Прежде чем излагать последние дни фра Джироламо, следует сделать небольшое предуведомление: источники для этого рассказа крайне ненадежны и противоречивы. Некоторые причастные к процессу люди, не стесняясь, заявляли (по свидетельству Нарди), что для блага государства в процессе Савонаролы «кое-что было выброшено и кое-что добавлено». Рукописный экземпляр допросов был позже сожжен, но те, кому посчастливилось с ним ознакомиться, делали выписки или запоминали, после чего делились информацией в своих письмах и мемуарах. Кроме того, существуют две редакции печатного издания процесса, разнящиеся один от другого. Первое издание утверждало, что процесс ведется по поручению святого Апостолического Престола, то есть с подачи папы; второе опустило упоминание об этом указании, возложив все позорные лавры судилища на блистательных членов флорентийской Синьории. Цель двоякая: либо восславить себя, показав независимость от Рима, либо, напротив, выгородить папу (к последней версии склоняется П. Виллари, полагая, что второе издание должно было заменить первое, подлежавшее изъятию). Кроме того, еще один важный момент: Савонароле зачитывали протокол процесса, и также неизвестно, подписал ли он именно то, что ему зачитывали. В общем, все это делает мало чести всем тем, кто шил это дело столь откровенно белыми нитками, и весьма осложняет работу исследователей. Теперь посмотрим, какая картина у нас вырисовывается.

Первым делом Синьория постановила: монахов папе не передавать и разобраться с ними самим. Ввиду остроты момента были избраны новые составы «Десяти» и «Восьми Балии», поскольку прежние были дружны Савонароле; чтобы создать видимость демократии, пока обоим составам разрешили заседать совместно до истечения полномочий предыдущего состава. Фактически эти органы были просто парализованы. 11 апреля была сформирована чрезвычайная комиссия из семнадцати человек для осуществления допросов и пыток.

Изданный печатно процесс позволяет привести полный состав этого беззаконного суда – возможно, этот список публикуется здесь впервые с 1498 года. В заголовке указано, что выбраны мужи из солидных и честных граждан и уполномочены Синьорией, после чего следовала назидательная фраза на латыни: «Sic transit gloria mundi» – «Так проходит слава мира». Далее – список. От гонфалоньеров (предводителей шестнадцати городских округов) – два человека: Карло ди Даниэло Каниджани и Джованни ди мессер Джаноццо Манетти. Из числа двенадцати «добрых людей» – два человека: Джованни ди Антонио Каначчи и Бальдассари ди Бернардо Брунетти. Из состава «Десяти свободы и мира» нового созыва – два человека: Пьеро ди Даниэло делли Альберти и Бенедетто ди Танаи ди Нерли. Из состава «Восьми» нового созыва: Доффо д'Аньоло Спини (лидер «гуляк»). Прочие – Томмазо ди Бернардо Антинори, Франческо ди Лука ди мессер Мазо делли Альбицци, Джулиано ди Джакобо Мадзинги, Пьеро ди Бертольдо Корсини, Браччо ди мессер Доменико Мартелли, Лоренцо ди Маттео Морелли, Антонио ди Джакопо ди Паньозо Ридольфи, Андреа ди Джованни Лариони и Альфонсо ди Филиппо Строцци. Обратим внимание: в списке 16 человек, один из судей, видя, как беззаконно ведется дело, заявил, что не желает «участвовать в человекоубийстве». Отмечено, что все перечисленные – флорентийские граждане, осуществляли допрос в присутствии мессера Симона Ручеллаи и мессера Томмазо Арнольди, флорентийских каноников, по приказу и поручению Его Святейшества папы. Из них Спини, Мадзинги, Альберти – лютые враги Савонаролы. Резонно предположить, что и бόльшая часть прочих тоже попала в список не просто так.

Первый допрос помечен 11 апреля. Стоит обратить внимание, что при нем присутствовали отмеченные выше каноники, «командированные папой», но в XV веке были совершенно не те скорости и средства сообщения, чтобы папа мог получить известие об аресте монахов и отправить разрешение всего за два дня, то есть очевиден один из примеров неумелой подтасовки фактов. Однако Флоренции настолько не терпелось покончить с Савонаролой, что допросы и пытки начались сразу после ареста. Обратим внимание, что пытки духовного лица начались явно до получения разрешения от папы, настолько Синьория была уверена в своей правоте и в поддержке Александра VI, в противном случае все члены судилища могли заработать отлучение за пытки клирика без санкции понтифика. Во дворце-замке Барджелло Савонаролу подняли на дыбу. Несмотря на то что Савонарола был довольно слаб физически, даже с нее он отстаивал правоту своего учения. Полученные от него собственноручные показания, требуемые по протоколу, сожгли «за неудобством». В общем, с первого раза уличить и обвинить монаха не получилось… и тогда местному юристу Чекконе приписывают по этому случаю слова о том, что, где нет вины, ее надо создать. Кроме того, дыбу и иные формы убеждения никто не отменял. Савонаролу пытали в течение месяца, причем, по одному из свидетельств, в один из дней его 14 раз подвешивали над горящими углями.

Почитателям монаха сложно признать, что он начал уступать боли. Но, скорее всего, так и было. А может, и не так… Автор не в силах показать, соответствовало ли то, что говорил фра Джироламо на допросах, тому, что записывали канцеляристы, равно как и то, зачитывали ли ему именно то, что он должен был удостоверить. А фантазировать нет права. По официальным бумагам, он отрекся от своего пророческого дара, хотя и ранее, как помнит читатель, на нем особо не настаивал, предпочитая, чтобы народ сам сделал такой вывод из его слов. Впрочем, раз от раза он менял свои показания по этому вопросу, то вновь принимая на себя пророческий дар, то отказываясь от него, то говоря, что Бог его у него теперь отнял. Но в том, что Церковь должна быть наказана и обновлена, он был упорен. При этом признал то, чего боялся папа: что он ратовал за Собор, который низложил бы папу и многих прелатов. Здесь – очередное противоречие. Если фра действительно отрекся от пророческого дара, как он мог отстаивать положения о наказании и очищении Церкви, если они явились плодом именно пророческих озарений? Возникает подозрение, что сведения об этом отречении не истинны. Более того, именно это «подводило» фра под казнь как лжепророка. Обратим также внимание, что ему не инкриминировали, например, кровопролитие в Сан-Марко, которого вполне хватило бы для хорошего обвинения, но вот для казни – вопрос. Нет, «били», что называется, наверняка. Обвинения в стремлении к папской тиаре или тирании Савонарола поначалу с негодованием отверг, но пытки заставили его признать абсурдное обвинение, и он показал, что, будучи обуян гордыней, всегда стремился стать римским папой (это, естественно, отрицает Ченти, но утверждает Херманн). Шли дни за днями, особого толка, несмотря на изощренное крючкотворство Чекконе, не выходило.

Папа был недоволен вялостью процесса, но Синьория в послании к нему была вынуждена расписаться в своем бессилии: «Мы имели дело с человеком, чрезвычайно выносливым физически и мудрым; укрепясь духом против мучений, он затемнял истину тысячью уловок и, кажется, решил, притворяясь святым, приобрести вечную славу у потомства, претерпеть темницу и смерть. Постоянные настойчивые допросы его, в течение многих дней и под пытками, дали лишь кое-какие результаты, но разоблачать их мы не желаем пока, в ожидании, что нам откроются наиболее сокровенные тайники души его»[403].

