Михаил Триволис, юный и образованный грек, всегда тянулся к знаниям, отчего после обучения на Корфу и попал в Италию, где в те времена подвизались многие из его соотечественников, самое старшее поколение которых перебралось туда еще из гибнущей Византии. Михаил не сидел на месте, собирая, подобно трудолюбивой пчеле, мед знаний в разных городах и у разных преподавателей. Об этом не принято писать, но, похоже, он был униатом, то есть греческого вероисповедания, признававшим примат папы, но сохранявшим православную обрядовость, тем более что начальное образование он получил на острове, управляемом в те времена венецианцами (там доныне православное богослужение проходит под звуки органа, что вообще-то представить сложно). И вот судьба на целых шесть лет привела его во Флоренцию, где он не только посещал знаменитую Платоновскую академию, но и услышал проповеди Савонаролы. Он слушал (его итальянский давно это позволял) фра Джироламо, много читал. Неизвестно, при каких обстоятельствах состоялось и их личное знакомство. Духовный переворот Михаила был настолько сильным, что после казни учителя он решил стать монахом-проповедником и в 1502 году принял постриг в монастыре Сан-Марко (что лишний раз доказывает, что Михаил, сохранивший при постриге свое мирское имя, исповедовал католицизм, пусть даже изначально в форме униатства)[433]. В архиве монастыря сохранилась соответствующая запись: «Брат Михаил, сын Эммануила из города Арта, каковым именем наречен был в миру, принял одеяние от досточтимого брата Маттео Марчи, июня 14 дня в первом часу ночи 1502 года от Рождества Христова». Два года спустя он по неведомым нам причинам (скорее всего, из-за засилия противников Савонаролы, рьяно боровшихся с его делом и памятью) покинул Флоренцию, а в 1505 году – вообще Италию и принял постриг с именем Максима в афонском Ватопедском монастыре (перейдя, таким образом, или же вернувшись в православие). В 1518 году он по просьбе русского великого князя Василия III был отправлен братией для исправления русских богослужебных книг, хотя русского языка еще не знал, переводил сначала с греческого на латинский, а уже с латыни дьяческая канцелярия перетолмачивала на русский. Дальнейшее известно: пылкий грек не удовольствовался правкой книг, но захотел исправить и неприглядные стороны русской церковной и правительственной жизни (показав себя истинным учеником фра Джироламо!), в результате чего ступил на многолетний путь мученичества. «И заключену ему быти в некоей келии молчятельне, и никакоже исходящу бытии весьма… И да не беседует ни с кем, ни с церковными, и простыми, ни монастыря того (Иосифо-Волоцкого. – Е. С.), ниже иного монастыря мнихи, но ниже писанием глаголати или учити кого, или какого мудрование имети, или к неким послати послание, или от неких примати, ниже собою, ниже инеми, ниже сообщатись и дружбу имети с кем, или ходатайство свойствено показати, но точию в молчании сидети и каятися о своем безумии и еретичестве. Юза ему соборная наложена есть, яко во отлучении и необщении быти ему свершене».

