол. – Е. С.) любит полагающихся на свой разум, потому что они помогают ему и сами себе строят козни». И даже святой Василий Великий, Великий Каппадокиец, обладатель высшего по тем временам афинского образования, писавший о пользе языческих книг (ранее мы приводили этот фрагмент), тоже вынужден был изречь в своем «Шестодневе»: «Сколько уподобляются глазам совы упражняющиеся в суетной мудрости! И у совы зрение ночью остро, но помрачается, как скоро воссияет солнце; и у них весьма изощрено разумение для пустых умозрений, но омрачено к познанию истинного света».

Однако будем справедливы: в делах государственных фра Джироламо отдавал первенство уму, о чем четко сказал в одной из проповедей на псалмы, касаясь избрания должностных лиц республики: «Итак, когда ты голосуешь за избираемого, необходимо соблюдать следующие три условия, которые я тебе сейчас укажу: первое – прилагать старание о приумножении славы Божией с тем притом, чтобы тот, кого ты избираешь, был хорошим человеком; второе – обращать внимание на благо общее, а не на благо частного лица; третье – заботиться о доброй и благопристойной жизни и о чести своего города. И если ты видишь, что кто-нибудь удовлетворяет этим трем условиям, избирай его и клади ему черный боб. А если он недалек умом, хотя бы и был добрым человеком, воздержись от избрания, ибо здесь не хватает того, что требуется для славы Божией, для общего блага, для чести и репутации твоего города, каковые ты приуменьшаешь, избирая неподходящего человека. Если у тебя два кандидата, один разумный, а другой добрый, но неразумный, ты должен избирать первого, то есть разумного, ибо святой Фома говорит, что в этих вещах недостаточно одной доброты без разума и что люди не похожи на ангелов, в которых чем больше доброты, тем больше и разума. Например, если тебе нужно избрать военного комиссара и ты изберешь глупого, хотя бы он был и великой доброты, это будет нехорошо, потому что он придет на войну и скажет: не делайте зла. Поэтому необходимо, чтобы вы на эти места избирали человека мужественного и благоразумного, хотя не исключается и доброта его. При этих избраниях необходимо постоянно иметь в виду те три ycловия, о которых я сказал, иначе ты нанесешь вред общине и дашь в том ответ Богу. – О, да разве это грех? – Я говорю, что когда ты подаешь голос за такого, который не годится на данное место, я не сомневаюсь, что ты творишь смертный грех»[237].

Что касается хода реформы, то в рассматриваемой проповеди на Аггея Савонарола более оптимистичен, нежели в предыдущих, очевидно из-за каких-то благих подвижек: «Не сомневайся, народ, не ропщи. Я на твоей стороне, я вижу, что скоро дело пойдет; дело в добрых руках и близко к завершению. Думаю, что мне не нужно уже так призывать вас, как я это делал раньше. Ранее я взывал к глухим, не желавшим слушать… (Теперь) горожане, избранные в коммуну для управления городом, услышали мои слова; я вижу, что дело двинулось в добром направлении… Господь многих расположил к реформе, люди взялись за нее, и сейчас осталось преодолеть лишь некоторые трудности… Если понадобится, я готов отдать за это жизнь, ибо дело сие Божие»[238].

Интересно, что монах определяет реальный срок реформы – два года. Далее Савонарола довольно остроумно примеряет ход флорентийской революции и реформы на Шестоднев, то есть рассказ книги Бытия о сотворении мира. Если бы пересказ не занимал четыре страницы, любопытства ради его можно было бы воспроизвести здесь, но нам кажется, это не столь важно для нашего изложения, а в способностях фра Джироламо истолковать все что угодно читатель, я думаю, не сомневается.