19 апреля Савонарола подписал следственное дело в присутствии восьми свидетелей (из них шестеро – его монахи из Сан-Марко). Правда это или предание – сказать сложно, но якобы на вопрос следователей, истинно ли то, что он подписал, фра ответил: «Что я писал – то истинно». Если даже это и легенда, не на пустом же месте она возникла, таким хотели видеть Савонаролу потомки…

Протоколы были немедленно опубликованы, потом, видимо практически сразу, изъяты и перепечатаны (мы об этом упоминали). Сразу же, в первой половине 20-х чисел апреля, был начат второй процесс (документы заверены Савонаролой 25 апреля без свидетелей), но его результаты настолько не удовлетворили Синьорию, что было спешно решено опираться на данные первого процесса. «Дело» было зачитано перед народом в зале Великого совета вопреки законам не в присутствии обвиняемого, да еще и не целиком, а в выдержках.

Савонарола получает передышку[404] и, заключенный в башню дворца Синьории (издевательски прозванной горожанами «Гостиничкой»), отдается созданию своих последних сочинений – наставления надсмотрщику к доброй жизни и двух толкований на псалмы, 50 и 30[405].

Выбор 50-го псалма («Помилуй меня, Боже») не случаен – это псалом покаяния, сочиненный царем Давидом и широко употребляемый в Церкви, в том числе в заупокойных богослужениях. Савонарола знал, что его ждет, и готовился к Великому переходу. Тем же настроением обусловлен выбор 30-го псалма – «На Тебя, Господи, уповаю», этим все сказано. Дописать свои размышления об этом псалме Савонароле было уже не суждено… Некто А. К. так зарифмовал фрагмент толкования 50-го псалма:

Полный перевод этих текстов осуществлен В. Гайдуком и занимает (с обширными примечаниями) 79 страниц современного печатного текста.

8 мая произведение на 50-й псалом было готово, вот фрагменты: «Несчастный я, покинутый всеми, оскорбивший небо и землю. Куда мне идти? К кому обратиться? Где найти избавление? Кто проявит милосердие ко мне? Не смею поднять глаз к небу, ибо против неба я тяжко согрешил. На земле не найти мне прибежища, ибо на земле я был предметом соблазна. Что делать мне? Впасть в отчаяние? Да не будет этого никогда. Бог милосерд, Спаситель мой милостив. Только Бог даст мне прибежище. Он не презрит творение Свое, не изгонит подобие Свое. В печали и скорби предстою пред лицем Твоим, Всемилостивый Боже…

“Бездна бездну призывает”. Бездна моей нищеты призывает бездну милосердия Твоего, бездна греха призывает бездну благодати Твоей. Но бездна милосердия больше бездны нищеты. Да наполнится бездна бездной, и наполнится бездна нищеты бездной милосердия Твоего. “Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей”…

Очисти мое сердце, ибо после того, как уничтожено будет всякое беззаконие и омыта всякая нечистота, стану я незапятнан, как чистая доска, на коей перст Божий сможет начертать закон любви, несовместимой со всяким грехом… Омой меня водою слез моих…

Я страшился людей больше, чем Тебя, ибо был слеп и любил слепоту, ибо не видел Тебя и не почитал Тебя. У меня было только лишь плотское зрение, а посему и видел я только людей, которые суть из плоти, и я трепетал перед ними… Ты сказал: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас”. Вот я прихожу к Тебе, обремененный грехами, день и ночь труждающийся в воздыханиях сердца моего. Утешь меня, Господи, – ведь Ты праведен в словах Твоих и одерживаешь победу, когда судят Тебя, потому что многие уже говорят: “Нет ему спасения в Боге”, “Бог оставил его”… Ты дашь мне внять еще раз тому, что услышал добрый разбойник: “Ныне же будешь со Мною в раю”…

Господи, не отвергни меня от лица Твоего, именно от меня, денно и нощно обливающегося слезами и молящегося перед лицом Твоим. Не прошу Тебя избавить меня от притеснения демона телесного, но молю Тебя – освободи душу мою от внутреннего могущества его. Не посрами же меня, Благой Иисусе, ибо на Тебя только уповаю и нет для меня спасения, как только в Тебе, Господи, ведь все прочие оставили меня, братья и дети мои отвернулись от меня, и утроба моя возненавидела меня. Кроме Тебя, у меня не осталось никого, кто бы помог мне. Так “не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отними от меня”…

Именно благодаря Твоему невыразимому благочестию дерзаю приблизиться к Тебе с верой и испросить радость спасения Твоего. И когда сын у отца попросит рыбы, разве тот подаст ему змею? Или когда попросит яйца, разве подаст ему скорпиона? Или “когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень?” Итак, если даже плотские отцы, будучи злы и грешны, умеют давать своим детям доставленные Тобою благие дары, то тем более Ты, Отче Небесный, добрый по сути своей, дашь Духа Святого просящим у Него. Вот сын Твой, возвратившись к Тебе из дальней страны, удрученный и раскаивающийся, просит дать ему рыбу веры Твоей. И в самом деле, как рыба прячется под водой, так и вера из числа таких вещей, которые незримы. И вот он просит дать ему веру истинную, чтобы возрадоваться в Спасителе. Неужели ты подашь ему змею? Разве подашь яд неверия, идущий от демона, ветхозаветного коварного змея? Прошу Тебя, Господи, подай мне яйцо надежды, ибо, как в нем зарождается цыпленок, так и в надежде Ты даешь мне возможность прозреть спасение Твое. Как в надежде возникает прозрение, так и в яйце зарождается жизнь. Прошу Тебя, подай мне это яйцо надежды, чтобы отныне душа моя была спасена в юдоли слез и возрадовалась в Спасителе. Ужели Ты подашь мне скорпиона отчаяния, чтобы и я, подобно скорпиону, хранящему яд в жале своем и ласкающему жалом себя самого, пребывал в грехе и был пособником удовольствий мира сего до конца дней моих? Кроме того, прошу, Господи, любви Христовой, которой Ты причащаешь нас, словно хлебом, дабы отныне мог я вкусить от спасения Твоего. Ужели подашь мне вместо хлеба камень, то есть черствое сердце? Конечно нет. Зачем же робеть мне, прося и вымаливая у Тебя, Господи, великие дары, коль скоро Ты сам ободряешь меня и призываешь проситься и стучаться настойчиво в дом Твой? О чем же более приятном Тебе и более животворном для меня могу я просить, как не о том, чтобы Ты возвратил мне радость спасения Твоего? <..>

Но насколько велика хрупкость моя, настолько “духом владычественным утверди меня”, дабы никаким искушением не был я отделен от Христа, никакой угрозой не был удален от Тебя, никаким мучением не был сломлен – ибо моей добродетели недостаточно, чтобы воевать и победить ветхозаветного змея… Не медли, Господи, ибо близок я к смерти… Избавь меня, Господи, как избавил Ты Ноя от вод потопа. Избавь меня, как избавил Лота от пожара Содомы. Избавь меня, как избавил Ты сынов Израилевых от бездны Чермного[407] моря. Избавь меня, как избавил Ты Иону от чрева рыбы. Избавь меня, как избавил Ты трех отроков от горящей печи. Избавь меня, как избавил Ты Петра от стихии морской. Избавь меня, как избавил Ты Павла от пучины волн[408]. Избавь меня, как избавил Ты бесчисленное множество грешников от объятий смерти и врат ада, “и язык мой восхвалит правду Твою”, то есть воспоет ее благодаря Твоей правде, какую испытаю я по благости Твоей…