Влияние Савонаролы на творчество святого Максима изучается давно, и здесь мы лишь кратко отметим, что, согласно А. И. Иванову, обличительные речи Максима в его публицистических сочинениях, таких как «Слово отвещательное по исправлению книг церковных», «Поучение ко иноком о исправлении иноческого жития и кая есть сила великия схимы», «Слово пространнее излагающе с жалостию нестроения и безчиния царей и властей последняго жития» – весьма похожи на речи Савонаролы. Бичевание пороков духовенства, в том числе хладность к проповеди, Максим Грек передал сначала через перевод двух поучений святого Иоанна Златоуста о нерадивых священниках, а потом и в авторских работах: втором «Слове на Маомефа», слове о пожаре в Твери и других. Мотивы нестяжательста, общие с фра Джироламо, а также опыт Савонаролы по преобразованию монастырей видны у Грека в его «Повести страшной и достопаметной и о совершенном иноческом жительстве», «Послании о католических доминиканском и францисканском монашеских орденах», «Слове душеполезном зело внимающим ему. Беседует ум к души своей, в немже и на лихоимство», «Слове о покаянии, вельми душеполезном верою и любовию нелицемерною внимающим его и с разумом трезвенным прочитающим его», «Стязании о известном иноческом жительстве. Лица же стязующихся: Филоктимон да Актимон, сиречь любостяжательный да нестяжательный», «Послании утешительном к некоей княгине, скорбящей о смерти сына», «Послании неизвестной инокине» и других. Для обличения лихоимства и ростовщичества святой Максим переводит труды Иоанна Златоуста и Василия Великого, сам же создает «Слово о не изглаголаннем Божии промысле, благости же и человеколюбии, в том же и на лихоимствующих», «Слово душеполезно зело внимающим ему. Беседует ум к душе своей, в немже и на лихоимство», «Словеса, аки от лица Пречистыя Богородицы к лихоимцем и скверным, всякий злобы исполненным, а каноны всякими и различными песньми угождати чающим» и других. Внешнюю обрядовость «теплохладных» он обличил в «Сказании живущим во гресех неотступно, а каноны всякими и молитвами преподобных молящимся Богу во вся дни надеющимся спасение получити», «Словесах, аки от лица Пречистыя Богородицы и лихоимном и скверным, всякия злобы исполненным, а каноны всякими и различными песньми угождати чающим», «Поучении ко иноком о исправлении иноческого жития и кая есть сила великие схимы», «Послании к неким инокиням», «Слове о покаянии», «О внутреннем посте, еже не точию от брашен поститися, но и от всяких страстей душетлительных соблюдатися и отбегати» и иных работах. Обличению астрологии (читатель помнит, как ее третировал фра Джироламо) посвящены «Слово против тщащихся звездозрением предрицати о будущих и о самовластии человеком», послание дипломату и публицисту Федору Ивановичу Карпову, «Слово о том, яко Промыслом Божиим, а не звездами и колесом счастия вся человеческая устрояются», «Послание к некоему иноку, бывшему во игуменех, о немецкой прелести, глаголемой фортуне, и о колесе ее», «Послание к некоему князю, слово поучительно о прелести звездочетстей и утешительно живущим в скорбех», «Слово на Николая Немчина, прелестника и звездочета», «Сказания отчасти 3 песни Анны пророчицы» и т. д. При этом, критикуя астрологию, Грек пользуется плодами познаний, приобретенными в Платоновской академии, ссылаясь на Сократа, Платона и Аристотеля. В. Гайдук видит параллели предсмертных толкований Савонаролы на псалмы со «Сказанием, какая словеса рекл бы Петр, [егда] отвергся Христа и плакася горько», а также каноном Божественному и Поклоняемому Параклиту (Утешителю. Святому Духу), который святой Максим начертал углем в подвале Германовой башни Волоцкого монастыря.

Но самое сильное впечатление производит «Повесть страшна и достопаметна и о совершенном иноческом жительстве», в которой святой Максим оставил свое свидетельство о Савонароле, которым мы и завершаем нашу книгу:

«Теперь же услышьте другую подобную душеполезную повесть, достойную памяти и подражания, если действительно желаем благоугодить Господу своему.

В Италии есть город Флоренция, прекраснейший и лучший всех других находящихся там городов, которые я сам видел. В этом городе есть монастырь, который составляет родину так называемых по-латыни предикаторов, то есть проповедников слова Божия. Храм этой священной обители освящен в честь святого апостола и евангелиста Марка, которого живущие здесь монахи имеют своим попечителем и предстателем. В этом монастыре игуменом был некоторый священноинок, по имени Иероним, родом и учением латинянин, исполненный всякой премудрости и разума боговдохновенных писаний и внешнего образования, то есть философии, великий подвижник и обильно украшенный божественною ревностью. Этот обилующий разумом боговдохновенных писаний и еще более – божественною ревностью муж, узнав, что город Флоренция сильно подвержен двум богомерзким грехам, именно: мерзостному содомскому беззаконию и безбожному лихоимству с бесчеловечным взиманием непомерных процентов, разжегся божественною ревностью и предпринял добрый и богоугодный совет – посредством учительного слова из божественных писаний оказать городу помощь и окончательно истребить в нем эти нечестия. Приняв такое решение, он начал в церкви учить людей Божиих всякими премудрыми поучениями и разъяснением книг. В храме святого евангелиста Марка собиралось к нему часто множество слушателей из числа благородных и правдивых жителей этого города. Наконец весь город привязался к нему любовью и упрашивали его, чтобы он пришел и стал учить их слову Божию в самой соборной церкви. Ему понравилось их согласное приглашение и изволение и он с усердием предпринял этот подвиг по Богу, и каждое воскресение и в особенные праздники, а также каждый день Святой Четыредесятницы, приходя в соборный храм, куда собирался народ, предлагал им поучения, стоя на высоком приготовленном для сего месте два часа, а случалось, что и более двух часов продолжалось его поучение. И такое действие произвела его проповедь, что бόльшая часть города полюбила его твердое и спасительное учение, и каждый из них отставал от долговременного своего злого обычая и лукавства, и вместо всякого блуда, разврата и плотской нечистоты, делался последователем всякого целомудрия и чистоты, а вместо неправедного лихоимания и немилосердного требования непомерных процентов, люди вскоре сделались праведнейшими, милостивыми и человеколюбивыми, а некоторые из таковых соделались подражателями Закхея, старейшины мытарей, упоминаемого в Евангелии, и зло и неправедно собранные ими имения расточили добре, раздав оные руками учителя находящимся в нуждах. Но, дабы, говоря о всех вообще его исправлениях, не наскучить читателям этого описания, скажу кратко, что большая часть жителей того города переменилась и из последователей великой злобы соделались последователями всякой достохвальной добродетели.

