Осень проходила для фра Джироламо хорошо: встревоженные очередным заговором против республики, в котором оказались замешаны «жирные», флорентийцы трижды избирали в Синьорию сторонников Савонаролы (в начале года он по просьбе правительства пишет знаменитые трактаты «Об управлении Флоренцией»), которые, в свою очередь, настойчиво хлопотали перед папой о снятии отлучения с Савонаролы и позволении вновь проповедовать. Позиция папы была неизменной: сначала – присоединение Флоренции к антифранцузской лиге, потом – пересмотр дела Савонаролы. Монах при поддержке Синьории решил идти до конца и после полугодового молчания выступил с проповедью в Неделю о блудном сыне, перед Великим постом (городские власти даже восстановили деревянный амфитеатр в Дуомо и пригрозили сместить викария, пробовавшего протестовать). В проповеди, как можно было ожидать, монах громил свое отлучение, попутно упоминая, что после такового Флоренция вновь ударилась в разврат и пьянство. В серии проповедей и речей, произнесенных тогда в Дуомо и Сан-Марко, он ничего особо нового не сказал, разве что все звучало резче – и обличения духовенства, и утверждения о погрешимости папы, которого он вообще назвал диаволом. Все это было немедленно издано, и Александр VI имел сомнительное удовольствие все это прочесть. Скорый ответ не замедлил себя ждать, однако до его получения отлученный монах демонстративно отслужил мессу и устроил второе «сожжение суеты», которому пробовали воспротивиться «гуляки», вырывая из рук «детей» кресты и закидывая процессию камнями. По отзывам современников, в тот раз было сожжено разного рода вещей на еще более крупную сумму; венчала костер фигура сатаны в окружении смертных грехов. Дадим вновь слово современникам и очевидцам. Нарди пишет, что были сожжены «вещи неприличные, служащие для тщеславия, и пустые»; посол Моро Соменци – «В этой пирамиде была масса вещей, которые были признаны за неприличные, например зеркала, парики для женщин, карты, шашки, игральные кости, лютни, маски, картины, множество духов и другие неприличные вещи, стоившие, впрочем, больших денег»[387].

Тревожило то, что Савонарола, чувствовавший себя уже, видимо, подобно загнанному волку, начал в своей защите апеллировать к чуду: «До сих пор мне не было надобности творить чудеса, но в свое время Господь прострет руку, да и теперь ты уже видел много такого, после чего никаких чудес не требуется»[388]. Его враги еще воспользуются этим…

Пока что – новое папское бреве, весьма серьезное (Библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Бреве папы Александра VI Флорентийской республике с приказом о заточении Джироламо Савонаролы или высылке его в Рим.

Моим дорогим сыновьям – здравия [вам] и апостольское благословение. Не так давно узнали мы о серьезных и пагубных заблуждениях этого сына нечестия, Джироламо Савонаролы из Феррары, профессора ордена проповедников, с дерзкой неосторожностью продолжающего рассевать [их] в вашем городе к великой опасности и соблазну многих душ. Некоторое время назад мы повелели ему прибыть к нам, дабы очиститься от вышеозначенных прегрешений и блюсти себя, как нам угодно, а также прекратить проповедовать, – но ни единого повеления он не послушал. Затем, по другому случаю, мы потребовали от него во исполнение добродетели послушания и под угрозой отлучения latae sententiae (автоматическое отлучение по совершении преступления. – Е. С.), навлеченного ipse factum (самим действием. – Е. С.), чтобы он присоединил монастырь Св. Марка во Флоренции к новой конгрегации, учрежденной нами и названной конгрегацией провинций Рима и Тосканы, чего он не сделал, и подобным пренебрежением он упорно и достойно осуждения постоянно осквернял церковное порицание. Таким образом, исходя из нашего желания бдеть о спасении душ верных во Христе, мы издали бреве, коим [было постановлено] указанного Джироламо провозгласить отлученным, о чем возвестить во всех храмах, и относиться к нему как к таковому. Мы повелели под угрозой подобной же кары, чтобы каждый человек обоих полов, клирики и миряне, монахи каждого ордена и любой церковной степени полностью избегали любого рода общения с указанным Джироламо как с отлученным и заподозренным в ереси; чтобы они никоим образом не общались и не говорили с ним, чтобы не слушали ни его проповедей, ни чего-либо иного, [сказанного] им; чтобы не оказывали ему никоим образом помощи прямо или косвенно, не ходили в монастырь или иное место, где он пребывает, о чем мы все четко изложили в нашем апостольском бреве. Тем не менее мы узнали от многих людей, заслуживающих доверия, что, к нашему большому неудовольствию, указанный Джироламо рьяно и упорно продолжает отвергать наши увещевания и повеления, проповедуя в соборе и иных храмах вашего города, распространяя различные заблуждения и соблазняя людей, ложно заявляя, что он не отлучен, и достойно осуждения утверждая многое, предосудительное для католической веры и для власти нашего Святого Престола; что он назначает, празднует и принимает участие в публичных процессиях и даже не стыдится подавать св. Причастие верным во Христе; что очень многие граждане и обитатели вашего города посещают его проповеди и предпочитают и далее оказывать ему почести и содействие к опасности своих душ, показывая столь пагубным примером и соблазном многих людей, что вы, которым наши запрещения прекрасно известны, присоединяетесь к их презрению, хотя ваш город всегда был верен Святому Престолу. Таким образом, ради благосостояния, покоя, безопасности и возобновления порядка в вашем городе требуем, чтобы все эти неожиданные вещи более не продолжались и чтобы на это ни под каким предлогом не закрывались глаза.