Господи Боже, как сегодня мала Церковь! Весь мир на краю пропасти, ибо неверные гораздо многочисленнее, чем христиане. Но и среди христиан где те, которые, оставив земные имения, заняты размышлением о славе Господней? Немного таких найдешь Ты среди множества тех, чей конец – погибель, чей бог – чрево и чья слава – в сраме, ибо они мыслят о земном… Наполняется ад, день ото дня приходит в запустение Церковь…

Когда облагодетельствуешь по благоволению Твоему Сион, тогда благоугодны будут Тебе жертвы правды, ибо народ Твой начнет жить праведно, соблюдать заповеди Твои и творить справедливость. Тогда снизойдет на него благодать Твоя. Тогда благоугодны будут Тебе возношения и всессожжения, ибо священнослужители, оставив земные имения, получат расположение духа к более совершенной жизни, и на их головы снизойдет благовоние благословения Твоего. Тогда благоугодны будут Тебе возношения и всесожжения, творимые монахами, которые, презрев тело и оставив равнодушие, будут поглощены без остатка пламенем Божественной любви. Тогда епископы и проповедники возложат на алтарь Твой тельцов, ибо, совершенны во всех добродетелях и исполнены Духа Святого, не колеблясь отдадут жизнь за агнцев своих. И что иное алтарь Твой, как не крест Твой, милостивый Иисусе, на котором Ты был принесен в жертву? И что иное значит телец сластолюбивый, как не плоть нашу? И тогда возложат на алтарь Твой тельцов, когда они во имя Твое предадут тела свои кресту, то есть муке и смерти. Тогда Церковь вновь расцветет и расширит свои пределы. Тогда хвала Твоя разнесется до рубежей земли. Тогда радость и веселие наполнят землю. Тогда “восторжествуют святые во славе, возрадуются на ложах своих” и будут ждать нас “на земле живых”.

Молю тебя, Господи, ныне соверши во мне то, что должно исполниться: помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, да буду благоугоден тебе как жертвоприношение правды, как возношение святости, как всесожжение монашеской жизни, как жертва заклания на кресте Твоем, по достоинству которого да будет дано мне перейти из этой юдоли плача во славу, которую Ты приготовил любящим Тебя. Аминь»[409].

30-й псалом словно дает возможность Савонароле вновь обрести свой талант духовидца. Это – аллегория противостояния Скорби (или Печали) и Надежды. «Печаль меня осаждает: окружила меня огромным и могучим войском, взяла в плен мое сердце; голося и бряцая оружием, не снимает осады с меня ни днем, ни ночью. Мои друзья воюют в ее рядах и стали врагами мне. Все, что я вижу, и все, что я слышу, пребывает под знаменами печали. Память о друзьях огорчает меня. Память о детях (духовных. – Е. С.) расстраивает меня. Мысль о монастыре и келье моей причиняет мне боль, размышление об ученых занятиях моих вызывает у меня страдание, думы о грехах моих тяжко сокрушают меня. Как больному в лихорадке, которому все сладкое представляется горьким, так и мне – все представляется сплошной болью и печалью. Эта печаль тяжким грузом давит на сердце мое. Это яд аспидный, чума смертоносная, возроптавшая против Бога. Она беспрерывно богохульствует и подталкивает к отчаянию. Увы мне, несчастному! Кто освободит меня от святотатственных рук? Если все, что я вижу, и все, что я слышу, пребывает под знаменем этим и ведет войну против меня, кто будет мне покровитель? Кто придет мне на помощь? Куда мне идти? Как мне спастись? Однако мне хорошо известно, что делать. Обращусь я к силам невидимым и вместе с ними встану лицом к лицу с силами видимыми. Но кто же встанет во главе этого священного и грозного войска? Надежда, руководящая силой невидимой. Да, говорю я, надежда выступит против печали и одолеет ее…

Я могу быть постыжен во времени, но не в вечности… Смерть приближается и уже расставила свои сети повсюду. Не медли, Господи, ибо я уже получил предупреждение ее»[410].

Это толкование примечательно тем, что в нем в уста Скорби Савонарола вложил свой вопль богооставленности, показывающий нам не узколобого фанатика, которого не пробирает даже близкий страх казни, но реально мыслящего человека, не успокаиваемого теодицеей (богооправданием):

«(Скорбь) приблизилась и проговорила: “Где посулы надежды твоей? Где утешение? Где избавление? Помогли твои слезы? И молитвы твои – что принесли они тебе с неба? Ты вопил, но никто тебе не ответил. Ты рыдал, но кто проявил милосердие к тебе? Ты взывал к твоему Богу, но Он тебе не ответил. Ты просил и заклинал Его, но Он не дал тебе услышать ни голоса, ни звука. Ты призывал всех святых, но никто из них даже не взглянул на тебя. Вот и все, что дали тебе слова надежды. Ты трудился, но остался с пустыми руками. Ужели мнишь ты, будто Бог взирает на происходящее на земле? “Облака – завеса Его, так что Он не видит, а ходит только по небесному кругу”… Разве ты не понимаешь, что все это – человеческий вымысел? Ведь это ясно хотя бы потому, что если бы Бог на самом деле стал человеком и дал распять себя ради людей, то в таком случае столь великое милосердие не смогло бы отказать в утешении доведенному до предельного страдания человеку, слезно взывающему к Нему о помощи. Если говорят правду, будто по бесконечной доброте Своей сошел Он с небес на землю, чтобы претерпеть крестную смерть, то как Он может не сойти к несчастным людям сейчас же, дабы утешить их? Ведь на сей раз это, конечно же, было бы легче, чем тогда, да к тому же и благочестие могло бы побудить Его поспешить на помощь. Кстати, отчего это Ангелы и святые, раз уж они такие добрые, не спешат к тебе с утешениями? Ты только представь, сколь многие люди, будь у них такая возможность, бросились бы к тебе на помощь, поддержали бы тебя и словом, и делом и по мере сил своих дали бы утешение тебе! Сколь многие изъявили бы готовность избавить тебя от всяких притеснений. Почему же не сотворят этого для тебя блаженные небожители, которых почитают гораздо выше обычных людей? Поверь мне, всем управляет случай, не существует ничего иного, кроме того, что мы видим. И дух наш развеется как дым. Разве кто-нибудь возвратился из царства мертвых и рассказал нам о том, что принято именовать будущностью души после смерти? Все это – беспочвенные пересуды. Очнись же и обратись за помощью к людям, чтобы по выходе из тюрьмы ты смог жить без вечных страданий, на которые тебя обрекает обман твоей пресловутой надежды»[411].

Потом, конечно, появляется Надежда, говорящая, что Скорбь «болтала, как дурная девка», и преподает утешение – ожидаемое, пресное и потому не особо интересное. Вообще этот момент объединяет это произведение с «Утешением философией» Боэция, также написанным перед казнью. Там персонификация Философии, возникая перед страждущим узником, спокойно и разумно разбивает все его сентенции отчаяния. Есть и текстуальные параллели: например, у фра Джироламо: «Для Тебя, в вечности сущего, времена коротки, ибо вечность охватывает одновременно самое себя и опережает в бесконечности все времена». У Боэция: «Вечность есть совершенное обладание сразу всей полнотой бесконечной жизни»[412] (V, 6).