Расскажу же любителям добродетели один похвальный поступок одной убогой женщины, из которого можно будет понять силу боговдохновенного учения мужа того. Сын одной убогой вдовицы нашел на улице валяющийся кошелек из камки, в котором оказалось 500 златниц. Он принес это своей матери; но она, увидев сие, не обрадовалась тому, что этою находкою она может избавиться от крайней своей нищеты, и не скрыла находки у себя, но тотчас отнесла ее к священному учителю города и сказала: “Вот, преподобный отец и учитель, этот кошелек нашел сын мой брошенным на улице, возьми его и, как знает твое преподобие, отыщи потерявшего и отдай ему его, чтобы человек тот не скорбел неутешно об этом”. Учитель, подивившись правдолюбивому нраву вдовицы и благословив ее, отпустил. И когда он после того говорил поучение в церкви, то, окончив поучение, возгласил: “Если кто потерял деньги, пусть станет посредине и скажет о количестве потерянного имущества и приметы кошелька и день, когда потерял оный, и возьмет свое”. Тогда предстал потерявший деньги и сказал учителю и день, и количество потерянного и приметы кошелька. “Вот тебе твое имение, о юноша, – сказал учитель, – а убогую эту вдову, как хочешь, утешь, ибо она избавила тебя от большой скорби, какую ты имел”. Тот, вынув с радостью сто златниц, дал ей. Насколько более заслуживает похвалы эта вдова против той, которая похваляется в Евангелии за две лепты, вверженные ею в дар Богу? Та явила свое боголюбивое настроение в принадлежавшем ей и в малом, а эта в чужом и значительном имуществе проявила свою правдивость и человеколюбие.