Мы, желая предпринять все надлежащие шаги, касающиеся этого дела, предупреждаем и увещеваем вас во имя Господа, что мы строго требуем, чтобы, во исполнение добродетели святого послушания и дабы выказать свое почтение и преданность нашему Святому Престолу, означенный Джироламо был послан к нам под сильной стражей; и если он прибудет с сокрушенным сердцем, мы, как милосердный отец, ради вашей безопасности и потому, что мы желаем не смерти грешника, но чтобы он отвратился от зла, примем его и отнесемся к нему с мягкостью. Если не сделаете этого, то вам следует посадить его в заточение, как гниющий член, в каком-либо частном месте и караулить тщательно, чтобы он более никого не совратил и не продолжил далее рассевать свой соблазн. Если, однако, вы отнесетесь к этому повелению с презрением, во что мы не можем поверить, уведомляем, что для поддержания чести и достоинства нашего Святого Престола мы подвергнем ваш город церковному интердикту и иным еще более суровым карам, кои нам известны и кои мы будем вынуждены применить, если вопреки нашим требованиям вы и далее будете поддерживать этого пагубного человека, отлученного и публично обвиненного заподозренным в ереси.

Дано в Риме, у св. Петра, скреплено печатью рыбака, сего 26 февраля 1498 г., в шестой год нашего понтификата»[389].

Другое бреве папа шлет каноникам Дуомо, приказывая им не допустить проповедей Савонаролы в своем соборе. Теперь он может проповедовать только в своем мятежном Сан-Марко… Новый состав Синьории оказался собранным из злейших врагов монаха. Буквально ухватившись за папское бреве, Синьория с радостью запретила бы ему проповедовать и у себя в обители, и даже бывший доселе искренним другом и почитателем фра Джироламо герцог феррарский, и тот перепугался и стал оправдываться в своих бывших симпатиях. Что говорить о прочих? Но пока что монаха поддерживала комиссия Десяти, и папе был послан не тот ответ, на который он рассчитывал, а фра Джироламо, судя по его проповедям в Сан-Марко, начал оттачивать то страшное оружие, которым он намеревался поразить папу, – он открыто говорит о церковном соборе.

