Насколько Савонарола был прав, утверждая впоследствии, что предсказал нашествие французов, мы исследовать не будем, отметим лишь, что Карл VIII собирался столь долго (с весны до осени 1494 года), что его намерения и приготовления были известны по всей Италии. Филипп де Коммин, французский государственный деятель, очевидец и участник многих событий, описанных им в своих мемуарах, отмечает, что флорентийцы «дважды присылали к королю послов, пока он еще оставался во Франции, и вели с ним двойную игру»[148] (VII, 6). Причиной войны стали притязания короля на наследование Неаполитанского королевства. Государства начали группироваться в ожидании будущей схватки. Карл опирался на Милан и Феррару, неаполитанцы – на Испанию, Священную Римскую империю (в 1493 году и та и другая были нейтрализованы Францией мирными договорами) и папу; к ним недальновидно примкнул и Пьеро Медичи. В конце августа 37-тысячная армия французов пересекла Альпы, в Пьемонте к ним присоединились еще порядка 23 тысяч местных воинов. Неаполитанцев разбили на суше и на море, орда захватчиков, подобно потопу, разливалась по Италии (недаром темой проповедей Савонаролы в это время становится именно ковчег Ноя), стремясь к Флоренции. Коммин пишет: «Король пошел дальше, направляясь в земли флорентийцев, чтобы либо вынудить их встать за него, либо захватить их слабые города, дабы расположиться там на уже начинавшуюся зиму… Король двинулся через Понтремоли, принадлежавший герцогу Миланскому (Лодовико Моро, тогда еще герцогу-регенту. – Е. С.), и осадил Сарцану, очень сильный замок, самый лучший у флорентийцев, но плохо обеспеченный припасами из-за их ожесточенных распрей. Но, кроме того, если говорить правду, флорентийцы вообще неохотно выступали против Французского дома, чьими верными слугами и сторонниками они были во все времена как по причине своих торговых дел во Франции, так и потому, что принадлежали к гвельфам. Если бы крепость была хорошо снабжена, то королевская армия потерпела бы неудачу, поскольку это был бесплодный и горный край, где не было никакого продовольствия и к тому же все было завалено снегом. Он простоял там всего лишь три дня, и еще до того, как крепость сдалась, туда прибыл герцог Миланский, приехавший через Понтремоли… Тем временем во Флоренции начались волнения, и горожане стали говорить, что они не хотят испытывать на себе опасную ненависть короля и герцога Миланского, который постоянно держал посольство в городе, и они избрали 15 или 16 человек, чтобы направить их к королю. И Пьеро Медичи согласился послать их; правда, у него и выхода иного не было при том положении дел, ибо флорентийцы были бы разбиты, поскольку в городе был небольшой запас продовольствия и они понятия не имели, что такое война. Когда эти послы прибыли, то изъявили согласие принять короля во Флоренции и сделали разные предложения; для большинства из них важно было только одно – чтобы король пришел и дал им возможность изгнать Пьеро Медичи, и им казалось, что они нашли доброе взаимопонимание с теми приближенными короля, кто руководил тогда его делами и кого я довольно часто называл. А в то же время названный Пьеро вел переговоры и через одного своего служащего по имени Лоренцо Спинелли, который был управляющим его банком в Лионе, – человека, известного в своем мире и долго прожившего во Франции; но о делах при нашем дворе он не мог иметь никакого понятия, впрочем, как и те, кто при нем состоял, – столь часто там происходили перемены. И договаривался он с теми, кто ненавидел стоявших у власти, т. е. с монсеньером де Брессом, ставшим позднее герцогом Савойским, и монсеньером де Мьоланом, камергером короля и губернатором Дофине. А вскоре после этого к королю прибыл и сам Пьеро, чтобы дать ответ на заданные запросы; как мне рассказывали, Пьеро Медичи чувствовал, что погубит себя, если не выполнит желание короля, и потому хотел заслужить его добрую милость и в этом опередить других.

По его прибытии ему навстречу были посланы монсеньор де Пьен, уроженец Фландрии, камергер короля, и генеральный сборщик Брисоне… Они сказали ему, что хотят получить в свое распоряжение Сарцану, и он немедленно дал согласие. Кроме того, они попросили его передать королю Пизу, Ливорно, Пьетрасанту и Рипафратту. Он на все согласился, не переговорив со своими спутниками, которые хорошо знали, что король уже расположился на отдых в Пизе; однако они не думали, что король оставит за собой эти города, составлявшие всю мощь их государства. Мне рассказывали об этом те, кто вел переговоры с Пьеро, и при мне они смеялись над ним и удивлялись, как это он так быстро согласился на столь большие уступки, на какие они и не рассчитывали.

Итак, король вошел в Пизу, а вышеназванные вернулись во Флоренцию; Пьеро велел устроить жилище для короля в своем доме, который был самым прекрасным из домов горожан или купцов, какой мне только приходилось видеть, и обставлен он был так, как ни у одного другого человека этого сословия во всем мире»[149] (VII, 9).

Пока Карл VIII остается в Пизе, прервем изложение Коммина, чтобы вернуться к нашему герою. Итак, Пьеро Медичи откровенно струсил и фактически сдался без боя. Возмущенные горожане начали спешно вооружаться, а учитывая общее нестроение, страх пред врагом и неизвестным будущим, особенно застарелую и справедливую ненависть народ к «жирным», ожидался социальный взрыв. Ввиду того что епископ Флоренции пребывал вне города, его замещал титулярный епископ Бенедикт Паганотти, древний старец, бывший также епископом Вонозы (ему еще доведется лишать Савонаролу священного сана перед казнью). Не колеблясь, он предоставил Савонароле самые широкие полномочия. Фактически фра Джироламо стал правителем Флоренции, ее не только духовным, но и политическим лидером. Первым делом он своими проповедями, на сей раз довольно осторожными, сумел-таки предотвратить народное восстание, умело справившись с поставленной задачей[150]. Поэтому неудивительно, что когда Синьория, уже независимо от Пьеро Медичи, решила снарядить посольство к французскому королю в Пизу, первым из пяти послов был назван Савонарола (ноябрь 1494 года).

Что касается его речи к королю, то, как всегда, Джироламо балансирует между чрезмерным, даже липким почтением, именуя короля «орудием Божиим», новым Киром (напомним, что античный Кир отпустил евреев из вавилонского плена и почитался ими чуть ли не Мессией, беда только, не их веры был; читателю следует обратить внимание на эту тему, поскольку именно она приведет Савонаролу к созданию самого знаменитого и полностью дошедшего до нас цикла его проповедей – на книгу пророка Аггея) и т. п., и запугиванием, хлопоча за город и его обитателей, приписывая себе передачу гласа Божия. В принципе, все это изложено в четырех письмах монаха к королю, которые мы приведем чуть позже, в соответствии с хронологией событий. Они довольно ясно представляют позицию Савонаролы и его отношение к Карлу. На Кира он походил, конечно, менее всего – молодой, не развитый ни умственно, ни физически, амбициозный, сластолюбивый, окруженный сворой корыстных советников… Простим Савонароле этот грех. Вспомним, что представителям Церкви весьма свойственно льстить светским властителям, тем паче – завоевателям, да и, кроме того, фра Джироламо, как опытнейший экзегет (толкователь Библии и святоотеческих писаний), всегда мог помнить о том, что Бог даже посредством дьявола может достигать реализации своих планов. Сложно сказать, насколько прав П. Виллари, утверждая, что Савонарола, желая низвержения Медичи, открыто, с церковной кафедры, призывал «нового Кира» перейти Альпы, – все же Джироламо должен был понимать, к каким потокам крови это приведет, что несовместимо ни с христианской этикой, ни с характером самого Савонаролы.

Король настоял на своем въезде во Флоренцию. Обращаемся вновь к мемуарам Коммина:

«Король покинул Пизу, где недолго пробыл, и направился к Флоренции. Там ему указали на тот урон, который он нанес флорентийцам, когда нарушил свое обещание и предоставил свободу пизанцам. Те, кому было поручено объясниться с флорентийцами по этому поводу, извинялись, говоря, что король сделал это по недоразумению, и вступили в новое соглашение, о котором я ниже расскажу (а сейчас лишь вкратце остановлюсь на том, как кончил Пьеро Медичи); они также договорились о въезде короля во Флоренцию, совершенном им после того, как он оставил гарнизоны в Пизе и в других городах, что были ему открыты.

Названный Пьеро после передачи королю упомянутых мной городов, что было сделано отчасти с согласия флорентийцев, полагал, что король их не будет удерживать и что как только он выедет из Пизы, где ему нечего было делать более трех или четырех дней, то он вернет ее ему. Думаю, что если бы король пожелал провести в ней зиму, то флорентийцы согласились бы, хотя Пиза была им дороже всего, даже Флоренции, не считая их собственных жизней и имущества. Когда Пьеро вернулся во Флоренцию, то встретил там суровый прием со стороны всех, и было это не без причины: ведь он лишил их всей силы и мощи, всего, что они завоевали за 100 лет; казалось, что их сердца предчувствовали будущие беды. И как по этой причине, которая, по-моему, была главной, хотя они никогда об этом не говорили, так и из ненависти к Пьеро, о чем я уже говорил, они задумали вернуть свою свободу, которую, как считали, у них отняли, и решили изгнать его из города, забыв о благодеяниях его предшественников Козимо и Лоренцо Медичи.

Хотя Пьеро Медичи не знал об этом, он тем не менее пребывал в тревоге; он направился ко дворцу Синьории, чтобы переговорить о приеме короля, который находился в трех милях от города. При Пьеро, как обычно, была его охрана; когда он постучался в ворота дворца, то один человек из Нерли, которого я знал, как и его отца (а их было несколько братьев, очень богатых), ему сказал, что войти он может не иначе, как только один; причем этот человек был вооружен. Пьеро немедленно вернулся домой, вооружился и вооружил слуг и дал знать об этом некоему Паоло Орсини, находившемуся на содержании флорентийцев, ибо Пьеро по матери был Орсини и всегда, как и его отец, держал при себе кого-нибудь из этого дома; он решил сопротивляться, а в случае неудачи покинуть город. Скоро он услышал повсюду крики: “Свобода! Свобода!” – и увидел вооруженный народ. И он, вняв доброму совету, покинул город с помощью Паоло Орсини, и это была скорбная развязка для него, если учесть, что могуществом и богатством он и его предшественники, начиная с Козимо, главы дома, были равны великим государям. Но в этот день судьба отвернулась от него, и он потерял и честь, и состояние.

Я тогда находился в Венеции и узнал эти грустные для меня новости (поскольку я любил его отца) от флорентийского посла; если бы Пьеро доверился мне в свое время, то с ним бы не приключилось это несчастье… Флорентийский посол на следующий день передал Синьории (венецианской. – Е. С.) письмо от своей Синьории, в котором сообщалось об изгнании Пьеро за то, что он пожелал стать сеньором города с помощью Арагонского дома и Орсини, и излагались многие другие ложные обвинения… Через день стало известно, что Пьеро едет в Венецию, а король с большим триумфом вошел во Флоренцию… (отметим, что чуть позже Пьеро из Флоренции бежал его брат, кардинал Джованни Медичи, переодевшись простым монахом; он успел собрать немало фамильных драгоценностей и вручил их на хранение не кому иному, как Савонароле; за головы братьев Синьория назначит награду; судьбы их будут различны: Пьеро погибнет, воюя с итальянцами на стороне французов, а Джованни станет римским папой Львом Х. – Е. С.).

Пьеро бежал от страха перед народом, а не от короля… Когда я увидел его, то он мне показался человеком, не способным вновь стать на ноги. Он долго рассказывал мне о своей злосчастной судьбе, и я по мере возможности утешал его. Между прочим, он рассказал, что потерял все свое имущество… Вскоре он получил через монсеньора де Бресса, ставшего позднее герцогом Савойским, известие от короля, который пригласил его к себе. Король же тем временем уже уехал из Флоренции, как будет ниже сказано.

Сейчас мне потребовалось немного времени, чтобы рассказать об этом Пьеро Медичи, и это достойно удивления, ибо власть его дома продолжалась 60 лет и была столь великой, что больше и быть не может. На следующий день после его бегства из Флоренции король вошел в город, где Пьеро приготовил для него свой дом. Туда заранее прибыл сеньор де Бальзак, чтобы устроить жилье, и когда он узнал о бегстве Пьеро Медичи, то принялся грабить все, что только попадалось ему в доме, говоря, что их банкир в Лионе должен ему большую сумму денег. Среди прочего он взял целый рог единорога, стоивший шесть или семь тысяч дукатов, два больших куска от другого рога и много других вещей. Остальные делали то же, что и он. В один из домов города было снесено все самое ценное, и народ все растащил. На долю Синьории пришлись наиболее богатые драгоценности, около 20 тысяч дукатов, имевшихся в наличии в городском банке, много прекрасных агатовых сосудов и такие красивые камеи, что диву даться можно (я их видел однажды), а также около трех тысяч золотых и серебряных медалей весом в 40 фунтов, таких красивых, что, думаю, нигде в Италии больше не было подобных. Все имущество, потерянное им за этот день, стоило 100 тысяч экю.