Но это только начало, следующая обличительная речь Скорби полна исторических примеров, затрагивает грех Адама, осуждение некрещеных младенцев и т. п., основная мысль – что у Бога правосудие превыше милосердия. Приведем только самый конец: «Из глаз твоих катятся слезы, сердце твое постоянно взывает о милосердии, а ты все еще не получил его. Многие молитвы любящих тебя не были услышаны. Отчего это? Разумеется, оттого, что ты входишь в число сосудов суда нелицеприятного. Твоя надежда заставила тебя трудиться впустую. Лучше последуй моему совету. Небо тебя отвергает, земля не принимает тебя. Кто в силах вынести столь великий срам? Не лучше ли тебе умереть, чем так жить? Выбери смерть, и если некому причинить смерть тебе, тогда убей себя сам»[413]. В третий раз Скорбь, явившись, обвинила Савонаролу в неблагодарности к Богу за все Его милости к нему. Это было бы весьма любопытное произведение, стоящее наравне с книгой Боэция, если бы фра было отпущено время дописать его…

А процесс шел своим чередом. Параллельно производились допросы Доменика, Сильвестра и иных, причастных к делу. Первый выказал полную крепость тела и духа, не отрекшись от учителя и не оговорив его. Показания его сохранились, что замечательно, в двух редакциях – подлинной и «приглаженной» Синьорией. Сильвестр, напротив, наговорил то, что от него ожидали или требовали, и еще сверх того, что его, впрочем, не спасло. Прочие согласованно показывали, что Савонарола невинен, но потом столь же согласованно изменили свое мнение, обвиняя наставника в том, что он совратил их с пути истинного. Такая перемена позиции неудивительна, если учесть свидетельство очевидца, Ландуччи, который записал, как 27 апреля с 10 часов утра до самого вечера из Барджелло доносились крики пытаемых. Их собратья из чувства самосохранения 21 апреля послали покаянное письмо папе, в котором писали о коварстве и лживости фра Джироламо. «Не только мы, но и люди более нас прозорливые были обмануты коварством фра Джироламо. Высота его учения, непорочность жизни, святость нравов, притворное благочестие, результаты, достигнутые им при искоренении в городе дурных обычаев, лихоимства и всякого рода пороков, масса событий, совершенно неожиданно подтверждавших его предсказания, были таковы, что, если бы сам он не отрекся, сказав, что слова его идут не от Бога, мы никак не могли бы не верить ему. Вера наша в него была так крепка, что мы все готовы были войти в огонь в подтверждение истинности его учения… Да удовольствуется Ваше Святейшество тем, что в Ваших руках будет главный виновник и причина всех заблуждений, фра Джироламо Савонарола. Пусть он понесет достойное наказание, если только можно подыскать таковое за столь великое преступление. Мы же, заблуждшиеся овечки, возвращаемся к нашему истинному пастырю»[414]. При этом «овечки» просили не только о снятии отлучения, но и о сохранении своей самостийности, чтобы папа не причислял их в Римо-Тосканскую конгрегацию, то есть фактически борясь за дело того, кого они столь рьяно теперь осуждали.

19 апреля были вынесены приговоры всем «мелким» участникам дела: кого приговорили к изгнанию, кого – к штрафу. Сложная переписка с папой увенчалась тем, что Александр, уверившись в твердом решении нового состава Синьории казнить трех монахов, перестал требовать их выдачи и 11 мая послал апостолических комиссаров – генерала ордена доминиканцев Джоакино Торриано (Турриано) и доктора прав Франческо Ромолино, викарного епископа Лериды – для новых допросов. Епископ Паганотти, доминиканец и друг Савонаролы, должен был по папскому велению расстричь фра Джироламо и передать его для казни светской власти. В том, что Савонароле не жить, все участники этого дьявольского процесса были убеждены заранее. В испанце Ромолино (Ремолинесе), своем соотечественнике, папа был уверен. Уже въезжая во Флоренцию, тот заявил: «Монах должен умереть, будь он даже вторым Иоанном Крестителем!» (заявление выглядело тем богохульнее и похабнее, что недалек был праздник этого святого, являвшегося покровителем Флоренции, даже чеканившей с его изображением свои золотые флорины). Позднее, отказывая фра Доменико в помиловании, испанец сказал: «Одним грязным монахом больше или меньше – какая, собственно, разница»[415]. Ему недурно заплатили за его работу: флорентийцы первым делом прислали ему девочку, также сохранился отчет о том, сколько серебра, преподнесенного ему в дар, он вывез из Флоренции, а позже папа сделает его кардиналом.

Торриано оказался в прескверном положении: он должен был фактически осудить членов своего ордена, но противиться воле папы не осмелился. Возможно, это была проверка его лояльности. Говорят (о Боже, опять это вечное «говорят»!), что после казни собрата генерал перестал смеяться… Зато известно точно, что генерала чуть не убили в Ферраре, когда он прибыл туда после процесса. Но, опять же, все это после… Обвинения, предъявленные Савонароле папскими посланцами, были сугубо «церковными»: непослушание, нарушение тайны исповеди, сопротивление воле папы, требование созыва Собора, отрицание пресуществления Святых Даров и даже утверждение, что папа не крещен и потому – не христианин. Последнее мнение вообще было широко распространено среди недоброжелателей папы-испанца: злые языки утверждали, что он происходит из семейства выкрестов-марранов (кардинал делла Ровере в ссоре открыто так и назвал тогда еще кардинала Родриго Борджиа), что, кстати, не исключено, и тайно исповедует веру предков, то есть иудаизм.

Ромолино знает свое дело. Комиссары прибыли 19 мая, начался третий процесс, судьями на котором от Флоренции выступили два гонфалоньера – Паоло Бенини и Бьяджо ди Джованни, от 12 «добрых мужей» – Джованни Каначчи, от «Десяти» – Пьеро делли Альберти, от «Восьми» – Франческо Пуччи. Фра Бенедетто, ученик Савонаролы, позже выписал из бумаг Чекконе: «Его раздевают. Выслушайте же меня. Господи, Ты меня уловил! Становится на колена. Каюсь, что я отрекся от Христа. Я сказал ложь. Господа флорентийцы, я отрицался от Него из боязни мучений. Будьте мне свидетелями. Если я должен страдать, то хочу страдать, по крайней мере, за правду. Все, что я говорил, я имел от Бога. Боже, Ты наказываешь меня за то, что я отрекся от Тебя[416]. Я заслуживаю этого. Я отрекся от Тебя, я отрекся от Тебя, я отрекся от Тебя[417], из боязни мук, из боязни мук. Коленопреклоненный, он показывает свою левую руку, почти разбитую. – Иисусе, помоги мне. На этот раз Ты уловил меня»[418].