Собор, если он не «карманный» и заранее согласный на все, что ему предпишут (V Вселенский при Юстиниане или наш, низложивший митрополита Филиппа при Иване Грозном), на самом деле страшная сила, и папа это прекрасно знал. Если читатель знает Никео-Константинопольский Символ веры, который поют на каждой литургии (это всего лишь, несмотря на «страшное» название, всем известное «Верую…»), то там сказано о единой соборной (!) и апостольской Церкви. То есть соборное начало (теоретически) – основа церковной системы и жизни, заложенная, если верить святому Луке, еще апостолами на первом соборе в Иерусалиме в середине I века н. э.[390] (см.: Деян. 15). Другое дело, что об этом давно забыли и превратили в проформу. А среди прочего в церковном законодательстве сказано: «Дерзающий сопротивляться великому Собору подвергает себя опасности исключения из клира» (2-е правило I Вселенского собора); а будучи исключенными собором из священного сана, но продолжающие служить лишаются права на оправдание перед собором: «Аще который епископ, изверженный от сана собором, или пресвитер, или диакон своим епископом, дерзнет совершити какую либо священную службу: епископ ли по прежнему своему обычаю, или пресвитер, или диакон: таковому отнюдь не позволяется, на другом соборе, ни надежду восстановления в прежний чин имети, ниже до принесения оправдания допущену быти. Но и все сообщающиеся с ним да будут отлучены от церкви, и наипаче, когда зная осуждение, произнесенное противу вышереченных, дерзнуть имели общение с ними» (4-е правило Антиохийского собора). Время, предшествующее взрыву Реформации в Европе, в этом отношении папству не благоприятствовало. Мы уже упоминали Констанцский собор 1414–1417 годов, который, вместо того чтобы выбрать «истинного» папу из трех одновременно существовавших и действовавших понтификов, низложил всех троих и выбрал четвертого. В том же русле прошли соборы Пизанский (1409) и Базельский (1431–1438), в ином – знаменитый Ферраро-Флорентийский собор (1438–1445), осудивший «соборное движение». В общем, нужен был только хороший организатор – но был ли им Савонарола в своем монастыре? Ход истории показал, что нет. А вот кардинал Джулиано делла Ровере, будущий грозный папа Юлий II, которому, по его собственному знаменитому признанию, меч более привычен, чем книга, смог бы. Тогда и Савонарола был бы спасен. Но не сложилось. Виллари пишет: «П. Маркезе… предполагает, что кардинал “св. Петра in Vincoli” (церкви святого Петра в цепях, то есть делла Ровере. – Е. С.), следуя с французским войском и проходя через Флоренцию, виделся с Савонаролой, чтобы тогда уже условиться с ним насчет Собора. Но Савонарола, неоднократно спрашиваемый по этому поводу во время своего процесса, заявил, что он знает о сочувствии кардинала Собору, но что между ними никакого соглашения по этому поводу не происходило: “Кардинал “св. Петра in Vincoli” блaгoприятнo относился к этой идее, и я знал об этом, ибо некий сер Христофано, бывший ранее при дворе делла Мирандола, приходил ко мне с дружественным письмом названного кардинала и сказал мне, что не пройдет и двух дней, как во Флоренцию прибудет множество кардиналов, чтобы составить здесь Собор, но я ничего не ответил ему определенного, ибо считал его хитрым изменником». Отметим, однако, что речь идет о гораздо более раннем времени – 1494 годе.

Пока что фра Джироламо вместо конкретных действий изощрялся в соборном предвкушении. Словно помешанный, он сам с собой ведет беседу: «Не настала еще пора. Скажу только следующее: объясни мне, Флоренция, что означаете слово Собор? Даже и в памяти ни у кого не осталось, что бы такое это означало. Что это доказываете, что ваши дети ничего не знаете о нем? Что это значит, что Соборы не собираются теперь? – Отче, да ведь собрать теперь Собор нельзя! – Может быть, ты и правду говоришь, – только я не знаю: так ли ты понимаешь дело, как я. Собор значит собрание членов церкви, то есть всех добрых ее аббатов, прелатов, благочестивых людей и ее светских представителей. Но заметь, что церковью, в собственном смысле, не может быть названа та, где нет благодати Св. Духа. Где же теперь такая церковь? Благодать Св. Духа существует разве в каком-нибудь добром, но смиренном человеке. В таком случае ты имеешь право говорить, что созвать Собор нельзя. На Соборе должны быть избраны лица, которые исправили бы различные упущения: но кто может быть таким реформатором? Также на Соборе подвергаются наказанию дурные служители церкви, низлагаются епископы, впавшие в схизму или виновные в симонии. О, сколько было бы их низложено! Вероятно, ни одного не осталось бы! Вот почему нельзя созвать Собора. Так что же теперь делать? – Просите Господа, чтобы можно было все же собрать его как-нибудь для ободрения и помощи тем, кто хочет делать добро, и для борьбы с нечестивыми»[391].

Как всегда, достается папству, и фра Джироламо не стесняется в выражениях: «Папа может ошибаться не только вследствие ложных сведений, получаемых им, но иной раз и потому, что он ненавидит любовь христианскую, как, например, папа Бонифаций VIII, бывший дурным папой, которому диавол сказал: я желаю, чтобы ты развратил Орден проповедников… Взошел он на папский престол, как лиса, и умер, как собака»[392]. Было бы лучше, если бы наш герой не упражнялся в ядовитых излияниях, а действовал. Как – он знал, но пока еще медлил.

Согласно старой традиции, собор, должный урегулировать духовные вопросы, созывался светской властью – гарантом некоей объективности, впрочем, весьма условной, но такова была традиция от Константина I до императора Сигизмунда. Здесь Савонароле мог бы помочь его друг, французский король Карл VIII, но, если между ними и были какие-то контакты по этому поводу, Карл надежд монаха не оправдал: то ли ему было все равно, то ли он не хотел обострять отношения с папой, которые и без того были плохими – вряд ли Александр забыл о том, как с подачи кардинала делла Ровере король во время своего первого пришествия в Рим дважды наводил пушки на замок Святого Ангела – папскую резиденцию и как он бежал от короля во время его второго пришествия в Вечный город…