Итак, король, как сказано, прибыл во Флоренцию и заключил с горожанами договор; они, полагаю, сделали это по доброй воле. Королю они выплатили 120 тысяч дукатов, из которых 50 тысяч сразу же, а остальные в два приема через довольно краткие сроки. Они передавали королю все свои города, о которых я говорил, и изменяли свой герб: вместо прежней красной линии они брали королевский герб; король взял их под свое покровительство и охрану и поклялся на алтаре святого Иоанна в том, что вернет им города через четыре месяца после того, как войдет в Неаполь, или же раньше, если вернется во Францию; но события повернулись иначе…

Он недолго оставался во Флоренции и направился в Сиену, где был хорошо принят, а оттуда – в Витербо, где его враги имели намерение засесть и укрепиться, чтобы в случае благоприятных обстоятельств дать бой»[151] («Мемуары», VII, 10–11).

Переговоры были не такими легкими, как можно представить по мемуарам французского политика. Одетый во все черное, в накидке из золотой парчи, Карл[152], въехавший во Флоренцию с копьем в руке, рассматривал ее как захваченный враждебный город (в предвиденье этого флорентийцы попрятали девушек и молодых женщин по окрестным монастырям, а общественный деятель Каппони расставил по засадам в городе и близ него несколько тысяч воинов, все горожане вооружились чем смогли), условия мира несколько раз переписывались, и во многом благодаря Савонароле, посетившему короля во дворце Медичи, а также опасаясь готового разразиться восстания, король отступился от первоначальных требований, и через десять дней оккупанты покинули город. Вот что Коммин пишет о своей встрече с Савонаролой в следующем году:

«Я забыл рассказать, как, будучи во Флоренции, когда ехал к королю, посетил в реформированном монастыре брата-проповедника по имени брат Джироламо, человека, как говорили, святой жизни, проведшего 15 лет в этом монастыре; со мной был королевский майордом Жан Франсуа, человек весьма мудрый. А причиной посещения было то, что он всегда проповедовал к великой пользе короля и слова его удержали флорентийцев от выступления против нас, ибо никогда еще проповедник не пользовался в городе таким доверием. Что бы там ни говорили или ни писали в опровержение, он постоянно уверял слушателей в пришествии нашего короля, говоря, что король послан богом, дабы покарать тиранов Италии, и что никто не сможет ему оказывать сопротивление и противиться. Он говорил также, что король подойдет к Пизе и вступит в нее и что в тот же день во Флоренции произойдет государственный переворот (так оно и случилось, ибо в этот день был изгнан Пьеро Медичи). Он заранее предрекал и многое другое, как, например, смерть Лоренцо Медичи, и открыто заявлял, что имел на сей счет откровение. Проповедовал он также, что церковь будет реформирована мечом, чего, правда, не случилось, хотя все шло именно к тому, но еще может случиться.

Многие хулили его за то, что он утверждал, будто имеет откровение от бога, но другие верили ему; что же касается меня, то я считаю его добрым человеком. Я спросил у него также, сможет ли король, не подвергая опасности свою персону, вернуться назад, учитывая, что венецианцы собрали большую армию, о чем брат Джироламо знал лучше меня, хотя я только что от них вернулся. Он мне ответил, что у короля будет много трудностей на обратном пути, но он выйдет из них с честью, даже если его будут сопровождать всего 100 человек, и что Господь, приведший его сюда, выведет и обратно, но за то, что он не исполнил своего долга и не реформировал церковь, как и за то, что он допустил, чтобы его люди обирали и грабили народ, и особенно приверженцев его партии, словно они были врагами, хотя они по доброй воле открывали ему ворота, Господь вынес ему приговор и вскорости накажет его; но он добавил, чтобы я передал королю, что если он пожалеет народ и помешает своим людям причинять зло и будет их карать за это, как ему и положено, то Господь отменит или смягчит приговор, но чтобы он не думал, что для прощения достаточно будет сказать: “Я сам не причиняю никому никакого зла”. Еще он заметил, что сам пойдет к королю и все ему выскажет; так он и сделал, и вел с королем речь о возвращении флорентийцам их городов.

Мне пришла в голову мысль о смерти монсеньора дофина, ибо я не видел ничего другого, что могло бы взять короля за живое. И я говорю это для того, чтобы стало понятнее то, что весь этот поход был поистине тайной Божией»[153] («Мемуары». VIII, 3).

Встреча монаха и короля, о которой упоминает Коммин, состоялась 18 июня 1495 года в Поджибонси. За это время французы взяли Рим (31 декабря 1494 года, при этом римляне отметили роскошно разодетых флорентийцев, сопровождавших короля), пошли оттуда на Неаполь и взяли его 22 февраля 1495 года. Карл засиделся там до мая, дав папе сколотить против него целую коалицию, известную как Венецианская лига. Пробиваться во Францию Карлу пришлось с боями.

К заключительному этапу его кампании и относятся упомянутые ранее четыре письма Савонаролы, имеющиеся в нашем распоряжении. Приведем их.

Письмо Джироламо Савонаролы королю Франции Карлу VIII, датированное 26 мая 1495 года (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«О король, живи вечно! Несколько дней назад я послал тебе письмо на твоем языке, касающееся многих необходимых вещей насчет твоего государства и правительства, на котором я, однако, будучи сильно заинтересован, остановиться не могу, особенно если учесть, что дела теперь находятся в далеко не безопасном состоянии. Так что я вновь употреблю твой язык, чтобы твое христианнейшее Величество могло лучше понять, что я имею сообщить. Любовь Божия и желание Его чести привели меня к твоему Величеству, и награда моя тем больше, что я уверен в том, что Он избрал тебя среди всех прочих принцев христианского мира быть его служителем в деле обновления Его Церкви, начатом в эти дни. По этой причине я и чувствую себя призванным писать время от времени твоему Величеству, чтобы я мог сообщать все, необходимое для безопасности твоего Величества. Поэтому, прославленнейший сир, я озабочен тем, чтобы ты всегда держал в уме, что Вседержитель направляет все Свои действия с величайшей мудростью и [совершает их] соответствующими средствами, и поскольку мы не можем сомневаться, что наше спасение должно быть основано на [определенных] подготовительных мерах, ничто не введет нас в жизнь вечную, кроме благодати Божией и наших добрых дел, как предупредил нас св. Петр, сказав: “Стремитесь, чтобы через ваши добрые дела призвание ваше утвердилось”[154].

Посему необходимо, христианнейший сир, чтобы, будучи избран Богом, ты принял надлежащие меры; если же нет, все то, что ты сделаешь, не достигнет результата. Потому я предупреждаю твое Величество, что тот же самый Бог, твой единственный Бог (Который в прошедшие времена предсказал мне твое прибытие в Италию, победу, которую ты одержал, и ту, которая последует, и поведал мне, как Вседержитель, что я теперь сообщаю тебе), сказал мне, что если твое Величество не заставит своих баронов и служителей вести себя иначе, нежели как они поступали ранее, и в более лучших манерах, Он отведет Свою руку от тебя, подвигнет народ к восстанию и причинит тебе много горя и противодействия. Это введет твое войско во множество опасностей; ибо, на взгляд Божественного Величества, недостаточно того, что ты сам имеешь благое расположение и не делаешь худого, но не исправляешь своих подданных, чтобы они не угнетали и не грабили жителей этого города. Вспомни, как Саул был сделан первым царем Израиля и как, выказав непослушание и избрав неправый путь, был лишен царства; так и я пишу тебе по повелению Вседержителя, чтобы ты не позволял наносить вред твоим верным слугам во Флоренции, но будь благ к ним, как я ранее указал тебе в трех письмах. Меня подвигают к этому не они (флорентийцы. – Е. С.), но исключительно вдохновение Божие, и не только для их блага, ибо как чужестранца это меня не касается, но для блага твоего Величества и Святой Церкви и наипаче для чести Бога, которая произойдет от всего того, что превыше всего в моем сердце. Если ты поступишь иначе, твое Величество потерпит не только большую несправедливость, но и великое бесчестие.

Повсюду говорят, что ты чинишь несправедливость по отношению к своим друзьям, хотя и верят, что не преднамеренно, но делается это твоими баронами, которые скрывают от тебя истину и более заняты своими прибытками, нежели благосостоянием и честью твоего Величества. Если только ты сделаешь то, что я сейчас тебе говорю, то могу уверить, что прежде, чем ты покинешь Флоренцию, вся Италия будет преданной тебе и ты получишь благодарность всего народа, который выразит ее в словах: “Благословен грядущий во имя Господне”[155]. Знай, христианнейший сир, что воля Бога – в том, чтобы ты хорошо относился к флорентийцам, особенно заключая с ними соглашения, конвенции и договоры. Ибо Господь говорил против Седекии, царя Иерусалимского, что тот не выполнил соглашения с Навуходоносором, который был верен ему, как сказано в 17 главе книги пророка Иезекииля: “Он нарушил союз – и уцелеет ли? Живу Я, говорит Господь Бог, в местопребывании царя, который поставил его царем, и которому данную клятву он презрел, и нарушил союз свой с ним, он умрет у него в Вавилоне”[156].

Наихристианнейший сир, вспомни, что я говорил тебе в лицо (во дворце Риккарди, тогда – Медичи. – Е. С.) и писал в письмах: в прошлые времена флорентийцы всегда были сторонниками Франции, всегда были верны французскому [королевскому] дому и [были] преданными слугами твоего Величества – за исключением небольшого числа, которые, против желания основной массы народа, приняли сторону твоих противников. Христианнейший сир, чем больше ты окажешь милостей и почестей этому народу, тем большую их любовь и привязанность к твоему Величеству узнаешь. Ибо при настоящем положении вещей, когда граждане этого города искушаются твоими врагами, дающими большие обещания, дабы [флорентийцам] отделиться от тебя, они (горожане. – Е. С.) ни в малейшей степени не пребывают неверными тебе, но собирают деньги для оказания тебе помощи, и их верность тебе будет еще более великой, если ты будешь относиться к ним хорошо и почтишь их в глазах всех прочих жителей Италии. И ты всегда обрящешь в них своих друзей и союзников, и, благодаря нашим проповедям, тебе не нужно будет сомневаться в том, что они окажут твоему Величеству реальную и мощную поддержку во всех твоих предприятиях в Италии, ибо среди всех принцев и народов флорентийцы одни [всегда] оставались верными и выказывали истинную и естественную привязанность к твоему Величеству.

Будь уверен, христианнейший сир, что фортуна пребудет с тобой, если ты поверишь, что это воля Бога (а по Его указанию я и пишу тебе, что это – Его воля) – не делать зла жителям Флоренции, но чтобы, напротив, ты делал благо, воздавал должную честь новому правительству, а не какому-либо горожанину в отдельности, ибо частные лица ищут только своих прибытков, а не того, что нужно твоему Величеству или республике, и они первыми же отпадут и отделятся от твоего христианнейшего Величества, как только им представится любая подходящая возможность. И чтобы ты знал – такова воля Бога – хотя много обещаний было дано этому славному городу другими властями Италии, учти, что до этого самого времени они не выказали ни единого знака или действия любви, дружбы или доброй воли, и никакого воздействия не произвели, и будь уверен, что, благодаря нашим проповедям и увещеваниям, никакого отпадения [флорентийцев] от твоего Величества никогда не случится. Учти и то, что ты единым словом мог бы избавить их от всех врагов, но так и не сделал этого, и, несмотря на это, ни один из них не перестал быть верен твоему Величеству, что не могло бы произойти без Божьего установления и божественного вдохновения. Они могли бы сбросить с себя естественное влечение к твоему Величеству, если бы Вседержитель чудесным образом не охранял и не поддерживал бы их. Это Его воля, чтобы они продолжали пребывать в союзе с твоим Величеством, а ты – с ними и чтобы под знаменем твоим, защитой и благоволением общая их свобода и [власть] правительства увеличивались бы и расширялись, а не интересы какого-либо отдельного гражданина. Божественная благость постановила и устроила полное крушение всех тиранов и частных лиц, которые узурпировали власть и господство или ставили себя во главе процветающей Флорентийской республики, как это случилось во времена прошедшие (намек на Медичи. – Е. С.). Ибо эта новая народная форма правления и управления их (флорентийцев. – Е. С.) делами была установлена Богом, а не человеком, и Его воля в том, чтобы все это и далее развивалось.