Затем – вновь мысль об обращении турок под влиянием распространяющейся уже и за пределы Италии реформы, при этом Савонарола отмечает: «Слава Флоренции распространится по всей Италии, дойдет до турок, и они, обратившись, станут лучше сегодняшних христиан, ибо в них больше простоты, презрения к мирскому, честности, чем у христиан»[239]. Момент, кстати, далеко не случайный: несмотря на то что и тогда, и позже не было у Европы более страшного врага, нежели турки, то положительное, что у них было, отмечалось и нередко ставилось в упрек христианам. Для примера можно вспомнить сочинение современника Ивана Грозного Ивана Пересветова (некоторые ученые считают, что это сам Грозный и написал под псевдонимом) «Повесть о Магмет-салтане», а также поэтические и политические работы Кампанеллы, в которых он с большой похвалой отзывался о том обычае, что у турок воздаяние идет по заслугам, а не по происхождению. Например, он вопрошает в сонете-размышлении о знати истиной и ложной: «Кровь же (то есть происхождение. – Е. С.) такова, что ее разрушительная болезнь и невежественное притворство мерзко очевидны… Европа, ты все меришь по наследию – к своему великому урону; и это постигает твой враг (то есть турок. – Е. С.): он оценивает дерево по зрелости плодов и урожаю, а не по тени, корням или зеленым листьям. К чему же недооценивать такую серьезную причину бед?»[240] А в трактате об Испанской монархии конкретно пишет: «Чтобы избежать подобного рода неприятностей, коренящихся на основании знатности других, Великий Турок приглядывается только к тем, кто возвышается собственными достоинствами: он не позволяет каждому сыну получать поместья и состояние его отца лишь по праву наследования; но он может все это получить лишь как вознаграждение за свою службу, если будет этого достоин. В противном случае он будет принужден быть занятым на более низкой службе либо в подчиненном положении участвовать в войнах» (из главы XIV «О баронах и знати Испанской монархии»)[241].

Самое интересное, что в случае с Савонаролой интерес был двусторонним: прослышав о его проповедях и славе, султан весьма заинтересовался флорентийским проповедником и повелел перевести для себя его речи на турецкий язык (можно полагать, это впоследствии и породило чудовищное обвинение Савонаролы в «работе» на османов).

Проповедь 19-я содержит, возможно, самый интересный фрагмент из всего цикла, в котором фра Джироламо одновременно лирично и трагично осмысливает свое служение, свои задачи и прозревает итог. Итак…

«Некий юноша покинул свой дом и прибыл в морской порт; гуляя и глядя на морскую воду, он увидел маленьких рыбок, и ему захотелось поймать их, он потихоньку начал удить рыбу на крючок и кое-что поймал. Желание удить у него все возрастало, и он взял у кого-то лодку, небольшой кораблик, чтобы отправиться дальше в море и поймать более крупную рыбу.

Наконец, хозяин лодки вывез юношу в открытое море, и тот ловил рыбу до тех пор, пока не захотел вернуться обратно, но порта уже не было видно; тогда юноша стал сетовать на хозяина лодки, что тот завез его в открытое море так далеко, что порт исчез из виду и неизвестно, куда возвращаться.

О Флоренция, юноша, оказавшийся в открытом море и не знающий, где порт, здесь, перед вами. Мне было сказано: Иди, выйди из твоей земли, оставь все. – Я был приведен в морской порт, то есть в монашеский орден, истинный, надежный порт для ищущих спасения; мне было тогда двадцать три года. Две вещи любил я более прочих, они и привели меня в этот порт: свободу и покой. Ради свободы я никогда не желал иметь жену (видимо, наш проповедник не счел достойной упоминания свою несчастную юношескую любовь. – Е. С.), а ради покоя я бежал из мира и вступил в орден, где обрел свободу. Здесь я делал то, что хотел, ибо ничего иного я не желал, как исполнять повеленное мне.

Ради покоя я не хотел принимать священство; но, желая исполнять то, что мне говорили, ибо в этом заключалась моя свобода и мой покой, я стал священником. Прибыв в этот счастливый порт, я взглянул на воды мира сего и увидел там множество рыб, я захотел поймать их и начал удить рыбку на крючок, то есть проповедью приводить некоторые души в порт, наставлять их на путь спасения. Мне это нравилось, и Господь посадил меня на корабль и повез удить рыбу в открытое море; постепенно Он привез меня сюда, как вы видите, и я уже не вижу порта, куда мог бы вернуться, и не обретаю покоя. Повсюду тревога, и что я должен делать, не знаю.

Впереди я вижу великое волнение и бурю на море; я знаю, что готовятся большие испытания. Сзади я не различаю порта, более того, противный ветер толкает нас вперед, и, кажется, Господу не угодно, чтобы возвращение назад стало возможным. Справа я вижу избранников Божиих, просящих помочь им продвинуться вперед; желая помочь им, я и нахожусь в такой тревоге. Слева – бесы и злые люди, их приспешники и служители, возмущающие нас и препятствующие нам. Сверху я вижу вечную жизнь, меня обуревает великое желание и надежда попасть туда, но долгое время, потребное для достижения ее, удручает мою душу. Снизу я вижу Ад, который весьма ужасает меня, ибо я человек и могу грешить, если Бог не подаст мне руку. О Господи, куда ты меня привел? Я скажу словами Иеремии: Ты влек меня, Господи, и я увлечен; Ты сильнее меня, и превозмог. Желая поймать Твоих рыб, то есть чтобы они стали Твоими, я оказался в открытом море и уже не вижу порта, куда я мог бы вернуться и обрести покой. Горе мне, мать моя. Горе мне, мать моя, что ты родила меня человеком, который спорит и ссорится со всею землею. Я был свободен и спокоен. Ныне же я раб каждого.