В проповеди на книгу Исхода 7 марта 1498 года монах вновь говорил о недействительности папского бреве. Риторика его в этом отношении читателю уже известна, поэтому приведем лишь небольшие фрагменты: «Я здесь, и проповедую, и никто мне этого не запрещает. Ты скажешь, тебе это запрещено. Теперь послушай: здесь самое интересное. Вы увидите, что это совсем неправильно. Кто мне запретил проповедовать? – Папа. – А я отвечу тебе, что это неправда. – О монах, Бреве, которые пришли, запретили тебе это, что ты на это скажешь? – А я скажу тебе, что эти Бреве не от папы. И вот тому доказательства. Пойди сюда поближе, кто способен рассуждать, взвесь все обстоятельства дела и рассуди. Говорят, что папа не может ошибаться, как папа. По-видимому, это правильно. Но такая предпосылка достойна людей невежественных. Правда, сама по себе она верна, но неверен тот вывод, какой из нее делают против меня. Верна же ведь также и другая предпосылка: христианин не может грешить, как христианин, и, однако, многие христиане грешат, как люди, и всякий человек может грешить. Я не могу грешить, как христианин и как монах, я не могу делать того, что против моих обетов… Так и папа не может ошибаться, как папа, ибо тогда он действует согласно со своим званием. Но когда он ошибается, то он уже не есть папа, и когда приказывает что-либо неправильное, то приказывает не как папа. Я христианин и как христианин не могу грешить, а когда грешу, то грешу уже не как христианин. Отсюда следует, что это Бреве, которое издано столь неправильно, не есть Бреве, исходящее от папы. Я тебе доказал, что это отлучение изошло не из чистого источника. Если ты способен правильно рассуждать и хорошенько вникнешь в намерение и цель, с какими издано это отлучение, если обратишь вниманиe на характер Бреве, на то, кто исхлопотал их, чего хотят достичь под их прикрытием, а с другой стороны, если ты посмотришь на те результаты, какими сопровождается здесь проповедь, на тот вред, какой последует от ее прекращения, и на ту цель, какой хотят добиться этим прекращением, если ты сообразишь все это в совокупности, то ты придешь к заключению, что такие Бреве и такие отлучения не имеют никакой силы и что они исходят от диавола, а не от Бога… Я говорю тебе, и ты это знаешь, что посланничество мое видимо для всех, что я принадлежу к ордену проповедников и имею право проповедывать. А чтобы тебе еще яснее было, я заявляю, что я послан от Бога. Мы будем проповедовать, будем бороться со всем миром и во что бы то ни стало одержим победу…

Напишите в Рим и скажите: говорит этот монах, чтобы составляли трактаты с опровержением того, чему он учит. Они постоянно твердят: “Еретик, еретик!” Пишите, говорю, против моих ересей… изложите соображения, на основании которых вы вооружаетесь против меня, если только правда на вашей стороне… Есть некоторые, которые не верят и не слушают проповеди, не желают слушать ее, не желают, чтобы и другие ее слушали, не желают читать того, что нами написано, не желают, чтобы и кто-либо другой читал или слушал. Как же они могут вооружаться против того, чего они не слышат и не читают? Св. Августин и другие учители церкви во времена еретиков стремились знакомиться с еретическими книгами, с тем, что те писали, и потом, на основании соображений от разума, опровергали их. Посмотрите, по крайней мере, то, что нами написано на благо церкви, осудите высказанные нами ереси, но не говорите так, на ветер: “Это все ложь”, даже не желая ни во что вникнуть…

Ты просишь также чуда. Сегодняшнее Евангелие говорит: “род лукавый и прелюбодейный знамения ищет”. Род лукавый и прелюбодейный есть тот, который просит знамения или чуда, и я говорю тебе, что Господь сотворит чудеса, не указывая только, чрез кого Он их сотворит – чрез меня или кого-либо другого. Это время, несомненно, придет, но ты и тогда не поверишь. Я ничего еще не сказал тебе такого, что для подтверждения требовало бы чуда. Я проповедовал тебе Евангелие, зачем же еще чудо? “О монах, ты предсказал будущее. Если хочешь, чтобы мы поверили тебе, нужно, чтобы ты показал нам какое-либо знамение”. – Но я вовсе не говорил, что ты обязан верить этому…

Вот жезл, которым Моисей пас своих овец. Это учение (Савонаролы. – Е. С.) также пасет души на пути благочестия. Моисей прогонял волков этим жезлом: это учение нанесло тяжелые удары волкам. – О монах, да ведь это же пастыри! – Не говори так: то не пастыри, нет, говорю тебе, то – волки (я говорю о дурных пастырях, а не о добрых). Брось на землю этот жезл, то есть прекрати ненадолго проповедь, и появятся змеи, другими словами, дерзость злых людей станет тогда ядовитой. Когда прекращается ненадолго действие этого учения, дурные обнаруживают столько ядовитости, что кажутся змеями…

Священники вербовали то того, то другого, каждого в свою церковь. Они только и заботились, что об украшении храмов, о звоне колоколов, постоянно твердивших: хлеба, денег, свечей»[393].