Таким образом, христианнейший сир, если ты не придашь должного значения тому, что я сейчас сказал, я, пребывая на стороне Бога, говорю и провозглашаю эти правдивые и истиннейшие слова, над которыми тебе следует глубоко поразмыслить для своего блага, – а именно, что Он воздвигнет на тебя Свой гнев и множество врагов, и более не поведет тебя к победе, как делал ранее, и обрушит на тебя столько горестей, что ты будешь принужден силой сделать то, что не хочешь сделать из любви, ибо никто не может противиться Его воле. И вот в чем истинная причина: Он избрал этот город, и наполнил его слугами Своими, и установил, чтобы он был возвеличен и постоянно возвышался бы под твоей защитой и был храним твоими руками, если бы твое Величество было к этому расположено, ибо тот, кто коснулся бы его, коснулся бы зеницы Божьего ока. И еще говорю тебе со стороны Вседержителя, что если ты изменишь свое поведение (чего ты до сих пор не сделал) и будешь надлежащим образом относиться к городу Флоренции, Он (Бог. – Е. С.) даст тебе победу, и силою Его ты станешь обладателем великого королевства, люди преданно будут подчиняться твоему Величеству, и, как я уверил тебя и писал о том, жители Флоренции всегда будут лояльны и верны, и ты в сердце Италии будешь подобен якорю корабля. Так будет с твоим христианнейшим Величеством, если ты поддержишь и окажешь милость Флорентийской республике, но не отдельным частным лицам с повадками рабов, которые ведут себя неверно и по отношению к Богу, и к твоему величеству (намек на изгнанных Медичи, заигрывавших с французами, чтобы с их помощью вернуться во Флоренцию. – Е. С.).

Итак, по внушению Вседержителя я написал тебе, в чем заключается Его воля, и то, что я написал тебе – истинно, и если твое Величество не сделает того, что я написал и о чем говорил, то Бог, со Своей стороны, несомненно посетит тебя со всеми бедами, которые я изложил по внушению Его Божественного Величества. Но если ты подчинишься Божьей воле, праведно отнесясь к флорентийцам, да и другим людям оказав милость (ибо это – обязанность твоего Величества и всякого любого принца), тебе не нужно будет бояться – ибо Бог просветил меня, и что я, со своей стороны, изложил: что весь мир не сможет причинить тебе вреда, и даже если все силы Вселенной ополчатся на твое христианнейшее Величество, никакое зло не постигнет тебя. Итак, добрый или злой жребий находится в твоих собственных руках, как я поведал тебе словом Господним. Так что умоляю тебя чашами милостей нашего Бога, и в великой любви и привязанности, которые я испытываю к твоему Величеству во Христе Иисусе, чтобы ты не следовал иным советам, ибо то, что я написал тебе, – истинно, как само Евангелие, [служит] твоему собственному преуспеванию и безопасности, а все прочие советы – лишь во вред твоему государству»[157].

Три письма Джироламо Савонаролы королю Франции Карлу VIII, посланные ему, когда он овладел Неаполитанским королевством (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

1.

«О король, живи вечно! Прошло не много дней, как я написал твоему христианнейшему Величеству несколько писем, в которых показал тебе, что это не твоя мощь, но рука Бога ввела тебя в Италию, сопроводила назад и избавила от великих опасностей, грозивших тебе со стороны твоих недоброжелателей и врагов. И если я, с Богом, предсказал эти события, твоему Величеству незачем требовать каких-либо знамений, чтобы заставить поверить моим словам; ибо можешь быть уверен, христианнейший сир, что я никогда не писал твоему Величеству ничего, кроме того, что мне повелел Бог. Усмотри же ту любовь, которую выказал к тебе Бог, ту особую заботу, которую Он проявил к твоему Величеству, то благоволение к тому, чтобы вникнуть в твои дела и увенчать все деяния твои славной победой, увеличить королевство твоего возвышенного Величества. Я, по велению Вседержителя, вновь обращаюсь к твоему христианнейшему Величеству соблюсти ту благую веру, что ты вселил флорентийцам, и вернуть им их собственность, воздать должное уважение их чести и положиться на их верность, удерживая своих людей от злых и неправых дел. Если твое христианнейшее Величество сделает это, я, со стороны Бога, провозглашаю и обещаю, что Он даст тебе победу и так расширит королевство, как только может пожелать твое христианнейшее Величество, и возвестит славу твою по всей земле. Пусть твое Величество держит в уме, что, пребывая до сего времени в поисках веры, ты повстречался с неудачей, которую я предсказал. И сейчас я вновь упреждаю тебя, что если у тебя будет хоть немного веры, ты совершишь все, что я сказал тебе, и ты получишь все те хорошие и добрые вещи, что я провозгласил и обещал тебе со стороны Бога.

Основание этих вещей следующее: Бог более склонен к милосердию, нежели к суду, к воздаянию своим творениям благ, а не зла, а поскольку ты не придерживался того, о чем я тебе говорил именем Бога, ты и повстречал зло, которое Он послал. Тебе следует с готовностью поверить, что если ты будешь соблюдать то, что я провозгласил с Его стороны, тем скорее ты получишь обещанное Им благо. И тем паче тебе следует соблюдать то, что я, недостойный слуга, повелел тебе. Пока ты соблюдаешь все это, никогда не окажешься в убытке, и если после того, как ты все сделаешь, и не получишь всего того, что я от Него обещал, удовольствуюсь тем, что тебе не нужно будет более доверять мне. Пусть благодать нашего Господа Иисуса Христа и мощь Его Божественного Величества всегда пребывают с моим самодержавным господином.

2.

«О король, живи вечно! Бог Вседержитель правит и управляет низшими существами посредством высших. Сначала Он просвещает посредством тайн Церкви более высших ангелов, которые просвещают низших; от низших же просвещаются люди, которых Он избирает, а уже этими последними – все остальные в Церкви. И как низшие ангелы верят в высших, а люди и служители Божии верят в низших ангелов и во все Его Писания и учение, также в Его воле и то, что люди должны верить пророкам, когда они их просвещают. И те, кто в искренности сердца поверили слугам Божиим, переняли от них веру, что явилось им благом, честью и славой; и вместе с временным царством обрели и вечное. Те же, кто не захотели поверить, приговорены Богом, и потеряли не только свою единственную жизнь, но и вещи вечные, которые они и оклеветали письменно.

Христианнейший сир, слова, которые я говорю тебе, не мои, но Бога. Молюсь, чтобы ты честно исполнил то, о чем тебе поведал Вечный Царь, и чтобы твое Величество смог сделать все, что надлежит, так чтобы слова Божии не упали на [бесплодную] землю, как написано: “Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут”[158]. Христианнейший король, твои флорентийцы показали тебе свою верность, проявив терпение до сего часа, [терзаемые] огнем и водой; и это несмотря на то, что твое Величество не вернуло им их собственность, и они, как следствие, пребывают в великой нищете. Это – зло в очах Бога, ибо слезы слуг Его дошли до Его Божественного Величества, доказательства чего Он уже начал показывать тебе. Молю тебя, таким образом, не поворачиваться к злым советникам и не идти у них на поводу, и чтобы твое Величество исполнил свои обещания не только флорентийцам, но и мне, так чтобы не обидеть Бога и Он не отнял от тебя Своей руки. Я написал тебе то, что вновь получил через откровение».

3.

«О король, живи вечно! Я весьма опечален теми бедами, что выпали на долю твоего христианнейшего Величества, и не могу удержаться, чтобы не написать тебе, что внушил мне Бог касательно твоей безопасности. Христианнейший сир, рука Господа, содеявшая тебя победоносным в Италии, вновь хранит и с великой милостью избавляет тебя от величайших опасностей. И как твое Величество знает, перед твоей победой Господь вознамерился предсказать ее тебе через Своего недостойного слугу, дабы ты мог понять, что не твоей мощью достигнута эта победа, но ниспослана Всемогущим. И так как ты не склонен был поверить этому, Он изволил предсказать тебе, через того же слугу, что от неверия своего и грехов как личных, так и своих подданных, ты столкнешься с трудностями, и исполнение всего того, что предсказал Его слуга, не заставляет тебя искать каких-либо иных знамений, но поверить простым словам и исполнить все, что он изложил тебе от имени Вечного Бога.

И вот что я предсказал тебе, а именно – восстание твоего народа и сильное сопротивление твоих противников. Не верь, что ты спасешься собственной мощью, но единственно – милостью Божией, по молитвам, которые мы возносили о защите твоей короны. Я, с Богом, вновь объявляю тебе, что если не уверуешь и не проявишь веру [делом], вернув флорентийцам собственность и наложив узду на злые и неправедные дела своих слуг, еще более великие несчастья, чем когда-либо, постигнут тебя. И если пребудешь упрямым и не смиришься, то возвещаю тебе от Бога, что Он отзовет твое избрание на то служение, исполнителем которого Он избрал тебя, и назначит другого. Но если будешь иметь веру и поступишь согласно с ней с флорентийцами, возвратив им имущество и воздав почести тем путем, о котором ранее я уже писал твоему христианнейшему Величеству, и если ты и все твои [подданные] будете вести себя праведно, изгоняя злых и предпочитая добрых, Бог снова дарует тебе победу, и весь мир не сможет противостоять тебе, и Он дарует тебе любое королевство или империю, которые ты можешь пожелать. Пусть твое христианнейшее Величество глубоко поразмыслит над моими словами и не оказывает доверия тем, кто не слушает божественных советов, не радеет о распространении твоей славы, но печется лишь о собственных прибытках. Буду молить Бога, чтобы Он просветил тебя, так чтобы тебе более не приходилось оплакивать свои бедствия, как пророку Самуилу пришлось оплакивать неправые деяния Саула, царя Израиля»[159].

Необходимо, однако, отметить, что между прибытием Карла в Италию и отбытием его из оной произошло еще много интересного и важного. Первым делом речь идет об установлении во Флоренции новой формы правления, а поскольку новое – это хорошо забытое старое, то общее мнение «отцов города» и Савонаролы свелось к восстановлению республиканской формы правления, только не на словах, как было при Медичи, а на деле. По призыву набатного колокола весь народ 2 декабря 1494 года сошелся на Парламент – чрезвычайное собрание, с седой древности созываемое для всеобщего решения неотложных важных дел. Было предложено выбрать 20 аккопиаторов, должных в течение года переизбрать состав Синьории (пока что ее состав должен был меняться каждые два месяца) и прочего начальства – своего рода Временное правительство. Был ликвидирован созданный Медичи прикормленный и ручной «Совет семидесяти», зато восстановлены многие древние общественно-правительственные органы. Впрочем, как и у любого Временного правительства, власть аккопиаторов оказалась слабой, а воскрешенные древние органы в новых условиях не работали. Во дворце Синьории ученые, юристы, законоведы ломали копья в тщетных попытках «изобрести» новую форму правления: одни боялись засилья народа, другие – восстановления тирании новоизбранных. В итоге «тирания» настолько была памятна, и к тому же ясно осознавалась опасность, что единоличное правление или таковое же кучки правителей непременно выродится в нее, что «жирные» со страху предпочли формально предоставить власть всему народу – по образцу Венецианской республики, только без дожа. Вернее, формально дож был, и не кто иной, как Иисус Христос (об этом чуть ниже), уж от Него никак тирании ожидать не приходилось. Виоли, современник (и далеко не он один), считал, что все это было делом Савонаролы: «Когда вопрос шел о новых формах правления, он со многими другими монахами был призываем для рассуждений и оценки того, какой вид правления был бы наилучшим и более подходящим для города, чтобы сохранилась только что приобретенная свобода. И было принято мнение монаха Иеронима, что для поддержания мира в городе правление всех граждан будет лучше, чем немногих или одного: так и остановились на этом решении, как наилучшем»[160]. В том же ключе пишет и Гвиччардини: «В Советах, где принимало yчастиe не особенно большое число граждан, могло взять перевес то мнение, которое предлагало форму правления немногих лиц, если бы в решение этого вопроса не вмешался авторитет божественный устами Джироламо Савонаролы, монаха из ордена проповедников. Он в это время, публично порицая форму правления, одобренную парламентом, утверждал, что воля Божия состоит в установлении чисто народного правления, и притом такого, чтобы совершенно была исключена возможность угрозы безопасности и свободе всех со стороны немногих лиц; в результате получилось то, что уважение к нему вместе с желанием многих одержали верх над мыслящими иначе… (Савонарола) рассуждал тогда о политике не в общих только чертах, но пускался и в частности: казалось, что он рожден и живет для управления государствами»[161].

Действительно, пока шли прения и готовилась война с Пизой, «освобожденной» от флорентийской зависимости королем Карлом, Савонарола предпринимал конкретные шаги, как бы мы выразились сейчас, по социальному обеспечению: призывал собирать деньги для бедняков и селян, предложил, ввиду восстания пизанцев, отдать бедным деньги, предназначавшиеся пизанскому университету (его филиал действовал и во Флоренции), и требовал открыть мастерские, чтобы у народа была работа (обо всем этом он сказал в 7-й проповеди на книгу пророка Аггея в первое воскресенье Рождественского поста). Так, постепенно, можно сказать, самим течением жизни он был вовлечен в решение сложнейшей проблемы создания нового государственного устройства Флоренции.