Англичанин Милман приводит в своей работе о Савонароле фрагмент протокола его допроса Торриано и Ромолино из манускрипта библиотеки Мальябекки; характерно, что местами он совпадает со свидетельством фра Бенедетто. У Савонаролы выпытывают, с какими кардиналами он поддерживает связь, и задают прочие вопросы, обозначенные ранее; поскольку он перестает отвечать, Ромолино приказывает раздеть и бичевать его: «Он падает на колени и восклицает: “Боже, Ты поймал меня! Я признаю, что отрекся от Христа, что говорил ложь. Флорентийская Синьория, будь мне свидетельницей, что я отрекся от Него из страха пыток; если я должен пострадать, пусть я пострадаю за истину. Все, что я говорил, я получал от Бога. Боже, даруй мне покаяние за то, что я отрекся от Тебя из страха пыток”. Тем временем его раздели. Он упал на колени, показал свои искалеченные пыткой руки и продолжил таким образом: “О Боже, я трижды отрекся от Тебя из страха пытки”. Будучи подвешен, он сказал: “Иисусе, помоги мне, Ты поймал меня”. Когда его подвесили на веревке, они спросили его: “Почему ты так сказал?” – “Была на то веская причина. Не раздирайте так меня! Я скажу правду, истинно, истинно”. – “Почему ты сейчас отрекся [от показаний]?” – “Потому что я сумасшедший”. Будучи спущен, он сказал: “Когда я вижу орудия пыток, я теряю рассудок; когда я в камере в присутствии нескольких [ведущих себя] тихо человек, я говорю лучше”»[419] (подробные и большие выписки из протоколов допросов Савонаролы привел в своей капитальной работе Герберт Лукас; материал, несомненно, интереснейший и уникальный, но слишком большой для размещения здесь, поэтому мы помещаем сделанный нами перевод в приложение).

Здесь есть момент, который Савонарола, пожалуй, мог бы исспользовать себе во благо, как это позже блестяще сделает Кампанелла: объявив себя сумасшедшим, он не подлежал бы суду и казни, ведь в состоянии помешательства человек не может исповедаться и облегчить свою душу, таким образом, убивая его, Церковь отправила бы его душу прямиком в ад, что никак не входило в ее пастырские задачи. К сожалению, фра Джироламо не стал придерживаться этой линии (не догадался? И подсказать было некому).

Под новыми пытками, охарактеризованными очевидцем как жесточайшие, Савонарола признает некоторые свои заблуждения и вины, дважды подписывает свои показания. И уже 22 мая выносится приговор. По лишению священного сана Савонарола и Сильвестро должны быть повешены, а тела их сожжены; Доменико, как не раскаявшийся и вину не признавший, приговаривался к сожжению заживо. 23 мая, в день казни, эмиссары письменно докладывали папе Александру: «Мы допросили трех монахов, одного за другим, и узнали, что все они впали в [такие] заблуждения, что более великих невозможно и представить. Прежде всего, брат Иероним признался, что уже 14 лет не совершал искреннего исповедания своих грехов и тем не менее продолжал служить мессу. Более того, он заявил, что принял меры к тому, чтобы фра Сильвестро и многие другие братья этого ордена выслушивали исповедь и затем сообщали ему то, что слышали, так что он впоследствии, публично с кафедры и в частных разговорах, яростно обличал грехи, ставшие ему таким образом известными. Все это он якобы узнавал через божественное откровение. Более того, он виновен в преступлениях столь тяжких, что нельзя сейчас это и обнародовать. Он признался, что являлся причиной соблазна бунта для горожан, недостатка провизии и, как следствие, смерти многих бедняков и бойни многих людей высшего ранга. Он также признался, что поносил таинства Церкви… Он также признался, что письмами и посланиями склонял многих христианских правителей к расколу с твоим Святейшеством. Более того, до такой бездны порочности дошел этот монах, или, скорее, нечестивое чудовище, что действовал [так], что вся его внешняя добродетель была лишь притворством и плащом для амбиций и его желаний достичь всемирной славы. Он имел обыкновение, повернувшись к распятию, говорить нашему Господу: “Если я лгу, Ты лжешь”. Одним словом, таково огромное количество его преступлений, что и рука дрожит их описать, и разум – думать о них… Что касается фра Доменико, то он имел дерзость говорить с кафедры, что скорее ангелы попадают с небес, нежели не сбудется что-то из того, что предсказал фра Иероним. И он часто обращался к Богу, выражая желание, что, если он лжет, пусть его повесят на виселице, а тело сожгут до пепла и предадут ветрам и волнам. Мы пропускаем заблуждения, в которые мог впасть этот монах, когда хотел войти в огонь, неся Тело Христово…»[420]

Во Флоренции того времени ряд видных горожан составлял так называемое черное братство (его членами не гнушались быть даже Лоренцо Великолепный и его сын, будущий папа Лев Х). Задачей его членов являлось утешение приговоренных к смерти и сопровождение их к месту казни, причем этот «скорбный путь» иногда превращался в длительную процессию, останавливавшуюся в нескольких разных местах, в первую очередь на месте совершения преступления, и осужденного пытали на каждой остановке. Черный брат мог провести с приговоренным всю ночь, утешая его и молясь – с ним и за него. Именно такой горожанин, Джакопо Никколини, пришел и к трем приговоренным монахам (характерно, что накануне на заседании городской «практики» другой Никколини, Аньелло, требовал, чтобы Савонароле сохранили жизнь, дабы он, пусть и в заключении, как теолог прославлял бы своими трудами Флоренцию, – но напрасно; возможно, эти люди – родственники). Джакопо Никколини[421] исходатайствовал, по просьбе Савонаролы, последнее свидание для троих приговоренных, причем нашему герою на нем удалось убедить Доменико принести покаяние, чтобы избавить себя от тягот мучительной казни и более легко перейти в мир иной[422]. Исповедавшись присланному бенедиктинцу и отказавшись от ужина, Савонарола провел ночь с черным братом. О чем они беседовали?.. Якобы Савонарола открыл ему, что Рим и Италию постигнут великие бедствия при папе Клименте. Когда германские ландскнехты в 1527 взяли, разграбили и опозорили Рим, а папа Климент VII трусливо отсиживался за стенами замка Святого Ангела, флорентийцы посчитали, что пророчество, данное Никколини, сбылось, так как о нем знали и уже ранее оно широко ходило по рукам. Очередное благочестивое предание гласит, что после этих разговоров Никколини, бывший недругом фра Джироламо (отчего же он тогда к нему пришел – позлорадствовать?), до конца дней оставался ярым его почитателем. Сам черный брат свидетельствовал, что потом Савонарола уснул, положив голову ему на колени, и во сне даже несколько раз засмеялся. Говорят, что когда дети во сне смеются, это их ангелы веселят. Очевидно, и фра Джироламо сподобился некоего небесного утешения, недоступного человеку с темной душой…

Последнее утро началось со службы в часовне Синьории, где приговоренные причастились, причем Савонарола причастил своих сотоварищей, приняв, таким образом, активное участие в богослужении (вновь напомним, что, будь он реально отлучен папой, ему бы этого сделать не позволили). Тем временем возводился эшафот. Существуют несколько копий картины, запечатлевшей в подробностях и это сооружение, и процедуру. Единственное, что противоречит истории, – очень небольшое количество народа. Либо художник поленился, либо толпа мешала бы запечатлеть подробности. Вдоль фасада Синьории от льва Марцокко тянулась своего рода трибуна, посередине ее стоял алтарь, по обеим сторонам которого восседали папские эмиссары, епископ Вазона – Бенедетто Паганотти, гонфалоньер юстиции, совет «Восьми». Перед трибуной был устроен деревянный помост, который затем под углом примерно 45 градусов сворачивал к «лоджии пизанцев» – в сторону гигантского костра, сложенного посреди площади. На его верх, к тройной виселице, вела лестница.