Примерно в это время (конец первой декады марта) папа, в отличие от своего оппонента времени не терявший, снизошел до объяснения в новых бреве флорентийцам, за что же именно он карает Савонаролу: «Мы никак не думали, чтобы ваша смелость дала вам решимость спорить даже с нами в этом деле монаха Джироламо Савонаролы, точно вопрос идет о какой-нибудь тяжбе между нами и точно вы не обязаны воздавать Кесарево Кесареви, а Божие Богови. Пора же положить конец всем этим Бреве и письмам, которые умножаются до бесконечности. Итак, знайте и будьте уверены, что этот монах Джироламо отлучен не вследствие каких-нибудь интриг или ложных доносов, а за свое непослушание подчиниться нашему приказанию объединиться с новой Римско-Тосканской Конгрегацией, за явное презрение, с каким он отнесся к нашему отлучению, продолжая проповедовать, как если бы он был ангелом, посланным от Бога. Мы не осуждаем его за добрые дела или за пользу, какую он принес вашему городу, – напротив, мы его хвалим за это, но мы желаем, чтобы он явился к нам и испросил у нас прощение в своей дерзкой гордыне. Со своей стороны, мы охотно простим его, когда он смирится пред нами. Ваш образ действий глубоко возмутил нас. Вы не только поощряли этого монаха к неповиновению, но, запрещая проповедь всякому другому, сделали из него для себя что-то вроде оракула Аполлона. Поэтому мы не успокоимся до тех пор, пока не будут восстановлены честь и достоинство Св. Престола, которые этот ничтожный червяк имел возможность оскорбить при вашем содействии. Обдумайте же зрело ваше положение, ибо, как только вы будете готовы выказать нам свое послушание, мы тотчас же дадим вам то, чего вы просили у нас относительно материальных выгод вашей республики (а выше папа возмущался, что с ним обращаются как с торгашом; теперь же он сулит флорентийцам согласие на 10-процентное обложение церковной собственности и возврат Пизы, чего он был сделать не в состоянии. – Е. С.). Во всяком случае, соблаговолите отвечать не письмами, а только делом, ибо мы самым твердым образом решили, что не потерпим долее вашего непослушания. Мы наложим интердикт на ваш город и продолжим его до тех пор, пока вы не перестанете покровительствовать вашему гнусному идолу». «Он не только не подчинился отлучению, но и объявил его недействительным, дерзновенно призывая Бога, чтобы Тот низверг его во ад, если только он попросит прощения. Дольше терпеть мы не можем, равно как не хотим терять и время на писание и получение писем. Вы должны воспрепятствовать его проповеди и послать его к нам или, по крайней мере, держать его под крепким надзором до тех пор, пока он не припадет к нашим стопам с просьбой о снятии отлучения, на что мы милостиво и согласимся, ибо мы ничего другого и не желаем, как отослать его к вам обратно уже прощенного, чтобы он продолжал проповедь слова Божия»[394].

Для пущей убедительности в Риме поприжали флорентийских купцов и совершили неудачное покушение на посла. Фра Джероламо очень желчно осмеял бреве папы: «Говорят, из Рима получены несколько новых бреве. Правда ли это? Да, это так. В этих бреве меня называют не иначе как “сыном погибели”. Отвечу на них нехитрым вопросом: итак, значит, тот, кто имеет смелость бросать подобные обвинения в мой адрес, более не содержит в своем штате продажных мужчин и наложниц, а вместо этого весь ушел в заботы о проповеди веры Христовой и примером своим только возвеличивает Церковь Христа, а мы здесь только бесславим ее?»[395]

Наконец, после новых переговоров Синьории с папой Савонароле было запрещено проповедовать совсем. В третье воскресенье Великого поста он простился с прихожанами, в очередной раз провозвестив свой мученический конец и давая на него свое согласие, коль скоро такова воля Бога: «Итак, предоставим все воле Господа: Он – художник, пользующийся орудием Своим для Своих целей, а когда не имеет в нем нужды, выбрасывает его вон, как Он сделал это с Иepeмией, побитым камнями. То же случится и с нами, когда чрез нас цель Его будет достигнута. Но мы довольны: пусть будет воля Божия, ибо чем более мы претерпим зла на земле, тем лучший венец уготован будет нам на небе»[396].