Сам Савонарола в одной из проповедей на книгу пророка Аггея описал то, как Бог призвал его для исполнения этого дела. Стоит обратить внимание на предощущение монахом своей смерти, данное там. Кто-то может видеть в этом очередное пророчество, кто-то – реальные опасения за свою жизнь в том водовороте событий, что охватили Флоренцию с момента французского нашествия, и если пока он и оставался жив, то здоровье его в эти дни серьезно пошатнулось.

Разбору цикла проповедей на книгу пророка Аггея как уникальному документальному свидетельству описываемых событий далее будет посвящена отдельная глава, а пока возвращаемся к их изложению.

Конкретными первоначальными предложениями Савонаролы были следующие: разделенные на 16 общин флорентийцы предоставляли своим представителям-гонфалоньерам проекты будущего государственного устройства. Из них гонфалоньеры отбирали четыре, из которых Синьория избрала бы наилучший. При этом фра Джироламо не сомневался, что это будет «венецианская модель» с его Великим советом. Важные должности должны были замещаться по итогам всеобщего голосования, менее значительные – по жребию. Савонарола требовал снижения налогов и амнистии сторонникам Медичи, которых рьяно преследовали, а кое-кого уже и казнили. Великий совет был избран, и ему была дана высшая власть назначать магистратов и утверждать законы. В него мог войти гражданин, достигший 29-летнего возраста, не имевший задолженностей, с опытом магистрата (или хотя бы кандидата) или при условии, что таковыми были его предки. В общем, таких набралось 3200 человек, отчего каждые полгода происходили ротации. Великий совет избирал Совет 80, ассистировавший Синьории. Оба совета сообразно разработанной процедуре утверждали законы, предварительно обсужденные на «практиках». Утвержденные налоги составили ¹/₁₀ дохода или поземельного сбора (налогом облагалась недвижимость, в том числе и церковная); временно была отменена пошлина на ввоз в город оружия. Были отменены древние советы (народа и городской общины) и Парламенты (экстренные всенародные собрания)[162], аккопиаторы сняты с должностей. Могущество «шести бобов» было ограничено (во Флоренции тогда голосовали белыми и черными бобами, причем отрицательное голосование обозначалось бобами белыми; речь шла о «Комитете Восьми Гвардии и Балии», которые шестью голосами могли подвергнуть гражданина ссылке, конфискации имущества и казни, если тот обвинялся в преступлении против государства) – теперь на подобное решение можно было апеллировать к Великому совету. Как и рекомендовал фра Джироламо, была принята всеобщая амнистия. Был восстановлен Торговый суд из 13 состоятельных граждан (он же Торговая палата). Стараниями Савонаролы был организован ломбард, выдававший нуждавшимся деньги из 5–7,5 процента при условии, что заемщик поклянется, что не берет деньги для игры. Весьма прогрессивно, если учесть, что занимавшиеся доселе ростовщичеством флорентийские евреи брали 32,5 процента плюс еще сложные проценты, «благодаря» которым взятая сотня флоринов через 50 лет «превращалась» в пятимиллионный долг.

Нельзя сказать, что одобрение деятельности нашего героя было всенародным. Кроме открыто фрондировавших «гуляк» были у него враги и в новой власти: в частности, когда монах планировал, что апелляцию в случае «шести бобов» следует подавать избранным от совета, умудренным людям, его недоброжелатели продавили уже изложенный выше вариант апелляции ко всему Великому совету, где любое дело можно было утопить в дрязгах. Затем, стараниями миланского герцога Лодовико, в январе 1495 года Савонароле буквально подстроили диспут-обвинение на тему: позволительно ли монаху вмешиваться в дела мирского управления. У него совершенно не было времени, чтобы подготовиться к диспуту, но и эту атаку он отбил. Под Савонаролу «копали» в Риме, первым итогом чего явилось папское бреве от декабря 1494 года с повелением отправиться на проповедь в Лукку – так его пытались удалить из Флоренции. Синьории, и особенно комитету Десяти (флорентийская ЧК), выступившим на стороне фра Джироламо, после долгих тяжб и хлопот удалось добиться успеха, и к весне указ был отменен. В народе продолжилось разделение: теперь кроме «плакс» и «гуляк» появились «белые» – одобрявшие обретенную свободу, но не любившие Савонаролу, который эту самую свободу отстоял; «серые» – бывшие сторонники Медичи, ныне амнистированные и лицемерно приветствовавшие все происходившее, но на деле хлопотавшие о реставрации Медичи, ведя тайные переговоры с укрывшимся у французов Пьеро; «озлобленные» – немногочисленные аристократы, готовые вырезать как сторонников Савонаролы, так и сторонников Медичи, однако скрывавшие свои цели, осмеливаясь только «покусывать» фра Джироламо, и «теплые», которым было все равно. Вообще симптомы были серьезные, но, надо полагать, фра Джироламо, как человек умный и в Писании сведущий, не питал никаких иллюзий, помня, что те, кто в Вербное воскресенье кричали «Осанна!», уже через пять дней, в Страстную пятницу, вопили: «Распни Его, распни!». Но он упорно шел дальше, наживая себе все новых врагов. Покончив с административными делами, фра Джироламо в середине 1495 года взялся за реформу нравов.

В великопостных проповедях на Книгу Иова он увещевает флорентийцев жить в добре и дружбе. Постепенно полуязыческий город принимает вид монастыря. Женщины одеваются скромно, не носят украшений, праздники отмечаются не карнавалами и гуляниями, а молениями; азартные игры запрещены, а за «флорентийский грешок» теперь грозит сожжение (кое-кого и сожгли); излюбленным чтением становятся Писание и проповеди Савонаролы, процветает благотворительность, рассчитанный на 30 тысяч прихожан Дуомо не вмещает всех желающих, а многие приходят послушать фра Джироламо аж из самой Болоньи, где уж никак не бывало недостатка в Златоустах… Для нашего героя это успех в его планомерной деятельности – ведь в том и суть, чтобы от реформ социальных двигаться к обновлению «внутреннего человека», и тогда уже следующим закономерным этапом станет то самое очищение Церкви, которого он чаял и которое столь рьяно и открыто проповедовал!

Теперь нам надо разобраться в том, что же за государство «получилось» у Савонаролы, какие опасности ему угрожали от тирании, в чем заключались его теоретические основы и, самое главное, уникальность. Для анализа стоит воспользоваться его несколько более поздними трактатами, именуемыми «Об управлении Флоренцией». Изданные в 1498 году, они отражали опыт еще 1494–1495 годов. Переводчик У. Рахновская подмечает эволюцию «государственных взглядов» Савонаролы: если в начале 1490-х годов лучшей формой он считает единоличное правление, то отныне его идеал – республика, тирания же – худшее из зол. Но У. Рахновская не совсем права в том, что именует рассмотрение Савонаролой трех основных типов правления – единоличного, аристократического и народного – аристотелевско-томистским (то есть все тем же схоластическим изложением Аристотеля Фомой Аквинским)[163]. Может, и так, ибо Стагирит в своей «Политике» пишет о трех видах власти, причем, как обычно, растекаясь мыслью по древу, одних монархий выделяет шесть разновидностей, но в истории и политологии считается, что эта система разработана несколько раньше – еще самим Платоном, его учителем, и более известна в дальнейшей разработке Полибия. Но обратимся непосредственно к текстам Савонаролы. Три трактата объединены общим прологом, в котором он излагает цели и план своего сочинения. В начале первого трактата излагается мысль об управлении всем сущим вообще. То, что во вселенной не имеет собственного разума, управляется Богом, человек же, имеющий собственный разум, «управляется» сам собой, так, как ему угодно, в согласии со своей свободной волей. Но, поскольку разум человека слаб и склонен ошибаться (особенно в детстве), ему для наставления необходим другой человек. Также поскольку он не может удовлетворять все свои потребности, духовые и телесные, сам, ибо не владеет всеми необходимыми ремеслами и науками, то и нужно, по мысли фра Джироламо, чтобы люди жили совместно и помогали друг другу. «По этому поводу хорошо сказано, что, кто живет один, – или Бог, или зверь; то есть или он столь совершенен, что почти как Бог на земле (ибо как Бог ни в чем не имеет нужды, так он не имеет нужды в помощи какого-либо человека, как святой Иоанн Креститель, или святой Павел-отшельник и многие другие), или он как зверь, то есть полностью лишен рассудка, и поэтому не заботится ни об одежде, ни о доме, ни о выращивании и приготовлении пищи, ни об общении с людьми, но следует инстинкту чувствительной части, отбросив всякое рассуждение. Однако, поскольку очень мало людей столь совершенных или столь диких, то за исключением таковых все остальные вынуждены жить в деревне, или в городах, или в замках, или в поместьях, или в иных местах»[164].

Оттого, что род человеческий склонен к злу, возникает нужда в законах, «чтобы обуздать дерзость дурных людей, дабы те, кто хочет жить хорошо, были в безопасности; особенно потому, что нет более дурного животного, чем человек без закона»[165]. Жадностью, сластолюбием и жестокостью[166] человек превосходит любое животное (а гордыни, тщеславия и зависти у тех нет вообще) и посему для блага общества нуждается во внешнем укрощении своих инстинктов. Давать же закон, да чтобы его еще слушались и исполняли, может только вышестоящий, тот, у кого власть, – так Савонарола вполне логично подходит к ее обоснованию. И далее фра Джироламо фактически соединяет учение Платона – Полибия, предшествующее ему, и – о прозорливость феррарского монаха! – учение о государстве Томаса Гоббса, который придет лишь два века спустя и изложит его в своем знаменитом «Левиафане», когда люди в достижение определенных благ (защиты, прокормления и т. п.) согласны отдать часть своих свобод монстру государства. Слишком важный отрывок, чтоб не процитировать его:

«Если бы никто не заботился об общем благе, то не могло бы получиться человеческое сообщество и весь мир пришел бы в беспорядок, потому что каждый отдельный человек ищет собственного блага. Итак, некоторые люди договорились постановить, что будет кто-то один, кто заботился бы об общем благе и кому бы каждый повиновался; и такое правление было названо царством, а тот, кто правил, – царем. Некоторые другие, или оттого, что не могли сойтись на одном, или им так казалось лучше, сошлись на выдающихся, лучших и самых благоразумных в общине, желая, чтобы те управляли, распределяя между ними должности на различные сроки; и это было названо правлением оптиматов. Другие захотели, чтобы управление осталось в руках всего народа, который должен был распределять должности на разные сроки по своему усмотрению; и это было названо гражданским правлением, поскольку принадлежит всем гражданам»[167].

Сравните с «Левиафаном» Гоббса:

«Конечной причиной, целью или намерением людей (которые от природы любят свободу и господство над другими) при наложении на себя уз (которыми они связаны, как мы видим, живя в государстве) является забота о самосохранении и при этом о более благоприятной жизни. Иными словами, при установлении государства люди руководствуются стремлением избавиться от бедственного состояния войны, являющегося… необходимым следствием естественных страстей людей там, где нет видимой власти, держащей их в страхе и под угрозой наказания, принуждающей их к выполнению соглашений и соблюдению естественных законов… Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путем, а именно путем сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю. Иначе говоря, для установления общей власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый человек считал себя доверителем в отношении всего, что носитель общего лица будет делать сам или заставит делать других в целях сохранения общего мира и безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым другим таким образом, как если бы каждый человек сказал другому: я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь ему свое право и санкционируешь все его действия. Если это совершилось, то множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни – civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой. Ибо благодаря полномочиям, отданным ему каждым отдельным человеком в государстве, указанный человек или собрание лиц пользуется такой огромной сосредоточенной в нем силой и властью, что внушаемый этой силой и властью страх делает этого человека или это собрание лиц способным направлять волю всех людей к внутреннему миру и к взаимной помощи против внешних врагов. В этом человеке или собрании лиц состоит сущность государства, которая нуждается в следующем определении: государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты» («Левиафан». II, 17)[168].

Не мудрствуя лукаво Савонарола просто пишет о том, что есть правление благое, когда все живут мирно, почитают Бога и достигают общего блага, и дурное, когда собственное благо правящего достигается в ущерб благу всеобщему, и это и есть тирания. Платон в «Государстве» выделяет следующие формы, идя от лучших к худшим: аристократия (справедливая власть меньшинства), монархия, тимократия (несправедливая власть меньшинства, в которую обычно вырождается аристократия, власть «не по заслугам), олигархия (несправедливая власть богачей), демократия (власть большинства, которая может быть и справедливой, и несправедливой) и, наконец, тирания, как самый несправедливый вид правления, с чем согласен и Савонарола.