Я вижу, как отовсюду надвигаются на меня война и раздоры. Пожалейте меня, пожалейте меня, по крайней мере, вы, друзья мои, избранники Божии, ради вас я изнемогаю день и ночь, хотя бы вы пожалейте меня. Украсьте меня цветами, как говорится в Соломоновой песни; принесите цветы и плоды, ибо я томлюсь от любви. Я томлюсь из любви к вам; цветы – это начинающие христиане, плоды – совершенные. Творите добро, ничего иного не прошу вас, кроме того как угождать Богу и спасти душу.

А теперь дайте мне передохнуть среди этой бури.

Вы видите, где находится наша лодка, а ведь еще не известно, куда Он ее приведет. Сегодня ночью я рассуждал сам с собой и теперь немного расскажу вам об этом. Я был побуждаем продвигаться вперед, и я говорил: Господи, приведи меня в порт, верни мне покой. – А Он отвечал: Нельзя вернуться назад. Разве ты не видишь, что ветер дует в противоположную сторону и толкает тебя вперед? – Я сказал: Хотя, Господи, это тебе неугодно, я знаю, Ты справедлив. Скажи мне, могу ли я немного поспорить с Тобой, хотя я пыль и прах, а Ты господин всего, скажи мне, должен ли я продвигаться вперед в этом мирском море, ловя для Тебя рыб. Почему именно здесь, а не где-нибудь еще? Что у меня общего с Флоренцией? Ведь я родился и вырос, как Ты знаешь, в Ферраре, а не во Флоренции. – Господь ответил и сказал: Помнишь, ты читал о человеке, отправившемся из Иерусалима в Иерихон, как на него напали разбойники, изранили его на дороге, по которой проходили его соотечественники, и никто не помог ему, а только самаритянин, чужеземец, взялся вылечить его? Разве ты не знаешь, что написано, что нет пророка в своем отечестве? Поэтому ты, чужеземец, и приведен проповедовать сюда, за пределы твоей родины. – Я отвечал Господу с почтением и сказал: Господи, я не удовлетворен этим. Мне достаточно привычно проповедовать ради искоренения грехов и возрастания добродетелей здесь, во Флоренции, и где Тебе будет угодно. Но почему я должен проповедовать о флорентийском государстве? – Тогда Господь сказал: Пойдем. – И я пошел, а Он привел меня в мастерскую художника и сказал ему: “Изготовь Мне фигурку из камня или дерева”. – Художник ответил: “Я не скульптор. Мое искусство только рисовать”. – Тогда Господь повел меня в мастерскую скульптора и сказал ему: “Нарисуй мне фигурку”. – Скульптор ответил: “Рисовать – не мое дело”. – Наконец, Господь привел меня в мастерскую золотых дел мастера и попросил его сделать вырезанную и раскрашенную объемную фигурку. Золотых дел мастер ответил, что сможет ее сделать. А Господь сказал мне: Разве ты не знаешь, что некоторые виды искусства простые, они занимаются чем-то одним, а некоторые сложные, они могут делать разные вещи, как, например, золотых дел мастер умеет и рисовать, и вырезать? Так же должен поступать и ты, – сказал мне Господь. – Проповедь, которой ты предаешься, дело духовное, но, устремляясь прежде всего к духовному, необходимо укреплять и то, что поддерживает и сохраняет дух, то, что управляется духом. Так и здесь, создавая духовный град, в котором будут жить праведной жизнью, необходимо создать основание и ограду, чтобы сохранить дух и добро, оградить от развращенных людей. Ты знаешь, что ради жизни и сохранения избранников Божиих создана вселенная, весь мир существует ради них и их блага. То же должно быть и во Флоренции, если ты хочешь, чтобы она стала хорошей: если она хочет быть хорошей, надо создать государство, которое сохраняло бы добро. – Тогда я ответил Господу и сказал: Я – непригодное для такого дела орудие; избери, Господи, кого-нибудь другого, более подходящего, кто мог бы стать лучшим орудием для этого, чем я. – Он ответил: Разве ты не знаешь, что Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых? Ему угодно, чтобы хвала воздавалась Богу, а не орудию. Ты будешь лишь орудием, а Я буду мастером, Я возведу здание. Мне все равно, каким будет орудие, благородным или нет. Сила будет исходить от Меня, – сказал Господь, – а не от орудия. Я не хочу, чтобы орудие говорило: “Я сделало, я сказало”. – Тогда, будучи убежденным, я сказал: Господи, я готов исполнять Твою волю; но я хотел бы знать, если Тебе угодно, какая награда ожидает меня за это в будущей жизни. – Господь ответил: Не видел того глаз, не слышало ухо, то есть награда в вечной жизни столь велика, что здесь ее не способны вместить и понять ни глаз, ни ухо, ни сердце человеческое. – Я добавил: А что будет в этой жизни? – Господь сказал: Раб не больше господина своего. Ведь ты читал, что после Моих проповедей иудейскому народу Меня распяли. С тобой произойдет то же. – О Господи, – сказал я тогда, – дай мне это мучение, дай мне умереть за Тебя, как Ты умер за меня. Я вижу, что нож для меня уже заточен. – Подожди немного, – сказал Господь, – чтобы совершилось то, что должно совершиться, а затем используй ту силу, которую даст тебе Бог.