Возле монастыря происходили постоянные потасовки, обитель и монахов закидывали камнями. Тогда, спохватившись, но слишком поздно, Савонарола спешно составляет письма императору Максимилиану и королям Франции, Англии, Испании и Венгрии о будущем соборе. Но с этими посланиями история темная. Некоторые из них (кроме двух: к королю Англии и еще одному монарху) фигурировали на процессе Савонаролы. Отсюда – предположение, что папа (либо герцог Миланский Лодовико Моро, что вероятнее) их перехватил. С другой стороны, упоминается, что письма эти не были оформлены как положено, следовательно, речь шла об изъятых черновиках, которые Савонарола переслал своим друзьям за границу, либо изъятые при аресте (можно, конечно, предположить, что фигурировали на процессе и подделки, есть и такое мнение, но вряд ли в папской курии не смогли бы изготовить таковые как надо). Сам Савонарола якобы показал, будто сжег оригиналы, убедившись, что отправлять их поздно (доверять протоколам допросов крайне сложно, есть несомненные доказательства позднейшей правки), папе же он послал формальный вызов, в котором писал, что и сам готов к смерти, и папе советует позаботиться о своем спасении, причем в физическом смысле:

«Блаженнейший отче, долг всякого христианина – заботиться о славе Божией, о вере в Христа, Господа нашего, и о праведной жизни. Поэтому, видя, что, соответственно зловредному примеру многих пастырей, овцы совершенно сбились с пути истинного, я взялся за проповедь христианского учения. Желая наставить людей на путь покаяния, по Промыслу Божию я стал говорить им о грядущем возмездии. Однако за то, что стремлюсь насаждать в этом городе миролюбие, я подвергаюсь гонениям со стороны ожесточившихся развратников. От тебя надеялся я получить не порицание, а всяческую поддержку. Ты же, напротив, выслушав и прочитав оправдания мои, осознав истинность проповедей моих, которые только нечестивцы и враги Христова Распятия упрямо не желают признать и подвергают поношению, ты же, говорю я, Блаженнейший отче, предпочел преклонить ухо хулителям моим. Лишив меня всякой поддержки, каковую ты как христианин хотя бы по должности обязан был оказать мне, ты поспешил на помощь волкам, наградив их ободрением своим. Господь же, выбирающий слабых, чтобы посрамить сильных мира сего, услышал молитвы наши. Он готов удостоверить истину, за верность которой мы терпим от тебя только гонение. Он готов засвидетельствовать истину вопреки тебе и недругам нашим – как при помощи доводов разума, так и сверхъестественных знамений. Не пора ли совершить покаяние тому, кто противится делу Божию? Мы же не ищем на этой ниве славы человеческой. Единственное великое желание наше – принять смерть во имя Христа. Ты же, Блаженнейший отче, не медля позаботься о спасении своем. Привет тебе из Флоренции, 3 марта 1498 года, от раба Иисуса Христа, о. Иеронима Савонаролы»[397].

Этот вопрос с письмами к венценосцам так же сложно прояснить, как и провокацию с «испытанием огнем». Показания весьма путаны и противоречивы, невозможно даже точно определить, от какой из двух сторон исходила инициатива. Вряд ли, конечно, от самого Савонаролы (он сам писал по этому поводу в разъяснительном циркуляре: «Мы никогда не предлагали испытания огнем, не мы, а они навязали нам эту пытку. Мы же были принуждены принять ее, дабы не уронить Божией чести и истины»[398]). Хотя, учитывая его нервное состояние и постоянно в последнее время повторяющиеся утверждения о чуде, которым Бог докажет его правоту, – это тоже не исключено. На наш взгляд, яснее всего всю интригу уразумел Хорст Херманн, но обо всем по порядку.

Мы уже упоминали о монахе, который предложил доказать неправоту Савонаролы испытанием огнем, обещая продержаться в нем полчаса против 20 минут Джироламо. Именно теперь за эту идею ухватились – естественно, все должно было дозреть, годом ранее были совсем иные условия. Теперь же все – и Синьория, и осмелевшие «озлобленные» – были против фра Джироламо, не говоря уже о папе. Друзья Савонаролы по большей части либо отреклись от него, либо помалкивали, сам он был под отлучением и чуть ли не под домашним, сиречь монастырским, арестом. Условия необычного уже к тому времени поединка были для Савонаролы неблагоприятны: в случае гибели обоих тяжущихся (а еще предстояло решить, кто будет участвовать) виновным признавался Савонарола, и если погибал не он, а его человек, то фра Джироламо изгонялся из города. В Синьории, конечно, раздавались голоса против подобного рода варварского пережитка (к тому времени ордалии и прочие виды «судов Божиих» уже несколько веков как выдавливались из законодательств, по крайней мере во Флоренции огнем не испытывали уже четыре века), но к ним не прислушались, уж больно хотелось расправиться с монахом. Вполне допустимо, что весь этот чудовищный спектакль был разыгран с «благословения» папы, которого подстегивали, с одной стороны, благоприятные известия из Флоренции, все хуже относившейся к своему пророку, а с другой – боязнь грядущего собора, ибо, к сожалению, фра Джироламо своих намерений не скрывал. Вот Борджиа и принял меры к своему спасению. Потом только пожурил для вида организаторов, но, что характерно, никого не наказал.