Но ему, видимо, знакома и более совершенная схема Полибия, изложенная им во «Всеобщей истории», в которой тот показал закономерность перехода одних видов власти в другие. Идея такая: сначала правит благой и мудрый государь – это монархия. Со временем он, или, что вероятнее, его неразумный наследник (вроде Дионисия II Сицилийского после Дионисия I) начинает ею злоупотреблять, и монархия, таким образом, вырождается в тиранию. Ее, во имя всеобщего блага, свергает группа близко стоящих к ней людей, и начинается благое правление аристократии. Со временем эта группа начинает злоупотреблять своей властью, и так появляется олигархия – власть немногих в ущерб остальным. Мера всеобщего терпения иссякает, и народное восстание сметает олигархию, учреждая народное правление – демократию. Но народ неспособен править собой, начинаются смуты, всем правит чернь – охлократия. И вот, чтобы вывести государство из хаоса и смуты, появляется человек, берущий бразды правления на себя, то есть монарх. Цепь истории, таким образом, замкнулась. Савонарола также в начале второго трактата наблюдает подобные переходы, хотя и не в том же самом направлении: «Царствование одного, когда оно благое, является как наилучшим среди всех правлений, так и самым устойчивым и не так легко обращается в тиранию, как правление многих, так как, чем более расширяется правление, тем легче порождает оно разногласия»[169]. Но разговор увел нас несколько вперед, продолжим анализ первого трактата там, где мы остановились.

Савонарола высказывает интересную мысль о том, что благое единоличное правление есть наилучшая форма правления[170] (к ней он восходит от гражданского правления – демократии и правления оптиматов – аристократии), ведь и Бог управляет Вселенной единолично, и сердце – организмом, но, оказывается, не для всех стран или обществ эта система подходящая. Она не действует там, где люди умны, темпераментны, склонны к раздорам и цареубийствам, как во Флоренции. Не то – северные народы с вялым умом и темпераментом, привыкшие следовать за государем, «как пчелы за царицей». Правление «оптиматов» Флоренции не подходит по той же причине (возникали раздоры, деление на враждебные партии, и все заканчивалось, почти по Полибию, пришествием тирана), отчего издревле и избрали народовластие, внешнюю форму которого не посмели тронуть даже тираны Медичи.

Второй трактат и начинается с демонстрации всех язв тиранического правления как наихудшего. «Как мы сказали, единая сила более мощна, чем рассеянная; итак, когда правление в руках тирана, сила этого дурного правления сосредоточена в одном; а поскольку плохих всегда больше, чем хороших, и каждый любит себе подобного, все плохие люди стремятся объединиться с ним, и особенно те, кто желает поощрения и почестей, и многие еще объединяются из страха; а те люди, которые в общем не порочны, но любят земные блага, тянутся за ним или из страха, или из любви к тому, чего они желают; а те, кто добры, но не во всем совершенны, следуют за ним из страха и не дерзают противиться; и поскольку совершенных людей мало, даже почти вовсе нет, вся сила правления соединяется в одном. А он, будучи дурным и несправедливым, доводит всякое зло до предела и с легкостью извращает все доброе… (Тиран) всегда бдительно подавляет людей, которые могли бы возвыситься»[171]. При этом дурное правление многих менее вредоносно для общего блага, поскольку им свойственно грызться между собой и, таким образом, отчасти нивелировать наносимое ими обществу зло, и поэтому группу свергнуть всегда легче, чем кого-то одного. С другой стороны, правление группы ведет к раздорам, что вредно для общества.

Фра Джироламо, анализируя единоличную форму правления, делает тонкое наблюдение, что «наследственный синьор» более благоприятен для народа и общества, нежели тиран, «произошедший» из сограждан, поскольку тому придется убивать и изгонять некогда равных ему, чтобы они не составили ему конкуренции. И далее Савонарола наставляет: «И поскольку у народов, которые имеют правление оптиматов или гражданское, из-за ежедневных раздоров и из-за множества плохих людей, сплетников и клеветников с легкостью возникает разделение и переход к тираническому правлению, эти народы должны со всем усердием и прилежностью предусмотреть сильными и строгими законами, чтобы никто не смог стать тираном, применяя высшие меры наказания не только к тем, кто об этом рассуждает, но даже к тем, кто об этом упоминает; и в любом другом грехе иметь сострадание к человеку, но в этом – никакого сострадания, исключая, конечно, необходимость помогать душе; поэтому нельзя уменьшать никакое наказание, но [нужно] даже увеличивать, чтобы дать пример всем, дабы каждый остерегался, я говорю, не то чтобы упоминать, но даже думать об этом. А кто в этом жалостлив или небрежен в наказании, тот тяжко грешит пред Богом, потому что дает начало тирании, от которой происходят бесчисленные злодеяния… ибо, когда дурные люди видят, что наказания слабы, то набираются дерзости, и понемногу все приходит к тирании, как капля воды понемногу точит камень. Итак, тот, кто не наказал этот грех тяжким образом, является причиной всех бед, которые происходят из тирании таких граждан; и поэтому каждому народу, который имеет гражданское правление, лучше терпеть все беды и неприятности, происходящие от их правления, раз уж оно несовершенно, чем позволить возвыситься тирану»[172]. И далее монах яростно перечисляет все горести, происходящие от тиранического правления. Это настоящий гимн тираноборству, поэтому, ознакомившись с ним, мы не дерзнули ни пересказать, ни сократить его. Читайте, зрите и разумейте, кого обрисовал Савонарола.

«Тиран – это имя человека дурной жизни, худшего среди всех людей, который хочет силой царствовать над всеми, особенно тот, кто стал тираном из гражданина. Потому что, во-первых, необходимо сказать, что он гордый, желает возвыситься над равными себе, даже над теми, кто лучше его, и над теми, которым ему следовало бы скорее подчиняться; еще он завистлив и всегда печалится из-за славы других людей, особенно граждан его города, и он терпеть не может слушать, как хвалят других, хотя порой скрывает и слушает скрепя сердце; и он радуется бесчестию ближнего настолько, что хотел бы, чтобы всякий был опозорен и только ему принадлежала бы слава. И поэтому из-за больших фантазий, печалей и страхов, которые всегда его гложут изнутри, он ищет удовольствий как лекарства своим скорбям; поэтому редко встречается, почти никогда, чтобы тиран не был бы сластолюбив и предан телесным наслаждениям. А поскольку нельзя ни пребывать в таком состоянии, ни предаваться желаемым удовольствиям без множества денег, следует то, что он в беспорядке жаждет вещей; из-за этого всякий тиран в том, что касается этого, жадина и вор, так как он похищает не только власть, которая принадлежит всему народу, но и присваивает себе то, что принадлежит коммуне, помимо вещей, которых он жаждет и которые отбирает у частных граждан с осмотрительностью тайными, а иногда и явными путями. И из этого следует, что тиран предположительно имеет все грехи мира. Во-первых, потому, что он имеет гордыню, сластолюбие и жадность, которые суть корень всех зол. Во-вторых, потому, что, коль скоро цель его – государство, которым он управляет, нет такой вещи, которой он не делал бы, чтобы его удержать; и поэтому нет такого злодеяния, которое он не был бы готов совершить, если это касается государства, и, как показывает опыт, тиран не останавливается ни перед чем, чтобы удержать государство; поэтому у него или в намерении, или на деле все грехи мира. В-третьих, потому, что из-за этого его дурного правления проистекают все грехи в народе, поэтому он отвечает за все, как если бы он их совершил; вследствие этого каждая часть его души испорчена. Память его всегда вспоминает об обидах и стремится отомстить и быстро забывает о благодеяниях друзей; рассудок всегда стремится измыслить мошенничество, обман и другое зло; воля полна ненависти и извращенных желаний, воображение – ложных и дурных картин; и все внешние ощущения он использует дурно или для собственных вожделений, или в ущерб и поношение ближнему, ибо он полон гнева и презрения. И это происходит с ним оттого, что цель свою он полагает в обладании государством, которое сложно, даже невозможно удержать долгое время, потому что ничто насильное не бывает вечным; поэтому, чтобы объединить силой то, что само собой рушится, ему приходится быть очень бдительным. А поскольку цель дурная, то все, подчиненное ей, также обязательно дурно; и поэтому тиран не может никогда ни думать, ни вспоминать, ни воображать ничего кроме дурных вещей, и если и делает он что-либо доброе, то не ради блага, но чтобы приобрести славу, друзей, чтобы лучше укрепиться в этом испорченном государстве; поэтому он как дьявол, отец гордыни, который думает лишь о зле, а если говорит что-то истинное и делает что-то, что имеет вид добра, то все подчиняет дурной цели и особенно своей великой гордыне. Так и тиран все доброе, что делает, подчиняет своей гордыне, в которой он любыми способами старается оставаться; поэтому чем более учтивым выглядит тиран снаружи, тем более он коварен, более зол и наставляем более хитрым злым духом, который принимает вид ангела света, чтобы нанести больший удар.

Тиран также является наихудшим в том, что касается управления, где он стремится преимущественно к трем вещам. Во-первых, чтобы подданные не понимали ничего в управлении, или совсем ничего, или самое неважное, дабы они не разобрали его хитрости. Во-вторых, стремится посеять вражду среди граждан не только в городах, но также в замках, в поместьях, в домах и среди своих помощников, и даже среди своих советников и родичей, потому что как царство истинного и справедливого царя поддерживается дружбой подданных, так тирания держится на вражде людей, так как тиран благоволит одной из партий, которая подавляет другую и делает сильным его самого. В-третьих, стремится всегда подавить могущественных, чтобы обезопасить себя, и поэтому он убивает или строит козни людям, превосходящим других в имуществе, или в знатности, или в смекалке, или в других добродетелях; и мудрых людей держит в поношении и подвергает их осмеянию, чтобы лишить их славы и чтобы за ними не следовали; не хочет он держать граждан за друзей, но за рабов, – запрещает сообщества и собрания, чтобы люди не дружили между собой, из страха, как бы не устроили заговора против него. И старается сделать так, чтобы граждане были как можно более нелюдимыми, мешая их дружбе, разрушая их браки и родственные связи, желая устраивать их по-своему, а когда уже все сделано, пытается посеять вражду между родственниками, и есть у него разведчики и шпионы повсюду, которые доносят ему то, что делается и что говорится, как мужчины так и женщины, как священники, так и монахи и миряне; так, он делает, чтобы его жена и дочери или сестры и родственники дружили и беседовали с другими женщинами, чтобы открывать секреты горожан и все то, что они делают и говорят дома.

Он стремится к тому, чтобы народ был занят насущными вещами и поэтому, как только может, держит его в черном теле посредством поборов и налогов. И часто, особенно во времена изобилия и спокойствия, занимает его зрелищами и праздниками, чтобы народ думал о себе, а не о нем, а также чтобы горожане думали об управлении собственным домом, а не занимались бы тайнами государства, чтобы они были неопытны и неблагоразумны в деле управления городом, а он один был бы правителем и казался бы разумнее всех. Он поощряет льстецов, чтобы каждый старался льстить ему и быть, как он; и он ненавидит тех, кто говорит правду, потому что не хочет встречать противоречия себе, и поэтому он не любит людей, говорящих свободно, и не хочет иметь их рядом с собой. Застолья он устраивает больше не с согражданами, а с иноземцами. И водит дружбу с заграничными государями и великими правителями, ибо горожан считает своими противниками и всегда их боится; поэтому стремится усилить себя для сопротивления им за счет иностранцев. В управлении он хочет быть тайным, показывая снаружи, что не он правит, и говоря, а также заставляя говорить своих приспешников, что он хочет не изменить правление в городе, но сохранить его; поэтому он стремится, чтобы его называли хранителем общего блага и в мельчайших вещах предстает кротким, предоставляя порой аудиенцию мальчикам и девочкам, или беднякам, часто защищая их от малейшей обиды. И показывает себя источником всех почестей и чинов, которые распределяются между гражданами, и стремится, чтобы все были ему за это признательны; но наказания тех, кто ошибается, или тех, кого оговаривают его сообщники, чтобы унизить или довести до беды, – их он приписывает магистратам и извиняется, что не может помочь, чтобы приобрести славу и благоволение в народе и сделать так, чтобы не понимающие его уловок ненавидели тех, кто в магистратурах.

Также он стремится казаться верующим и набожным, но совершает только внешние поступки, как-то: ходит в церкви, подает милостыню, строит храмы и капеллы, делает украшения и все в таком роде из чванства. Также беседует с монахами и притворно исповедуется у истинных духовников, чтобы другим казалось, будто его покаяние принято; но, с другой стороны, вредит делу веры, отбирая бенефиции, и раздавая их своим приспешникам и сообщникам, и выискивая их для своих сыновей, и таким образом присваивает себе мирские и духовные блага. Он не хочет, чтобы кто-либо из граждан делал что-то выдающееся, как, например, бόльшие, чем он, дворцы, или пиршества, или церкви, или великие дела в управлении, или на войне, чтобы самому казаться единственным. И часто тайно унижает великих людей и, унизив их, возносит напоказ более, чем раньше, чтобы они считали себя обязанными ему, а народ почитал бы его милостивым и великодушным, чтобы больше прославиться.