Первым делом осужденным предстояла процедура лишения священного сана (Савонарола точно был священником, фра Доменико, судя по его намерению войти в огонь 7 апреля со Святыми Дарами, – тоже, логично предположить, что и фра Сильвестро также носил священный сан, ибо принимал исповедь). Процедура сколь долгая и торжественная, столь и унизительная. Сохранилось ее описание по отношению к Джордано Бруно, который тоже был монахом-доминиканцем и священником: «Джордано Бруно привели к алтарю тащившие его под руки клирики. На нем были все облачения, которые он получал соответственно ступеням посвящения, начиная со стихаря послушника и кончая знаками отличия священника. Епископ, совершавший церемонию снятия сана, был в омофоре, белом облачении с кружевами, епитрахили красного цвета и священнической ризе. На голове у него была простая митра. В руках он держал епископский жезл. Приблизившись к алтарю, он сел на передвижную епископскую скамью лицом к светским судьям и народу. Джордано Бруно заставили взять в руки предметы церковной утвари, обычно употребляемые при богослужении, как если бы он готовился приступить к совершению священнодействия. Затем его заставили пасть перед епископом ниц. Епископ произнес установленную формулу: “Властью всемогущего Бога Отца и Сына и Святого Духа и властью нашего сана снимаем с тебя облачение священника, низлагаем, отлучаем, извергаем из всякого духовного сана, лишаем всех титулов”. Затем епископ надлежащим инструментом срезал кожу с большого и указательного пальцев обеих рук Джордано Бруно, якобы уничтожая следы миропомазания, совершенного при посвящении в сан. После этого он сорвал с осужденного облачения священника и, наконец, уничтожил следы тонзуры, произнося формулы, обязательные при обряде снятия сана».

По низвержении из сана бывшие клирики, отлученные от земной Церкви воинствующей, были переданы светской власти. Правда, старик-епископ впопыхах отлучил Савонаролу еще и от Церкви торжествующей. Наш герой указал ему на ошибку, и епископ исправил свое отлучение. Дадим справку: Церковь считает, что она состоит из Церкви воинствующей, то есть всех живущих сейчас в этом мире и подвизающихся в борьбе с диаволом, и Церкви торжествующей – ангелов, святых и всех прочих, кто успешно прошел земное поприще испытаний и искушений. Важный момент: Савонаролу исключили из состава Церкви воинствующей, но тем самым не закрыли ему путь в Царство Небесное. Так что не прав в своем утверждении известный историк инквизиции И. Р. Григулевич, когда пишет, не разобравшись в градациях отлучения: «Сожжение еретика совершалось гражданскими властями на основе церковного отлучения, с согласия, одобрения и по требованию церкви, которая до сих пор не сняла, не отменила ни одного отлучения из вынесенных трибуналами инквизиции, за исключением приговора Жанне д'Арк. Следовательно, если исходить из католического вероучения, души сотен тысяч жертв “священного” трибунала продолжают гореть в огне преисподней». Ниже еще придется развеять пару мифов, касающихся этого вопроса. Пока же Ромолино объявил, что папа, по великой своей милости, избавляет приговоренных от мук чистилища, «восстанавливая» их невиновность (несколько странный момент, главное, сразу после отлучения), и спросил, принимают ли они ее. Те согласились.

Далее свой приговор огласил совет «Восьми» – правда, в наличности было лишь семеро, так как Франческо Чини в знак протеста над творимым беззаконием не явился. Вот его текст («Книга решений [совета] Восьми Охраны и Суда» за май и август 1498 г., карточка 51):

«Смертный приговор трем монахам. Двадцать третий день месяца мая 1498 года. Присутствуют достопочтенные синьоры из Совета Восьми в требуемом количестве; все надлежащее соблюдено, голосование прошло в отсутствии их коллеги Франческо Чинию. Рассматривая полученные при допросах сведения и признания преступления, содеянного монахом Джироламо Савонаролой из Феррары, монахом Сильвестро из Флоренции и монахом Доменико из Пешии, все из ордена проповедников и из монастыря Св. Марка, и расследовав и постигнув гнуснейшую мерзость, явленную ими, принимая также во внимание, что каждый из них был лишен сана архиепископом при всем народе, а также в присутствии наипочтеннейшего генерала ордена св. Доминика и апостольского комиссионера, а также в присутствии наипочтеннейшего комиссионера, посланного святейшим отцом; учитывая также, что указанные монахи были переданы в руки светской власти указанным наипочтеннейшим комиссионером, силою его же власти, полученной посредством бреве от суверенного понтифика, публично огласили, для того чтобы все задачи правосудия были исполнены и указанные братья не вышли на свободу безнаказанными:

Джироламо Савонарола из Феррары,

Сильвестро из Флоренции,

Доменико из Пешии

приговорены каждый к публичному повешению и последующему сожжению на Площади Великолепной Синьории, так чтобы души их отделены были от тел. Должное исполнение приговора возлагается на капитана [этой] Площади.

Дано в Суде нашей Великолепной Синьории в присутствии следующих свидетелей: Франческо ди Бароне и Филиппо ди Доменико Морелли, граждан и нотариусов Флоренции.

Зарегистрировано Лукой по прозвищу Формика («Муравей». – Е. С.), клириком, сего 24 мая»[423].

Итак, осужденных сначала требовалось повесить, а затем тела их сжечь. Так поступали с раскаявшимися еретиками, вроде как оказывая милость. Но в данном случае было ли это так? Да, постановление такое было – раскаявшихся удушать. Но не вешать! Разницу сейчас мы объясним. Удушение производилось либо просто веревкой, либо особым инструментом – гарротой (петлей с палкой либо металлическим обручем с рычагом). А вот повешений было несколько типов. Исключаем казнь предателей, которых вешали за одну ногу вниз головой, – это не наш случай. Остаются два типа – «короткое» и «длинное». Во втором случае приговоренного с петлей на шее сталкивали с высоты и он, как правило, мгновенно умирал от перелома шеи. Когда вешали коротко, смерть могла не наступать довольно долго – пока еще задохнется! Потрясающий пример был в Англии, где по приговору суда повесили женщину. Когда она уже висела, адвокат добыл доказательство ее невиновности, представил его суду, и час спустя она была вынута из петли еще живая! Жила потом если и не счастливо, то долго, единственное, чем отделалась, – содранной кожей на шее. Также несчастный трехлетний маленький «воренок», сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II, был повешен по указу Михаила Романова у Серпуховских ворот и умер лишь несколько часов спустя от холода, так как была зима. В общем, к чему мы это все ведем: что не милость была оказана нашим троим монахам, а скорее учинена над ними двойная казнь. Мы еще вернемся к этому моменту.

На картине видно, как осужденных ведут по помосту люди в черных рясах и остроконечных колпаках. Скорее всего, это черные братья, хотя могут быть и подручные палача. «Гуляк», якобы пробравшихся под помост и пытавшихся сквозь щели поранить ноги приговоренных холодным оружием, на картине не видно, однако известно, что «доброжелатели» утыкали помост иглами и гвоздями.