Итак, посильно реконструируем события. В конце марта францисканец Франческо ди Пулья из храма Санта-Кроче, ополчившись на Савонаролу, потребовал, чтобы тот доказал истинность своего учения пребыванием в огне. На вызов ответил фра Доменико Буонвичини да Пешиа, верный сподвижник фра Джироламо, часто заменявший его во время проповедей, когда фра болел или уставал. Доменико был горячей головой, конечно, ему не следовало этого делать, чтобы не затевался весь этот процесс, – его наставник так всегда и поступал, игнорируя подобные «приглашения». Но теперь что-то изменилось. То ли Савонарола утратил бдительность, то ли, устав, созрел для мученичества, то ли и вправду уверовал, что только чудом, явленным с ним или с его сподвижником, Господь обратит Флоренцию… Францисканец вполне справедливо пошел на попятный, заявив, что хочет тягаться именно с Савонаролой и готов пожертвовать даже собственной жизнью ради того, чтобы сгорел еретик, а ради какого-то «заместителя» он рисковать собой не намерен. Доменико дерзко заявил, что коль скоро его оппонент вызывает Савонароу, отчего бы ему не вызвать и самого папу Александра? Поскольку «озлобленные» и Синьория на их стороне решили во что бы то ни стало довести дело до конца (хоть спалить Савонаролу, хоть опозорить как проигравшую сторону, ибо в огне никто из его защитников не уцелел бы), они стали искать другого кандидата. Им, с подачи францисканца, стал некто Джулиано Рондинелли[399], считавшийся простачком. Но и сей святой отец отнюдь не хотел становиться «цыпленком жареным», и тогда… Показания расходятся: согласно одним, его предупредили, что в огонь его никто посылать не будет, потому что первым в него войдет Савонарола или его защитник, и, поскольку тот или другой сгорит, Божий суд явно укажет, таким образом, на виновного, тогда второму участнику в огонь идти не потребуется. Согласно другим показаниям, Рондинелли предложили окунуться в бочку с теплой водой (именно с теплой, чтобы, не дай Бог, не замерз бы да не простудился!), огонь бы его не взял, зато высушил бы, и все осталось бы тайной. Впрочем, оставался вариант, что простачку просто лгали, успокаивая его, и он погиб бы наравне с оппонентом. Разве народ бы не увидел, что один или пара монахов мокрые (поскольку рассматривался и вариант «двое надвое»: Савонарола против Пульи и Пешиа против Рондинелли, при этом гарантии давались обоим сторонникам Синьории и «озлобленных»). Херманн четко постулирует, что враги Савонаролы намеревались сжечь его, пусть даже ценой гибели второго противника. Отчасти так предполагал и Виллари, допуская, впрочем, и иные мотивы. Поистине дьявольский замысел. «План Б» предусматривал устроить во время испытаний заварушку и под шумок убить Савонаролу.

Монахи Сан-Марко в количестве трехсот человек в порыве то ли всеобщего энтузиазма, то ли истерического фанатизма подписались под документом, отосланным папе, что они все как один, а также многие миряне готовы пройти огненное испытание ради правоты своего наставника, если явятся столько же противников. Сам Савонарола печатно заявил, что готов войти в огонь, так как не сомневается, что выйдет из него невредимым, и ославил противников самоубийцами. 7 апреля все было готово.