Теперь ты понимаешь, Флоренция, что я вижу и осознаю положение, в котором я нахожусь. Запомни, проповедник, что значит выходить в открытое море; надо плыть по воле Божией и хозяина лодки. Будь смирен, предоставляй действовать Богу. Он поведет тебя, и никто не сможет повредить тебе, разве что по попущению Божию, в Его воле ты должен найти удовлетворение»[242].

Интересно, что если раньше Савонарола использовал скаредность флорентийцев, неоднократно заманивая их в светлое коммунальное будущее обещаниями богатства и процветания, то теперь он использует эту их страсть в качестве жала критики: «Похоже, вы спите в христианском делании и заботитесь о собственной пользе лишь в делах мирских, а не Божиих. О, если бы я вам сказал: у меня есть два миллиона дукатов, приходите, я хочу раздать их каждому, вы тотчас проснулись бы и каждый прибежал бы получить их. А когда я предлагаю вам вечную жизнь и объясняю, что надо делать, чтобы получить ее, все спят и не желают внимать нашим словам. Ваша цель – не в этом мире; напротив, чем более вы ищете и имеете мирского имущества, тем более препятствий вы воздвигаете для вечной жизни. Имущества должно быть столько, сколько необходимо, и не более; к нему надо относиться как к лекарству; ведь больной принимает столько лекарства, сколько нужно для выздоровления, и не более»[243].

В очередной раз монах возвещает городу чуму.

Начало проповеди 20-й имеет своеобразный физический характер: Савонарола рассуждает о телах, имеющих простой и составной характер. Для нас интересно вплетение неоплатонической мысли о тьме как отсутствии света, а не полноправного явления (эта тема была нами затронута выше в отношении личностного бытия диавола): «А если ты скажешь: мрак противоположен свету, испускаемому небесами, – я отвечу тебе, что это явление называется не противоречием, а лишением, потому что когда появляется свет, мрак мгновенно без каких-либо трудностей полностью рассеивается и исчезает»[244]. Позже он возвращается уже и к самому диаволу, именуя его бесконечно глупым из-за противоречия Богу, но при этом, противореча более ранним рассуждениям, именует его высшим злом (ранее, как помнит читатель, фра Джироламо усердно доказывал, что высшего зла не существует). После обычных увещеваний к миру, единству и продвижению реформы проповедник завершает свое выступление трагической нотой: «Итак, исполните то, что я вам сказал, ибо сие – дела Божии; они осуществятся в любом случае, даже если бы Богу понадобилось для этого всех вас убрать и насадить здесь новый народ. А если вы скажете: Мы убьем тебя, – я отвечу, что Бог пошлет других людей, лучше меня, ибо так хочет Бог, благословенный во веки веков»[245].

Проповедь 21-я показывает, что наконец-то наш неистовый проповедник вспомнил о Рождестве, на котором, по идее, и должен был быть сконцентрирован соответствующий цикл проповедей, но чего-то интересного или оригинального в этой теме Савонарола не представил. Гораздо интереснее, что потом он рассказывает слушателям о том, что его недруги «пишут письма» – очевидно, в Рим, и результаты этих посланий проявятся в следующем, 1495 году.