Он не позволяет вершить правосудие обыкновенным судьям, чтобы [иметь возможность] поощрять, или убивать, или унижать того, кого ему угодно. Он присваивает себе деньги коммуны и отыскивает новые способы взимать налоги и поборы, чтобы собирать деньги; ими он кормит своих приспешников и ими оплачивает государей и капитанов, часто без нужды для коммуны, чтобы дать им какой-либо заработок и сделать их своими друзьями и чтобы было больше оснований обирать народ, говоря, что нужно платить солдатам. И по этой причине затевает войны без всякой пользы, то есть в них он не ищет ни победы, ни добычи, но делает это только чтобы держать народ в черном теле, чтобы лучше укрепиться в своем положении. Еще он часто на общественные деньги возводит большие дворцы и храмы и везде вешает свой герб; содержит певцов и певиц, потому что любит, чтобы восхваляли только его. Своим питомцам, имеющим низкое происхождение, дает в жены дочерей самых знатных горожан, чтобы унизить и лишить репутации знатных и превознести эти ничтожества, которые, как он точно знает, будут ему верны не потому, что они благородны по духу, но потому, что нуждаются в нем, ибо обычно такие люди очень горды и почитают такую дружбу за великое блаженство.

Он с удовольствием принимает подарки, чтобы копить вещи, и редко одаривает граждан, но больше государей и иностранцев, чтобы приобрести их дружбу. И когда он видит чью-то вещь, которая ему нравится, он расхваливает и разглядывает ее и ведет себя так, чтобы было видно, что он ее хочет, чтобы хозяин или из стыда, или из страха ему ее подарил; и при себе имеет льстецов, которые подстрекают того и убеждают отдать ее ему в подарок; и часто вещи, которые ему нравятся, он вынуждает одолжить, а после никогда не возвращает. Обкрадывает вдов и сирот, притворяясь, будто бы хочет их защитить, и отбирает владения, поля, дома у бедных, чтобы делать парки, или площадки, или дворцы, или другие вещи, доставляющие ему удовольствие, обещая заплатить справедливую цену и после не давая и половины. Еще он не дает вознаграждения тому, кто прислуживает ему в доме, как положено, желая, чтобы каждый почитал за милость служить ему. Своим приспешникам старается платить из чужого имущества, раздавая им должности и почетные места, которых они не заслуживают, и отбирая у других городские должности, чтобы отдавать тем. И если у кого-то из купцов большой кредит, то пытается довести их до банкротства, чтобы ни у кого не было кредита, как у него.

Превозносит дурных людей, которые без его протекции были бы наказаны правосудием, чтобы те его защищали, защищая, таким образом, самих себя; а если он и возносит какого-то мудрого и доброго человека, то делает это, чтобы показаться людям ценителем добродетели; тем не менее за такими мудрыми и добрыми он неусыпно следит, и не доверяется им, и держит их так, чтобы они не могли ему навредить. Кто не заискивает перед ним и не присутствует у него в доме или [не сопровождает] на площади, считается врагом; и повсюду есть его приспешники, которые совращают молодых, направляя их ко злу, даже против собственных отцов, и приводят их к нему, стараясь впутать всех молодых людей в стране в его дурные замыслы и сделать их врагами всех тех, кого он считает своими противниками, даже собственного отца; и он старается заставить их расточать имущество на пиршества и другие наслаждения, чтобы они обеднели, а он один остался богатым.

Нельзя назначить ни на одну должность без его ведома и тем более без его согласия; он не желает, чтобы кто-либо назначался без его одобрения – вплоть до дворцовых поваров и прислуги магистратов. Возводит на должности часто меньшего брата, или младшего в доме, или того, в ком меньше добродетели, чтобы возбудить в старших и лучших ненависть и посеять между ними вражду. Нельзя вынести никакое решение или приговор или заключить мир без него, так как он всегда старается поощрять одну партию и принижать другую, а это противоречило бы его воле.

Все добрые законы он с изворотливостью пытается испортить, ибо они противны его несправедливому правлению, и постоянно издает новые законы по своему усмотрению. Во всех магистратурах и должностях, как внутригородских, так и внешних, есть тот, кто наблюдает и доносит ему то, что делается и говорится, и отдает приказы от его лица магистратам о том, что им следует делать; поэтому он – прибежище всех порочных и погибель праведникам. И он чрезвычайно мстителен, так что даже за малейшие обиды пытается с огромной жестокостью отомстить, чтобы всех устрашить, потому что он других боится.

И кто плохо говорит о нем, должен прятаться, так как он будет преследовать его даже на краю света; и осуществляет свою месть с помощью предательств, отравлений и других средств, и еще он человекоубийца, потому что всегда желает устранить препятствия в своем правлении, хотя постоянно показывает, что он не такой и что он сожалеет о смерти других. И часто притворяется, что хочет наказать того, кто совершил убийство, но потом тайно позволяет ему убежать, а тот некоторое время спустя якобы просит прощения, и [тиран] его возвращает и держит при себе.

Еще тиран во всем хочет быть выше всех, даже в мельчайших вещах, как, например, в игре, в разговоре, в турнирах, в верховой езде, в науке; и во всех других вещах, где есть соревнование, стремится быть первым; а когда своими силами не может, пытается быть первым путем уловок и обманов. И чтобы заставить больше себя уважать, делает так, чтобы с трудом можно было с ним встретиться, и часто занимается в свое удовольствие и заставляет горожан стоять снаружи и ждать, а потом дает им краткую аудиенцию и двусмысленные ответы и хочет, чтобы его понимали с полуслова, чтобы казалось, что он стесняется просить о том, что плохо, или отказывать в хорошем; поэтому он говорит оборванными фразами, с виду добрыми по смыслу, но хочет быть понятым. И часто издевается над хорошими людьми словами и действиями, насмехаясь над ними со своими сообщниками.

Он ведет секретные переговоры с другими государями и потом, не говоря ту тайну, которая у него, советуется о том, что ему делать, чтобы каждый отвечал наугад, и только он казался благоразумным и мудрым, и знатоком секретов государей; и поэтому он хочет давать всем законы только сам, и его малейшая расписочка или слово его конюха для каждого судьи и магистрата значит больше, чем справедливость.

В общем, при тиране нет ничего устойчивого, так как все управляется по его воле, которая руководствуется не здравым смыслом, а страстью; поэтому всякий гражданин при нем находится в подвешенном состоянии из-за его гордости; все богатство подвешено в воздухе из-за его жадности; все целомудрие и чистота женщин в опасности из-за его сладострастия; и везде у него есть сводники и сводницы, которые различными способами доводят до позора чужих жен и дочерей, особенно на больших пирах, где часто в комнатах имеют тайные ходы, куда приводят женщин, которые об этом не догадываются, а там их берут силой; он [тиран] закрывает глаза на содомию, которой он часто предан до такой степени, что нет мало-мальски красивого юноши, который мог бы быть спокоен. Было бы очень долго рассуждать обо всех грехах и злодеяниях, которые делает тиран, но этого достаточно для настоящего трактата»[173].

Далее фра Джироламо рассуждает о благах народа, которым препятствует тиран, и почему именно это особо пагубно для флорентийцев, как стремящихся жить по-христиански, под Божьим и ангельским попечением. Интересно отметить, как он бьет по больному месту, играя на алчности местных торгашей и банкиров. Что им духовность без денег? И Савонарола довольно коварно выводит второе из первого, прибавляя еще и обещание экономической экспансии: «Благодаря этой праведной жизни возрастет царство (то есть Флоренция. – Е. С.) также в богатстве, ибо, когда не будет излишних трат, соберут они в общественной казне бесчисленные сокровища, которыми будут платить солдатам и должностным лицам, и будут питать бедных, и будут держать в страхе своих врагов; особенно же потому, что, зная об их хорошем государственном устройстве, торговцы и другие богатые люди охотно съедутся в город, а соседи, имеющие плохое управление, захотят им подчиняться, и из-за своего единства и расположенности друзей у них не будет нужды во множестве солдат, и все ремесла, и науки, и добродетели соберутся в городе, и накопится здесь несметное богатство, и распространится их царство во многие области; это будет хорошо не только для города, но также для других народов, ибо они получат хорошее управление, и распространится богопочитание, и вера и праведная христианская жизнь возрастут; это будет к большой славе божьей, спасителя нашего Иисуса Христа, царя царей и государя государей»[174].

В третьем трактате монах дает рекомендации, как Флоренции избежать тирании. Доходные и почетные должности должны зависеть от воли всего народа, иначе их раздатчик со временем станет тираном, обращая в зависимость тех, кто хочет почестей и денег. Поскольку весь народ, однако, в этом деле не займешь, его следует препоручить мудрейшим выборным от народа, то есть Большому совету (однако же не допуская в него плебс). Этот коллективный орган и будет сеньором Флоренции. Его безопасность и функционирование следует обеспечить суровыми законами. Интересно, что Савонарола упреждает, что и сам совет может стать этаким коллективным тираном: «(Законами нужно) укрепить совет в положении синьора города, ибо если его не будет, то разрушится все… Нужно предусмотреть, чтобы этот синьор не смог стать тираном, так как, подобно человеку, который был естественным синьором, поддался дурному влиянию плохих людей и стал тираном, хороший совет из-за хитрости плохих людей становится дурным и тираническим; и поскольку порочные и глупые люди, когда их становится больше, являются причиной многих бед в управлении, нужно распорядиться исключать таких людей из совета, насколько возможно»[175]. Продолжается трактат типичными для фра Джироламо рассуждениями о том, что такая форма правления ниспослана Богом (во что надо верить всем гражданам), и, полагая ее еще несовершенной, призывает флорентийцев усердно трудиться над ее улучшением, имея при этом страх Божий, любовь ко всеобщему благу, любовь друг к другу и соблюдая правосудие. В итоге будет райское правление, в противном случае – всеобщая погибель, о чем он изрядно распространяется в заключение трактата.

Наконец, важное извлечение из последней (23-й) проповеди на книгу пророка Аггея, где Савонарола постулировал, кто же будет главой правительства во Флорентийской республике, устроенной на манер Венецианской. Тамошний глава – дож. Кто же будет дожем Флоренции? «Христос – господин и царь всего, как Он и говорит: “Дана Мне всякая власть на небе и на земле”. Обратись же к Нему, Флоренция; я вижу, тебе нужно, чтобы кто-то возглавил тебя. Он, в самом деле, правило и мера всего… Ну, Флоренция, чего же ты хочешь? Какого правителя, какого царя надо тебе дать, чтобы ты успокоилась? <..> Бог хочет удовлетворить тебя и дать тебе одного правителя, одного царя, который будет править тобой. Это Христос. И в нашем псалме сказано: Я помазал Царя Моего. Флоренция, Господь Сам хочет править тобой, если ты согласна; дай Ему править тобой, не поступай, как те иудеи, которые просили у Самуила царя, а Бог ответил: “Дай им царя, потому что они не желают, чтобы Я правил ими; тебя они не презирают, а Меня презирают”. Ты, Флоренция, не поступай, как они: возьми себе в цари Христа, пребывай в Его законе, с помощью которого Он правит тобой… Будь с Христом, Флоренция, не ищи себе иного правителя; Он Сын Божий… Ваш царь – Христос, а вы Его служители. Радуйтесь и благодарите Его, что Он избрал вас в Свои помощники»[176].

Но это не просто религиозный идеализм или красное словцо, дело намного серьезнее. Провозгласив Иисуса Христа правителем Флоренции, Савонарола тем самым осуществил единственный в истории (справедливо не считая ветхозаветного, но об этом ниже) пример теократии, что в переводе с греческого означает «власть Бога». Конечно, сложно рассматривать явление, не имеющее реальной основы, но таков уж парадокс: Бога нет, а теократия – есть. Мы предлагаем читателю небезынтересный, как мы надеемся, экскурс в поисках богословской основы идеи мятежного монаха. Потому что, разумеется, Савонарола основывал это свое деяние на Священном Писании, если точнее – на столь излюбленном им Ветхом Завете.

Если смотреть на вопрос соотношения царской и божеской власти взглядом, незамутненным верноподданническими картинами христианской Церкви со времен Константина Великого до нынешних, Библия четко предстает книгой, пламенно осуждающей царскую власть. Читатель может заметить, что у нас несколько иной случай, ведь во Флоренции эпохи Савонаролы никакой царской власти не было. На это ответим так: во-первых, вопрос теократии в Писании проясняется только на фоне царской власти, во-вторых, для многих «тираны» Медичи мало чем отличались от королей как теоретически, так и на деле, поэтому «царизм» в данном вопросе – лишь звуковая оболочка явления, не более того.