Наконец, осужденные достигли костра, поленья которого мальчишки поливали маслом – те самые, что еще недавно подвизались в «детской полиции» Савонаролы. Поколение постарше подсыпало порох. Хотели, чтобы наставник пуще горел…

Пару слов скажем и о сожжении. Теоретическая подоплека этого вида казни следующая. Во-первых, так исполнялось лицемерное пожелание Церкви казнить «без пролития крови», ибо, согласно ветхозаветному Писанию, кровь – душа человека. Во-вторых, излишнее мучение тела способствовало скорейшему очищению души. В-третьих, в Евангелии от Иоанна сказано: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин. 15:6) – прямое руководство к деятельности по искоренению еретиков. К сожалению, есть и заблуждения по этому поводу, например М. Плетнева в своей работе о средневековой Флоренции утверждает, что, поскольку для прохождения Страшного Суда нужно тело, то участь тех, кого сожгли и чей прах развеяли, незавидна, ибо они даже в чистилище попасть не смогут, чтобы отстрадать за свои грехи. Право, чтобы рассуждать на догматические вопросы, нужна все же хоть элементарная (а лучше все же основательная) богословская подготовка. Мало ли какими иными способами безвозвратно пропадают тела – при простом пожаре, хищники съели и т. п. Потом: какое чистилище после Страшного Суда? Там всё, финал. Чистилище возможно до него, но разве умершие отправляются туда во плоти? Так что теория М. Плетневой дополнительного наказания грешников путем сожжения их трупов противоречит всему богословию, она даже не вошла в суть богословского осмысления трупосожжения, а ведь еще Блаженный Августин не высказывался против кремации, вполне здраво рассудив, что не важно, из каких частей Бог будет восстанавливать наше тело в день воскресения, из костей или пепла («Земле не были преданы многие тела христиан, но из-за этого никто не отлучит их от неба и земли, которые наполняет своим присутствием Тот, Кто знает, откуда воскресить сотворенное Им»)[424].

Все приговоренные держались стойко и мужественно. Из толпы раздавались разные возгласы, как сочувствия, так и хулы, кто-то, словно при распятии Христа, воскликнул: «Пророк, самое время сотворить чудо!»… Хотя на картине повешенные облачены в белые балахоны, их казнили голыми – Савонарола просил оставить хотя бы набедренные повязки, но в этом им было отказано. Первым повесили Сильвестро, за ним – Доменико; Джироламо – последним, причем палач нарочно терзал его, за что потом даже получил выговор от Синьории. Закрепив повешенных на виселице цепями, палач возжег костер. Пламя охватило казнимых не сразу, ветер менял направление, но потом, когда огонь охватил тела, все увидели, как правая рука Савонаролы поднялась в благословляющем жесте. Для современников, а также для некоторых более поздних исследователей или почитателей в этом проявилось чудо Божие. Мы, со своей стороны, полагаем иначе: в это время фра Джироламо был еще жив (что тем более вероятно, коль скоро он был мал ростом и худощав) и благословил людей сознательно. Однако метко брошенный одним из «гуляк» камень заставил руку опуститься. Очевидец писал, что под градом камней от тел отлетали куски мяса, выпадали внутренности, с шипением лилась в огонь кровь. Земное существование фра Джироламо и его сотоварищей завершилось. Была среда, 23 мая 1498 года (час указать точно невозможно: по одним сведениям, 10 часов, по другим – между 13 и 15 часами).

Чтобы останки казненных не стали священными реликвиями, их бросили в реку Арно. Правда, некоторым экзальтированным женщинам удалось кое-чем завладеть (одна даже бахвалилась рукой Савонаролы). Своего рода флорентийским «сувениром» стали круглые коробочки с двойным дном: на верхнем было изображение Савонаролы, а под ним скрывалась частичка праха. Впрочем, зная людскую страсть к наживе и обману, не исключено, что были и поддельные «мощи».

После времени реакции «озлобленных» и «гуляк» наступило прозрение. Попытались вернуться к власти Медичи, но флорентийцам помог герцог Моро. Для укрепления власти гонфалоньера юстиции стали избирать не на два месяца, а пожизненно – мера, которую рекомендовал еще Савонарола. В огне войн и интервенций республика все чаще обращалась к пророчествам Савонаролы, видя их исполнение. Многие с уважением отзывались о замученном пророке[425], и не только флорентийцы, как Франческо Гвиччардини, но и уже упоминавшийся ранее французский политический деятель Филипп де Коммин. Приведем их свидетельства.

Первый так пишет о Савонароле и его характере (материал впервые издан во Флоренции в 1859 году):

«Так фра Джироламо Савонарола был позорно предан смерти; о его редкостных добродетелях нелишне будет рассказать здесь. Ибо ни в наше время, ни во времена наших отцов и дедов ни один церковник не был столь богато одарен добродетелями, на которого можно было бы сильнее положиться или который обладал бы большей степенью власти. Даже его противники считали его человеком обширных познаний в различных отраслях, особенно в философии; в ней он был настолько сведущ, что прилагал ее ко всем явлениям, привлекавшим его внимание, словно бы он сам являлся ее основателем. Особенно это касалось Св. Писания, и общее мнение заключалось в том, что в его (Писании. – Е. С.) познании не существовало никого ни в какие времена, кто был бы равен ему (Савонароле. – Е. С.). Он обладал глубоким суждением не только в литературе, но и в обычных жизненных делах; наиболее это очевидно проявлялось, по моему мнению, в сути его проповедей. В них он далеко превосходил всех своих современников; он произносил их с красноречием не принужденным или искусственным, но они были одновременно и просты и естественны. Доверие, которое он внушал, и авторитет, которым наслаждался, были поистине чудесны. Он проповедовал несколько последовательных лет во время Великого поста и в праздники в городе, изобилующем людьми острого и изощренного ума, и где прочих проповедников – даже и с высокой репутацией – никогда не выслушивали более двух-трех сезонов. Так велика была его известность в этом деле, что даже противники его соглашались с его почитателями и последователями.

Но вопрос в том, что о его частной жизни нет единства во мнениях; однако по этому поводу можно отметить, что если ему и можно предъявить какое обвинение, то это – высокомерие, проистекающее от гордости и амбиций. Ибо, кто бы ни составлял краткий анализ его жизни и поведения, не отметил бы ни малейшего следа алчности, потворства, запретных желаний или какой-либо слабости характера; напротив, [нашел бы] яснейшие доказательства самой высшей религиозной жизни, пребывания в милосердии, искренности в молитве и тщательном соблюдении не только обрядовых церемоний, но и духа божественного поклонения; и при допросах, которым он был подвергнут, его клеветники не смогли добыть ни малейшего повода для обвинения, как ни старались. Те исправления морали в городе, которые он ввел, были наиболее святыми и изумительными; и никогда ранее мораль и религия не пребывали в столь превосходящем [все прочее] положении, как при нем. После же его смерти они настолько были выполоты, что стало ясно: они не только были им установлены, но и держались благодаря его влиянию.

Таково было воздействие его всенародной проповеди, что многие стали членами его ордена; люди всех возрастов и рангов, юноши, принадлежавшие к первым семействам города, и уже преуспевшие в жизни, пользовавшиеся большим уважением, такие как Пандольфо Руччелаи, бывший одним из Десяти и посланником к Карлу VIII; Джорджо Антонио Веспуччи и синьор Малатеста, оба – каноники собора, люди ученые и серьезные; Пьетро Паоло да Урбино, врач большой известности и высокого характера; Дзаноби Аччаюоли, человек больших познаний в греческой и латинской литературе; и еще многие подобные люди, так что не было во всей Италии ни единого монастыря, что мог бы сравниться с его [обителью], в которой он руководил обучением юношества, и не только латыни, но и греческим, и еврейским языкам, так что [эти люди] впоследствии стали украшением религии. Его интересы не ограничивались предметами духовными, но распространялись на все, что могло служить благу государства и города»[426].