Проповедь 22-я посвящена уже всем возможным ранее освещенным темам, и там сложно найти что-то новое или оригинальное, разве что отдельные положения звучат истинными афоризмами: «Богатство Церкви сделало ее теплохладной… О проповедники, желающие исправлять других, сначала исправьтесь сами, пусть ваша жизнь проповедует лучше ваших слов, тогда вы станете плодоносными деревьями»[246]. И вновь – предсказание чумы.

Что касается заключительной, 23-й проповеди, то ее основная мысль уже была приведена в предыдущей главе: о провозглашении Иисуса Христа правителем Флоренции и формальном установлении теократии, причем Савонарола, используя составленную Псевдо-Дионисием Ареопагитом иерархию из девяти ангельских чинов, примеряет ее на гражданское управление Флоренции. Он конкретно предостерегает флорентийцев от разделения на партии, упомянутые нами ранее: «Сейчас наш корабль, как я вам говорил, находится в море и направляется к порту, то есть к покою, который обретет Флоренция после всех испытаний. Прежние и новые правители, все вместе, обеспечьте всеобщий мир, примите хорошие законы, которые бы поддержали и укрепили ваше правительство. И прежде всего – чтобы никто не назывался “белыми” или “серыми”, но все были едины; разделения и партии в городе не приносят добра; пусть тех, кто говорит “белые” или “серые”, ожидает наказание. О, сделайте сие, это очень важно, иначе в один прекрасный день наступит ваша гибель; в вашем городе, как некогда, вновь возникнут партии гвельфов и гибеллинов, а вам известно, к чему это приводит»[247]. И развивая поднятую ранее тему своего служения как плавания, фра Джироламо в изнеможении провозглашает: «Я как-то говорил вам, мои возлюбленные, что мы находимся в море; и на корабле, вдали от порта, я пребывал в раздумьях; я видел, что в порту множество добра, но он далеко. Я постоянно подбадривал гребцов, чтобы они усердно гребли, поскольку я видел также корсаров и пиратов, которые преследовали нас. Я нахожусь на марсе, кричу и подбадриваю гребцов, ибо я вижу, что многие не хотят грести. Я изнурен душевно и телесно, потому что целых четыре года я тружусь ради тебя, Флоренция, и если бы не молитвы добрых людей, не знаю, смог бы я так долго выдержать. Меня угнетает также постоянное созерцание надвигающихся бедствий и страх, как бы они тебя не настигли. Я устал и от непрестанной молитвы и постоянного труда ради тебя, чтобы помочь тебе, чтобы ты не погибла. С другой стороны, меня угнетают твои грехи, потому что я вижу, что ты все время творишь зло, и я страшусь, как бы твои грехи не ввергли тебя в опасность. Потому, говорю, я устал. Все, что я делал и делаю, это ради твоего спасения. Монахи нашего монастыря, присутствующие здесь, знают о моих трудах из любви к тебе, о которых ты, может быть, не знаешь; ты же всегда роптала и продолжаешь роптать, хоть и не должна бы была так поступать, ведь я лишен из-за тебя всякого утешения. Сейчас я здесь и, как я сказал, весьма изнурен, мне надо хоть немного отдохнуть и обрести покой. Я все еще в море, далеко от порта. Если бы я захотел, я мог бы вернуться назад, но это неугодно Богу; поэтому надо продолжать, надо подчиниться Богу; но мне нужно немного покоя, на несколько дней, немного отдохнуть на марсе. И с разрешения господ канонников на две-три проповеди вместо меня придет другой, и Господь даст ему вдохновение, хотя сам по себе он и не будет достоин; таким образом дело Божие сохранится; а мы потом вернемся в день Обрезания, или на святого Сильвестра, или в другой какой день, как будет лучше»[248].

Так и мы, предприняв определенные труды, провели читателя по бушующему морю проповеднических трудов нашего героя. Несомненно, эта глава выбивается из общего строя нашего повествования, но мы считаем ее важной и необходимой, поскольку она рисует Савонаролу совершенно с разных сторон, порой и неприглядных с современной точки зрения; позволяет рассмотреть его научные или псевдонаучные, философские и религиозные воззрения; показать как искусного оратора и оригинального толкователя Писания, уникального «дрессировщика» слов, понятий и смыслов. И в итоге – живого человека со всеми его достоинствами и недостатками, озарениями и ошибками. Это того стоило, тем более что вся эта информация шла конкретно от первого лица.