Итак, почему же Библия – произведение «антицарское», коль скоро нам постоянно указывают на изречения типа «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петр. 2:17) и «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены» (Рим. 13:1)? Однако черносотенно-монархическими эти слова стали в толковании РПЦ (особенно умиляет совершенно недалекое и противоестественное именование церковниками советской власти безбожной: как же так, ведь «несть власти аще не от Бога»?!), в то время как суть этих цитат твердо выявил еще знаменитый английский историк Античности Эдвард Гиббон, отмечая, что отношение первых христиан (до Константина, как раз когда и создавался Новый Завет) к власти было непротивленчески-пассивным, безразличным, и не более того. Именно в этом контексте следует рассматривать эти цитаты, пространное продолжение второй (см.: Рим. 13:2–9) и особенно следующее пояснение: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое» (1 Петр. 4:17). В общем, Кесарю кесарево, а Божие Богу, не более. Но это предварительное замечание.

Истинное же, наглядное разъяснение теократии – в Ветхом Завете (будем помнить, что Новый Завет – отнюдь не отмена Ветхого, но его исполнение). Для Савонаролы он был непререкаемым авторитетом, и он, конечно, не знал и не мог знать открытий библейской критики позднего времени насчет того, что Ветхий Завет был более или менее сформирован в своем существующем виде еврейскими жрецами во время вавилонского плена иудеев. Отчего и возник так называемый Жреческий, или Священнический, кодекс, вместе с более древними элементами, такими как Священная история Южного царства (Иудеи), Священная история Северного царства (Израиля), исторические хроники, пророческие писания и другими, составивший основу Ветхозаветного корпуса[177]. В чем суть проблемы, если совсем кратко: пережившим крушение государства и упразднение царской власти древним иудеям пришлось переосмыслить свою историю и отношения с Богом, попустившим такую катастрофу. Эта задача, разумеется, легла на самую образованную и влиятельную часть их общины – жрецов, которые, создавая свою версию Писания, перетолковали историю именно с этой позиции: когда иудеи жили под непосредственной властью Бога (в период Исхода, завоевания Святой Земли и эпохи Судей) – им жилось хорошо (ср. с той же 29-й проповедью фра Джироламо на Аггея: «И в Ветхом Завете ты читаешь, что, когда народ Божий был хорошим и творил добро, он управлялся Божественным светом, пророками и людьми, просвещенными Богом»[178]), а все временные невзгоды объяснялись отступничеством людей от Бога, а когда иудеи изменили божеской власти ради царской – тогда и началась череда бед, приведших к расколу единой державы на две части (Израиль и Иудею) и последовательной гибели их обеих под ударами ассирийцев и вавилонян. Повторим: этой установки Савонарола не знал и не мог знать, а вот теоретическим наследием древнееврейских священнослужителей и книжников воспользовался вполне.

Итак, что такое древнееврейская теократия? Это Богоправление, когда, с одной стороны, формально, а с другой – вроде как бы и действительно (с точки зрения верующих) царем израильского народа был сам Бог. Он вывел евреев из Египта, дал Моисею закон на горе Синай, снабжал пропитанием евреев, странствовавших по пустыне 40 лет, дал им завоевать Землю обетованную и т. п., периодически являясь им зримо в виде огненного столпа, облака над скинией, выполнявшей роль походного храма, и т. д. Эта теократия укладывается в период времени, начавшийся с исхода из Египта и кончая восшествием на престол первого царя, Саула. Термин ввел, похоже, знаменитый иудейский историк I века н. э. Иосиф Флавий, написавший следующее, сравнивая уникальность иудейской формы власти со всем известными еще со времен Платона и Полибия и изложенными нами ранее формами – единоличного правления (от положительной монархии до отрицательной тирании), правления немногих (от положительной аристократии до отрицательной олигархии) и народовластия (от положительной демократии до отрицательной охлократии, при этом все три формы кольцеобразно переходят друг в друга через шесть своих подвидов): «Наш же законодатель (Моисей. – Е. С.)… положил основание теократии, как можно было бы выразиться с некоторой натяжкой в выборе названия, предоставив управление и власть Господу Богу и научив народ взирать на Него как на причину всех существующих благ, которые выпадают на долю вообще всем людям и которые получают они с помощью молитвы в затруднительных положениях жизни. По его мнению, от Него не остается скрытым ни одно дело, ни одно помышление, какое ни возникло бы у любого человека» («Против Апиона». II, 16)[179].

Положа руку на сердце отметим: ветхозаветная теократия была лишь благонамеренной фантазией пленных жрецов, с одной стороны – сохранивших духовный стержень, который позволил иудейскому народу не только не раствориться бесследно среди прочих ассиро-вавилонских пленников, но и сохранять свою идентичность при всех последующих властелинах мира, а с другой – поставивших священническую власть выше царской, что получилось не только в теории, но даже и на практике во время восстания Маккавеев против Селевкидов, в итоге которого иудейский первосвященник стал одновременно и светским правителем возродившегося еврейского государства. Пример был налицо в книге Бытия: очень древний царь Салимский Мелхиседек, бывший одновременно и царем и священником (описание случая, когда он благословил праотца Авраама и преподнес ему хлеб и вино (см.: Быт. 14:17–20), в христианское время использовался для той же старой идеи превосходства священнической власти над царской, ибо царь Мелхиседек почтил Авраама – предка по плоти Христа. В то же время то, что Авраам преподнес Мелхиседеку десятину как священнику, толковалось с той же позиции: в лице Авраама Христос, как царь, почтил священный чин Мелхиседека). И все же многие места Ветхого Завета буквально пропитаны ненавистью к царской власти. Недаром сказано у пророка Осии: «Я дал тебе царя во гневе Моем» (Ос. 13:11).

Начнем с общего, откуда перейдем к частному. Единственный истинный Царь – только Бог. Соответственно, все прочие получаются вроде как самозванцы и узурпаторы. И Ветхий Завет очень четко отличает природу подобной власти, происходящей от людей для угнетения себе подобных. Первым царем священное предание считает Нимрода, внука Хама: «Сей начал быть силен на земле» (Быт. 10:8), при этом подчеркивается: «Царство его составляли…» (Быт. 10:10)

Следующий подобный случай связан с эпохой Судей (они были правителями древних евреев наподобие карфагенских суффетов или римских консулов; в соответствующей ветхозаветной книге не раз подчеркивается: «В те дни не было царя у Израиля, и каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд. 21:25). Судья Гедеон победил мадианитян, и евреи предложили ему стать их царем – но Гедеон остался верен принципам теократии, и ответил так: «Ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами, Господь да владеет вами» (Суд. 8:23). Сын его Авимелех повел себя иначе: истребив всех своих братьев, кроме одного, Иофама, которому удалось бежать, он воцарился в Сихеме, и тогда его брат обратился к народу со следующей притчей: «Послушайте меня, жители Сихема, и послушает вас Бог! Пошли некогда дерева помазать над собою царя и сказали маслине: царствуй над нами. Маслина сказала им: оставлю ли я тук мой, которым чествуют богов и людей, и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева смоковнице: иди ты, царствуй над нами. Смоковница сказала им: оставлю ли я сладость мою и хороший плод мой и пойду ли скитаться по деревам? И сказали дерева виноградной лозе: иди ты, царствуй над нами. Виноградная лоза сказала им: оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков, и пойду ли скитаться по деревам? Наконец сказали все дерева терновнику: иди ты, царствуй над нами. Терновник сказал деревам: если вы по истине поставляете меня царем над собою, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские. Итак, смотрите, по истине ли и по правде ли вы поступили, поставив Авимелеха царем?» (Суд. 9:7–16).

Печальная гибель Авимелеха от руки женщины, сбросившей ему на голову мельничный жернов, назидательно свидетельствовала о печальной участи «самодержца».

В Первой книге Царств подробно рассказано, как была установлена царская власть. Конечно, Богом, но при каких обстоятельствах и с какими словами! Поистине, это своего рода манифест, обращенный то ли в прошлое, то ли в будущее. Итак, евреи решают поставить над собой вместо судей – царя. Они обратились к пророку и, по совместительству, последнему судье Самуилу с такой просьбой: «Поставь нам царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» (1 Цар. 8:5). Что можно фигурально перевести как «Хотим жить, как все остальные». Желание царской власти – и это ключевой момент! – означает отказ от теократии. Отныне царь-Бог не нужен евреям, им нужен царь-человек. И сказал Бог Самуилу: «Не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними (!!! – Е. С.); как они поступали с того дня, в который Я вывел их из Египта, и до сего дня, оставляли Меня и служили иным богам, так поступают они и с тобою; итак, послушай голоса их; только представь им и объяви им права царя, который будет царствовать над ними» (1 Цар. 8:7–9). И вот, послушный воле Бога, Самуил излагает права царя и предупреждает: «Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда» (1 Цар. 8:11–17). Но народ уперся, и был выбран царь Саул, который хотя и был хорошим полководцем, но в конце жизни отпал от Бога и погиб вместе с сыновьями.

Галерея последующих царей иудейских и израильских (представленная жрецами и книжниками, напомним читателю) дает лишь подтверждение основной мысли о том, что иудеи променяли благотворную божию власть на человеческое самоуправство. Даже ближайшие преемники Саула – его зять Давид и сын последнего Соломон – хоть и были величайшими царями, полководцами и политиками, откровенно заклеймены в Писании как убийцы (особенно первый, так что ему Бог даже запретил Себе храм строить из-за большого количества крови на руках) и прелюбодеи (особенно второй, чьи бесчисленные жены и наложницы склонили его к идолопоклонству). Об остальных и говорить нечего. Многовековое противостояние иудейских и израильских царей с пророками и священством отчасти уподобляло попытки реставрации еврейской теократии прочим подобным процессам, протекавшим в Египте, государствах Междуречья и т. п., где жрецы пытались именем богов ограничивать или узурпировать власть светских владык. Последнее явление также известно в истории как классическая теократия. Только в этих случаях она существует как юридическая, то есть когда власть реально находится в руках или под влиянием религиозных групп или деятелей, а в ветхозаветном случае речь идет именно о правлении Бога посредством указаний, откровений и т. п., которые, правда, получают все те же религиозные группы (можно вспомнить целые школы пророков, так называемых сынов пророческих) или деятели. То есть, говоря совсем упрощенно, разницы, по сути, никакой, только в случае с иудеями у них есть четкое обоснование в Писании. Не исключаем, что таковое право было обосновано и иероглифами у египтян, и клинописью у вавилонян, однако «действующим» правом, пережившим тысячелетия, осталось именно иудейское Писание, «наследственно перешедшее» христианам и в итоге давшее идею теократии Савонароле. Римское папство тоже можно в какой-то степени рассматривать как юридическую теократию, но именно поэтому она была «ниже» истинной, древнеиудейской, ибо папа, «наместник Божий на земле», фактически узурпировал власть и прерогативы Бога, и это было настолько очевидно, что не могло не привести к столкновению Александра Борджиа с Джироламо Савонаролой с заранее предсказуемым итогом.

Таковы в общих чертах теория и практика установленного Савонаролой во Флоренции правления – то ли народного, то ли божьего. События 1494–1495 годов – это апогей его деятельности, его звездный час. И вместе с тем – начало конца, который он столь ясно начал предчувствовать; впрочем, дуэль с Римом, начавшуюся в это время, мы пока вынесем за рамки нашего повествования, поскольку надо еще вернуться в Рождественский пост 1494 года для анализа проповедей на книгу пророка Аггея. Пока же отметим, что это же время было для Савонаролы временем тяжелых потерь: в сентябре ушел из жизни Полициано, в ноябре – талантливый Пико, проживший всего 32 года (перед смертью Джироламо успел постричь его в монахи-доминиканцы; А. Топорова предполагает, что он мог быть отравлен). Правда, Тито Ченти утверждает, что и мать Савонаролы скончалась 16 ноября 1494 года. Поначалу мы рассматривали три версии. Либо он ошибается, либо вновь имеет место «жонглирование» летоисчислением, которое постоянно заставляет «люфтовать» один год при определении дат событий в жизни Савонаролы, либо имеет место ошибка издателей того письма, о котором сейчас пойдет речь (а пример подобного рода еще встретится нам при рассказе о чуме 1497 года). В общем, в итоге оказался не прав итальянский святой отец: против утверждения Ченти выступает письмо фра Джироламо матери, датируемое следующим, 1495 годом и связанное со смертью дяди Борсо – брата Лены. Лишним доказательством могло бы выступить предисловие В. Гайдука к книге Ченти, где по книге П. Виллари цитируется фрагмент письма Савонаролы матери, датируемого 1496 годом: «О, если бы матери могли без слез смотреть на мучения детей! Милая мама, я говорю это не для того, чтобы огорчить вас, но для того, чтобы, если мне придется умереть, вы были готовы к этому»[180]. Однако очевидно, что это фрагмент не более позднего, а того же самого письма 1495 года, которое мы и приводим ниже целиком:

«Достопочтеннейшая и возлюбленнейшая мать, пусть пребудут с тобой Божьи мир и утешение. Узнав от одного из твоих людей о смерти моего дяди Борсо, твоего брата, я начал искренне обдумывать, каково же действие Божьего провидения на нашу семью. Ибо чем больше я Ему молился и молюсь, тем больнее оно ударяет по мне. Разумеется, я воздаю множество благодарений премудрейшему и милостивейшему Божеству, Создателю и Искупителю наших душ, насколько более Он делает для нас, нежели мы просим или даже думаем. Я верю, что мои молитвы были услышаны превыше всех моих ожиданий, ибо я молился о спасении твоей души. Я вижу, как оно приближается к тебе, и ты знаешь, как его достичь; ибо чем более душа прилежит к земным вещам, тем сильнее отдаляется Бог от ее последней участи. Отсюда видно, насколько слепы и недостаточны надежды людей возвысить свой разум к вещам небесным. Наш Создатель нередко бьет – для того чтобы пробудить, чтобы мы восстали от того тяжкого сна, в который мы долгое время были погружены, уделяя более настоящей, нежели будущей жизни. Вот, мать моя, голоса с небес, которые словно стрелы пронзают сердце, силой удаляя наши привязанности к земным и преходящим вещам, и приглашают нас к любви Иисуса Христа. Поверьте мне, моя дражайшая мать, сестры и братья, что милостивый Иисус, наш милосерднейший Господь, подходит близко к нам, говоря: “Войдите в царствие Мое, и оставьте этот мир, полный беззакония”. И почему вы спите, когда Он, беспокоясь о нашем спасении, бьет вас, чтобы разбудить? Откройте же ваши глаза и не будьте неблагодарны, но поймите, что с самого начала мира любой слуга Божий не пребыл без искушения, преследования и бедствий, и так и будет до самого конца. Бог карает своих детей, чтобы они не возлагали свои надежды на земное. Он лишает их любой поддержки, любого корня, любого пристанища, чтобы, видя себя позабытыми миром и не имея иного прибежища, они бросились бы в Его объятия.