Коммин писал в своих мемуарах: «Я уже говорил в другом месте, в связи с событиями в Италии, что во Флоренции на протяжении 15 лет жил брат-проповедник, или якобинец, известный своей святой жизнью (с которым я виделся и беседовал в 1495 году), по имени брат Джироламо; он предсказал многое из того, что случилось в дальнейшем… и всегда заявлял в публичных проповедях, что наш король пересечет горы и что об этом, как и о других вещах, о которых он говорил, ему якобы было откровение от Бога; говорил он и то, что король избран Богом, чтобы реформировать церковь и покарать тиранов. Но из-за того, что брат Джироламо утверждал, будто имел обо всем этом откровение от Бога, многие были им недовольны, а папа и некоторые жители Флоренции его возненавидели. Однако он жил, как видно, прекраснейшей жизнью и произносил замечательные проповеди, обличая пороки и вернув многочисленных жителей города на путь добродетели.

В том же 1498 году, когда почил король Карл, окончил жизнь и брат Джироламо, через четыре или пять дней[427]. Я объясню, зачем я это рассказываю. Он всегда публично проповедовал, что король вновь вернется в Италию, чтобы выполнить возложенную на него господом миссию – мечом реформировать церковь и изгнать тиранов из Италии, и что если он этого не сделает, то Господь жестоко его покарает. Все его первые и последние проповеди были отпечатаны и продаются. Эту угрозу королю, что Господь его жестоко покарает, если он не вернется, он не раз повторял в письмах королю незадолго до смерти того, а мне он говорил об этом лично, когда я беседовал с ним о том, что произойдет на нашем обратном пути из Италии: тогда он и сказал, что над королем свершится суд небесный, если он не исполнит того, что предначертал ему Господь, и не прекратит грабежей.

Незадолго до кончины короля среди флорентийцев вспыхнули раздоры. Одни продолжали с надеждой ждать прибытия нашего короля, уповая на обещания брата Джироламо, и несли большие расходы, впадая в великую нужду, чтобы вернуть Пизу и другие города, переданные в свое время королю, из которых венецианцы удерживали Пизу; другие же горожане хотели встать на сторону лиги, отложившись от короля, говоря, что ждать короля – безумие и глупость и что брат Джироламо всего лишь еретик и обманщик, которого нужно посадить в мешок и бросить в реку; однако он пользовался такой поддержкой в городе, что никто не осмелился бы это сделать.

Папа и герцог Миланский часто писали флорентийцам, настраивая их против упомянутого брата Джироламо, и убеждали их, что вернут им Пизу и другие города, если они откажутся от дружбы с королем, схватят брата Джироламо и покарают его. Однажды во Флоренции собралось заседание Синьории, на котором присутствовали некоторые из его врагов, а состав Синьории менялся каждые два месяца. И там оказался один кордельер, то ли приглашенный, то ли пришедший сам. Он вступил в спор с братом Джироламо, назвал его еретиком и сказал, что тот обманывает народ, говоря, что получает откровения от бога, и предъявил другие обвинения, а затем предложил ему в доказательство правоты испытание огнем; слова эти были сказаны в присутствии членов Синьории. Брат Джироламо не захотел подвергнуться испытанию огнем, но его товарищ предложил сделать это вместо него, и тогда с другой стороны выступил товарищ кордельера. Был назначен день, когда они должны были быть преданы огню, и они в этот день пришли оба в сопровождении своих собратьев-монахов; однако якобинец держал в руке Corpus Domini[428], а кордельеры и Синьория хотели, чтобы он шел без него, но тот отказался, и тогда все они вернулись в свои монастыри. Народ же, подстрекаемый врагами брата Джироламо и Синьорией, отправился к монастырю, схватил там его вместе с двумя другими и сначала подверг невероятно жестоким пыткам. Тогда же народом был убит главный человек в городе и друг брата Джироламо – Франческо Валори. Папа прислал комиссара с полномочиями устроить процесс, и в конце концов все трое были сожжены. Ему предъявили обвинение лишь в том, что он внес раздоры в город и что в пророчествах говорил то, что узнавал от своих друзей из Совета.

Я не хочу ни извинять, ни обвинять его и не знаю, совершили ли они зло или добро, осудив его на смерть, но знаю, что он говорил многие истинные вещи, о которых никто из жителей Флоренции не мог бы его уведомить. И что касается короля и тех бед, что он предсказал ему, то случилось то, что вы знаете: сначала умер единственный сын короля, а затем и он сам; я видел письмо, которое он написал королю»[429] (VIII, 26).

Литературно-богословское наследие Савонаролы в эпоху Реформации оказалось крайне востребованным: протестанты увидели в его сочинениях много того, что соответствовало их позиции (критика Рима и папы, внимание, которое фра Джироламо уделял силе оправдания верой), так что даже Лютер провозгласил его святым (и недаром статуя итальянского монаха украшает помпезный памятник Лютеру в Вормсе)[430]. Католики также нашли столь много ценного и полезного в его трудах для торжества католицизма над Реформацией, что папа Павел IV повелел снять запрет с его работ. Интересно, что и те и другие веками пишут тома, причисляя фра Джироламо именно к своему лагерю и критикуя тезисы противников[431]. Это говорит только об одном: из своего мрачного Средневековья, опаленного кострами инквизиции, Савонарола смотрел все-таки в будущее, иначе пылиться бы ему на складе истории, а не стать властителем дум грядущих поколений. О многовековой полемике, причислять ли фра Джироламо к лику святых, мы достаточно упомянули в предисловии, вряд ли она добавила бы истинности его учению или облегчила загробное существование. Ему-то ведь уже все равно… Пусть на месте его сожжения, к которому уже несколько веков люди несут цветы в день его мученичества, в начале ХХ века установлен памятный знак с надписью: «Здесь, где вместе со своими собратьями Фра Доменико Буонвичини и Фра Сильвестро Маруффи 23 Мая 1498 г. вследствие гнусного приговора был удавлен и сожжен Фра Иероним Савонарола, после четырех столетий поставлено это на память о нем»… Пусть в 1952 году в день казни монахов мэр Флоренции Джузеппе де ла Пира на публичной церемонии просил у Савонаролы прощения за несправедливый приговор… Это никогда не погасит костра на площади Синьории. По этому поводу есть замечательная китайская притча.

«Чжуан-цзы удил рыбу в реке Пушуй, а правитель Чу прислал к нему двух своих сановников с посланием, и в том послании говорилось: “Желаю возложить на вас бремя государственных дел”. Чжуан-цзы даже удочки из рук не выпустил и головы не повернул, а только сказал в ответ: “Я слыхал, что в Чу есть священная черепаха, которая умерла три тысячи лет тому назад. Правитель завернул ее в тонкий шелк, спрятал в ларец, а ларец тот поставил в своем храме предков. Что бы предпочла эта черепаха: быть мертвой, но чтобы поклонялись ее костям, или быть живой, даже если ей пришлось бы волочить свой хвост по грязи?” Оба сановника ответили: “Конечно, она предпочла бы быть живой, даже если ей пришлось бы волочить свой хвост по грязи”. “Уходите прочь! – воскликнул Чжуан-цзы. – Я тоже буду волочить хвост по грязи!”»[432]

Это же касается Максима Грека (1470–1556), наивного ученого, приехавшего в варварскую Московию исправлять богослужебные книги и на 31 год угодившего в монастырские подвалы, зато теперь почитаемого как святой. Читатель в недоумении спросит: зачем же автор после китайцев еще и Максима Грека в книгу о Савонароле включил? Не торопитесь, на все ответит эпилог.