Мог бы я поведать вам и другие некоторые подобные достопамятные исправления богоугодного учения того мужа; но чтобы не наскучить вам продолжительностью этого писания, добровольно оставляю их и обращаюсь к концу пятилетнего учения его. Итак, половина жителей города получила чрез него превосходное и богоугодное исправление; другая же половина продолжала не только не слушаться его и сопротивляться его божественному учению, но и враждовали против него, досаждали ему, бесчестили и наветовали так, что намазывали человеческим калом перила, на которые он, обыкновенно, опирался руками, когда стоял и изливал народу струи учения. Он же, подражая кротости и долготерпению Спасителя ко всем, терпел все мужественно, сильно желая исправления многих. Почему он и самых находящихся на церковных властях, но живущих не по-апостольски и о пастве Спасителя Христа не пекущихся, как бы следовало, – и их он не похвалял, а небоязненно обличал их согрешения и часто говорил: “Если бы мы жили согласно с Евангелием Христа Спасителя, то всячески все неверующие народы обратились бы ко Господу, видя нашу равноангельную жизнь, и это много послужило бы нам во спасение и к наслаждению вечных благ. Теперь же, живя вопреки евангельским заповедям и ни себя не исправляя, ни других не заботясь руководить ко благочестию, – что другое услышим от праведного Судии, как только не это: Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко затворяете Царствие Небесное пред человеки: вы бо не входите, ни входящих оставляете внити” (Мф. 23:14. – Здесь и далее примечание переводчика. – Е. С.). Говоря это без стеснения и еще более жестокими словами осуждая самого пользующегося у них особым почитанием папу и находящихся при нем кардиналов и прочий их причт, он подал этим повод к большей к нему ненависти и вражде со стороны тех, которые с самого начала возненавидели его святое учение; они называли его еретиком и хульником и льстецом, как отверзшего уста свои против святейшего их папы и всей римской Церкви. Слух об этом достиг до Рима и сильно смутил папу и состоящий при нем клир, так что они послали ему соборное запрещение учить людей Божиих, поступив в данном случае подобно тем, которые в «Деяниях Святых Апостолов» говорят: но да не более прострется в людех, прещением да запретим има, ктому не глаголати о имени сем ни единому от человек (Деян. 4:17). Согласившись таким образом и сделав ему такое запрещение, они в соборном своем писании прибавили, что если он не перестанет, то будет ими проклят, как еретик. Он же не только не послушался такого беззаконного совета, но еще боле разжегся божественною ревностью и соборное их послание назвал неправедным и небогоугодным, как запрещающее ему учить в церкви верующих. Поэтому он еще более стал обличать их беззакония, ибо, как я не без основания догадываюсь, он решил про себя и умереть за благочестие и за славу Божию, если бы это потребовалось. Ибо в ком возгорится огонь ревности по Боге, того он заставляет презирать не только имения и приобретения, но и самую жизнь. Свидетельствует о сем Сам Господь, говоря: желанием возжелех cию пасху ясти с вами (Лк. 22:15), и это Он сказал потому, что желал, как человек, принять смерть во славу Бога Отца Своего, ради спасений людей. И сам теплейший рачитель и ревнитель Xристов, Павел, говорит: Желание имый разрешитися и со Христом быти; и опять: Мне бо еже жити Христос, и еже умрети, приобретение есть (Флп. 1:23–21). Когда же приверженцы папы не переставали грозить ему и всяким способом отвлекать его от проповеднической кафедры, а он с своей стороны продолжал не подчиняться им, не переставая обличать их неправды, то они решили умертвить его, что и исполнили следующим образом: избрав некоего генерала монашеского ордена, именем Иоакима, весьма преданного им, послали его, уполномочив властью папы, лишить его игуменства и, исследовав о нем, предать его смерти чрез сожжение, как непокорного и досадителя и клевещущего на апостольскую римскую Церковь. Этот Иоаким, прибыв во Флоренцию и показав высшему начальству города грамоты папы, представил Иеронима суду и подверг его мучительным пыткам. Когда тот дерзновенно отвечал на все лукавства неправедного того следователя, так что судия не мог признать его виновным, то предстали против преподобного того и неповинного учителя города их, ложные свидетели из числа беззаконников, не покорившихся его учению, высказывая против него тяжкие несправедливые обвинения. На основании этих обвинений неправедные те судьи осудили его и еще двух священных мужей, его соучастников, двоякою казнью: повесить на древе, а потом разжечь под ними огонь и сжечь их.

Таков был конец жития преподобных тех трех иноков и такое получили они воздаяние за подвиг о благочестии от недостойнейшего их папы Александра; ибо тогда был папою Александр, родом из Испании, который всякими неправдами и злобою превзошел всех законопреступников. Я же настолько отстою далеко от согласия с неправедными теми судьями, что с радостью причислил бы замученных ими страдальцев к древним защитникам благочестия, если бы они не были верою латиняне; ибо ту же горячую ревность, какую имели древние к славе Спасителя Христа и к спасению и исправлению верных, видел я и в тех преподобных иноках, – не от другого слышал, но сам видел их и часто бывал на их поучениях, причем я видел в них не только подобную древним ревность за благочестие, но и ту же премудрость, тот же разум и то же искусство в боговдохновенных и внешних писаниях, в особенности же отличался этим Иероним, который по два часа, а иногда и более, стоя на учительской кафедре, обильно изливал струи учения, – не из книги почерпая доказательства этих слов, но из сокровищницы своей великой памяти, в которой хранился всякий богомудрый разум святых писаний.

Пишу это не для того, чтобы показать, что латинская вера чиста, совершенна и во всем правильна, – да не будет во мне такого безумия! – но чтобы показать православным, что и неправильно мудрствующие латиняне имеют попечение и тщание о спасительных евангельских заповедях и ревность по вере во Христа Бога, хотя и не в совершенном разуме, как говорит божественный апостол Павел о непокорных иудеях: свидетельствую бо им, яко ревность Божию имут, но не по совершенному разуму (Рим. 10:2). Так и латиняне, хотя и во многом соблазнились и изобрели чуждые некоторые и странные учения, прельстившись присущею им большою ученостью в эллинских науках, но не окончательно отпали от веры, надежды и любви ко Христу Богу, и потому посвятившие себя из них монашеской жизни, прилежно устраивают свое пребывание по святым Его заповедям, так что их единомыслию, братолюбию, нестяжательности, безмолвию, беспопечительности (о житейском) и заботливости о спасении многих следует и нам подражать, чтобы не оказаться нам хуже их»[434].