О благость Божия, Его беспредельная милость, Его бесценная любовь! Как Он пребывает рядом с нами, словно имея в нас великую нужду! Молю тебя, скажи, какой богач, какой человек, прославляющий себя в этом мире, которому само это своенравное время улыбается, в это время возвышения и очищения, в этот самый день, делает хорошего? Какой человек приближается к Богу всем сердцем своим? Разве ты не знаешь, что Бог не может лгать? Он сказал, что не просто трудно, а невозможно, чтобы богатый человек мог спастись, и Он сам благословил нищих духом. Разве ты не знаешь, каков ход вещей в этом мире? Если ты возлагаешь свои надежды на него, узришь еще, я говорю, как он с тобой обойдется! А вас, Беатриче и Клара, сестер и духовных дочерей моих, умоляю всецело предаться молитве, отложив все тщетное, и не в делах только, но и в привязанностях, и посвятить себя одиночеству и чтению; молитесь и не заботьтесь об обществе, чтобы поглядеть там [на кого] или самим покрасоваться. Размышляйте о жизни Иисуса Христа, [как она шла] шаг за шагом; не общайтесь с мужчинами, но пусть сердце ваше всегда будет сосредоточено на Иисусе Христе, и Он даст вам более великое утешение, чем вы думаете. Если вы приблизитесь к Нему с чистой совестью, то испытаете небесные радости, и будете ценить этот мир как полное ничто, и считать всех тщеславных женщин несчастными. О, сколь велики утешения, происходящие от молитв тех, у кого совесть чиста, и превыше того, девственных супруг Христа, которых Он так нежно любит! Будьте же едины с вашей матерью в любви Христовой и служите Ему в любви и в простоте, не сомневаясь в том, что око Его будет пребывать на вас, и Он не сделает для вас меньше, чем для иных; если вы здраво рассудите в свое время (очевидно, уйти в монахини. – Е. С.), это будет благом для вас. Как глаголет Святой Дух через святого Павла, что тот, кто вступает в брак, не согрешает, но того ждут бедствия; пример этого перед вами, ваша мать; но кто не вступает в брак, поступает лучше, так что девственница, становящаяся служанкой Иисуса, будучи здрава умом и телом, более счастлива[181].

Смотрите же, чтобы жить вам жизнью святой и преданной, и если вы почувствуете сладость Иисуса[182], то отнесетесь с презрением ко всем земным удовольствиям. Я не могу столь полно все вам написать, как хотел, ибо есть более насущные вещи, о которых мне надо писать, так что пока ваши дела могут быть отложены, но я обязательно позабочусь написать вам насчет них.

А теперь, мать, я возвращаюсь к тебе, умоляя о том, чтобы тебе забыть мир; об этом я хотел сказать в предыдущем письме, когда писал тебе насчет твоих мыслей о том, что я мертв; ибо таково было мое желание, чтобы все вы были объяты любовью Иисуса и чтобы ты более не думала о том, как подать помощь своим детям. Хотел бы я, чтобы у тебя была такая вера, что ты могла бы увидеть их мученический конец, не пролив ни единой слезы, как та еврейская женщина, которая смотрела, как распинают и казнят ее семерых детей, и утешала их в момент смерти[183], и как сделала св. Фелицита во времена новозаветные. Желая этого, я не забываю о твоем спокойствии, ибо это хоть и противно милосердию, зато позволит уменьшить силу твоих чувств, так что если выйдет так, что я должен буду умереть, ты не должна принимать это близко к сердцу, так, если случится мне пасть, ты не пала бы тоже. Кто возлагает надежды на Бога, не будет [Им] забыт; не ищи, следовательно, вещей этого мира, но жизни вечной, но достичь этого можно только многими скорбями. Да не положим наших оснований здесь, внизу, и этому нас учит отшествие (то есть смерть. – Е. С.) наших людей. Что стоило собирать богатства? Они обряжались в такое великолепие, чтобы быть славой и восхищением живущих, тогда как эти удовольствия столь мимолетны? В прошлую среду красивый юноша, полный свежести и жизненной силы, к изумлению всех упал мертвым в Дуомо. Вчера юная певица, сладость чьего голоса восхищала всю Флоренцию, превосходившая всех прочих певиц, упала мертвой во время представления, страдая в страшных муках в воздаяние за свой грех. Она не пришла бы к такому концу, если бы последовала пути, который я ей некогда указал. И к чему были те великие удовольствия? Что сталось с теми мелодичными звуками? Где сейчас те изысканные куски мяса? Разве ты не видишь, что все исчезает, словно ветер? Ответим же Богу, Который зовет нас, и отдадим Ему все наше сердце. Давайте искать Его, давайте любить Его, давайте следовать за Ним, и нам будет хватать всего, необходимого для нас в этой жизни; давайте делать все, что мы со своей стороны можем сделать, и будем уверены в том, что Он не забудет нас, ибо Он сказал: “Я не оставлю тебя, я не забуду тебя”. Если ты мне скажешь, что в бедности – позор, я отвечаю, что никто не может стыдиться быть таким, какими были Христос и Дева Мария. Где вера наша, если мы сомневаемся в той славе, которая, как сказал Бог, будет великой, несказанной, вечной, и что муки ада будут ужасны? И поскольку мы должны будем отправиться в одно из этих мест, что же нам делать? Как избежать ада и попасть в рай? Здесь мы пребываем лишь краткое время, но грядущая жизнь – бесконечна. К чему же мы тщетно трудимся, что за радость на час, если за ней последует вечная мука? Гораздо лучше перенести несчастья, которые скоро минут, и [праздновать] бесконечный триумф. Приведи на ум древних мучеников. Где сейчас их чувства, их муки, их суровые беды, более великие, чем кто-либо из вас когда-нибудь испытывал? Все минуло, и они [пребывают] во славе, которой будут наслаждаться вовеки; а тираны, которые преследовали их, осуждены на вечное наказание, от которого у них нет надежды когда-либо освободиться. Моя дорогая мать, если мы поразмыслим в самой глубине наших душ, непрестанно и усердно, и с жаром поверим, что мы лишь странники на этой земле, и на нашем пути из ада в рай мы не должны придавать высокую цену вещам этого мира – богатствам и удовольствиям, то будем и меньше думать о бедах. Но нынешние люди ослеплены, и не думают о тех (то есть небесных. – Е. С.) вещах, и стремятся строить там, где им не придется жить. О глупые, слепые и несчастные смертные, имеющие такие обещания от Бога за исполнение Его заповедей и такие кары за пренебрежение ими! Вы же по опыту знаете, что недолго пребудете обитателями этой земли, а все же не думаете ни о чем, что за ее пределами! О не поддающаяся убеждению слепота! Думать только о настоящих вещах, изничтожая всю веру, всю любовь и заглушая всяческую добродетель. Живая вера не имеет иного горя, нежели грех; не плачет, пока не обидит Бога; крепкая вера не боится несчастий и побеждает саму смерть. Такова была добродетель, которая поддерживала древних мучеников в их жестоких мучениях. Но теперь, поскольку нет у нас веры, мы алчем лишь вещей этого мира и не берем в расчет жизнь будущую; мы печалимся только об утрате мирских благ, родных и друзей, и когда, по грехам нашим, мы лишаемся благоволения Бога. Все советуют праведную жизнь, все с похвалой говорят о добродетели, однако лишь некоторые следуют ей. Что же ныне сказать? Давно уже отверз я тебе свои уста на этот счет и теперь уж выговорился весь до самых кишок, говоря, как коадъютор, за любовь Иисуса Христа. Всецело предайся Ему, беги к Нему со всеми своими бедами, будь всегда благодарна Ему, так чтобы Он соизволил призвать тебя к Себе. А вещи мира сего рассматривай не иначе как полное ничто и думай только о том, чтобы сохранить свою совесть чистой. Готовься к смерти и, если с тобой случится что-то неприятное, перенеси это с терпением, так, чтобы совесть твоя была свободна от обиды. Если ты сбережешь ее незапятнанной, будь уверена, что несчастья почти или совсем не повредят тебе. Не волнуйся о дочерях; смотри, чтобы они были добрыми, но не только добру мир аплодирует, но и тому, что приятно Богу – то есть чтобы они были преданны, предавались молитве, посту, священным рассуждениям, как супруги Христа; и ты можешь быть уверена, что Бог приглядит за ними и приведет их к тому, что за пределами того, о чем они могли бы просить Его. И хотя они не в монастыре, они так же легко могут служить Богу в миру и быть супругами Христа. То, что ты часто пишешь мне, нисколько не будет являться для меня беспокойством, хотя я не всегда смогу ответить тебе столь большим письмом, как это, к которому я возвращался пять раз, прежде чем смог закончить его – так много было вещей, которые мне необходимо было сказать. Во имя Бога, пиши мне часто, и я обязательно отвечу тебе, коротко или длинно. Что же до моего дяди, не скажу ничего более, кроме того, что буду творить за его душу заупокойные службы. Укрепляй моих братьев в стремлении вести добродетельную жизнь и твердо держаться этого пути, а тетке Маргерите передай от меня, что я скорблю из-за ее страданий и что, если она всецело подчинится Богу и проведет свою жизнь в Его любви, она обрящет утешение, в противном случае этот мир доставит ей лишь скорби.

Да пребывают среди вас мир и любовь.

Из Флоренции, пятого дня ноября, 1495 г.»[184].

А вот солдату Оньибене Савонароле, судя по письму Джироламо их брату Альберто, во Французскую кампанию могло крепко достаться. Во всяком случае, дела его обстояли весьма плохо, как свидетельствует следующее письмо:

«Благодать Господа Иисуса да пребывает с тобой. Прослышав, брат мой, о великой бедности Оньибене, обремененного детьми, подумал я, из любви Божией и любви братской, что ты должен позаботиться о его жене и детях и помочь им по-братски, ибо, если не сделаешь так, Бог будет судить тебя как поступившего неправо, и, [некогда] дав тебе милостей более, нежели брату твоему, Он заберет их у тебя. На меня не смотри – ибо я мертв для мира и не могу оказать помощи никому из вас, разве что в делах духовных, моля Бога, чтобы Он просветил тебя Своею благодатью, дабы ты узнал, что эта жизнь – ничто, и жаждать ты должен другой, вечной. Таково мое состояние, что во всех прочих отношениях ты должен рассматривать меня словно мертвого. Почему так – слишком долго писать. Молю вас помогать друг другу в объединяющей любви, и чтобы ты время от времени посылал бы Оньибене деньги или несколько мер зерна. Если проявишь милосердие, как тебе и дόлжно, это будет прекрасно. Апостол говорит: “Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного”[185]. Молю тебя чашами милости Божией, чтобы ты помог им этой зимой. Одновременно я пишу твоему учителю Дзоане, чтобы ты мог помочь и ему и чтобы ты постарался вести добродетельную жизнь, ибо мир сей усыхает. Если ты будешь щедрым, особенно к тем, кто в твоем доме, в необходимых вещах, то и Бог будет к тебе щедр. Вверяю наших сестер твоему попечению. Пусть любовь Иисуса Христа пребывает с духом твоим. Аминь.

[Писано] во Флоренции, 28 дня октября, 1495 г.

Твой брат, фра Джироламо»[186].