К процедуре, должной состояться на площади Синьории, подготовились как к боевым действиям: в разных ее частях стояли вооруженные сторонники Савонаролы, толпа «гуляк», солдаты Синьории; улицы, кроме трех, были перекрыты. Начиная от Марцокко – знаменитого флорентийского льва[400] – шел длинный помост высотой 4 локтя из дров, глины и битого кирпича, на котором был подготовлен двойной костер, тянущийся по направлению к «тетто деи Пизани» (лоджии пизанцев, построенной пизанскими пленниками в 1364 году и снесенной в 1864-м). Две поленницы, в которых был оставлен узкий коридор для шествия испытуемых сквозь огонь (якобы на такой конструкции настоял сам Савонарола), были пропитаны смолой и просыпаны порохом – какое уж тут предварительное омовение в бочке с водой, кого бы оно спасло! Может, поэтому, когда в 4 часа утра монахи Сан-Марко явились на площадь торжественной процессией с факелами (фра Доменико шел с распятием, облачившись в багровую бархатную ризу, а фра Джироламо нес Святые Дары), их два оппонента затворились во дворце Синьории и, что называется, носа не показывали. Непонятно по каким причинам, но к действу так и не приступили. К фра Доменико придрались, что его облачение заколдовано Савонаролой, и потребовали сменить его. Монах переоделся в зеленую, с чужого плеча, рясу. Потом ему запретили брать с собой распятие, а когда Доменико взял вместо него Святые Дары, скандал возник еще пущий: его обвинили в том, что он богохульно хочет их сжечь. Пришлось выступить фра Джироламо и богословски доказывать, что сгорит только материя, в то время как духовной сущности Святых Даров не может быть причинено никакого вреда. А тем временем час тянулся за часом, пока не не начался недолгий, но сильный ливень, намочивший поленницы. Встал вопрос об их замене, но решен так и не был. Потом посчитали, что можно приступать, и вопросили Савонаролу, почему это он не идет в огонь, и это при том, что францисканец по-прежнем пребывал в Синьории! Разумеется, фра Джироламо отказался. Опять пошли затяжки, вечерело, голодный народ озлобился. «Плаксы» считали, что Савонарола должен хотя бы и один войти в огонь, коль скоро учение его истинно и Бог его поддерживает и хранит. «Гуляки» и «озлобленные» попытались завязать потасовку, но их злонамеренные действия были пресечены. В итоге противные стороны разошлись по своим монастырям, каждая объявила о своей моральной победе.

Но это был проигрыш Савонаролы: все происшедшее (а точнее – непроисшедшее!) оттолкнуло от него народ, серый и экзальтированный в массе своей. Он жаждал узреть чудо от своего пророка – и что же?.. Подстроенная врагами фра Джироламо «огненная ловушка» в итоге сработала прекрасно, хотя и не по прямому назначению. Если раньше от Савонаролы отвернулась интеллигенция (по причине его третирования философии, но главное, конечно, из чувства самосохранения; многоликий философ и по совместительству каноник Дуомо Фичино вообще называл Савонаролу антихристом, причем печатно), если его ненавидела аристократия и сторонники Медичи, если после папских бреве его невзлюбили купцы, ибо возникли препятствия к торговле шерстью и вином, то теперь и народ, для которого он реально столько сделал, от него отвернулся и предал его. До развязки оставалось совсем недалеко. Савонарола еще не знал, что в день «огненного испытания» умер король Франции Карл – единственный человек, который, возможно, мог реально помочь ему – если бы только захотел…

Вербное (Пальмовое) воскресенье осквернилось погромами и убийствами. Затворившийся в монастыре Савонарола вместе со своими единомышленниками 8–9 апреля подвергся форменной осаде сброда всех сословий при поддержке солдат Синьории. Однако и монахи, и сторонники Савонаролы из мирян были не безоружны, в их распоряжении находились холодное оружие, доспехи и луки, несколько ружей, две мортиры, бочонок пороху и запас свинцовых пуль. Другое дело, что реально готовых обороняться было весьма немного. Через потайной ход выпустили из монастыря пришедших на богослужение стариков, женщин и детей. Из мирян отличились Франческо Даванцати и Бальдо Ингирлами, взявшие на себя руководство обороной, из монахов – фра Бенедетто и фра Лука д'Андреа делла Роббиа. Савонарола и Доменико призывали братьев не сопротивляться и сложить оружие, но в эйфории боя их никто уже не слушал. Фра Джироламо хотел выйти и сдаться, но его не выпустили. В 5 часов вечера Синьория прислала находившимся в монастыре приказ сдаться, однако ему поверили не все, посчитав его уловкой врагов. Но многие послушались и бежали, хотя спасло это не всех: погиб видный государственный деятель и друг Савонаролы Франческо Валори, проводивший в жизнь реформаторские законы фра Джироламо в бытность свою главой правительства (гонфалоньером). Наконец, монастырские ворота были подожжены, озверевшие враги ворвались внутрь, круша, грабя и убивая. Немногочисленные монахи, однако, сумели организовать достойный отпор, и поле боя осталось за ними.

Фра Бенедетто вспоминал, рассказывая о действиях на одном из участков обороны: «Сыны пророческие, распевая пред Св. Дарами литанию, с минуты на минуту ожидали мученической смерти. И я, который был при этом ужасе, желал скорее умереть сам, чем допустить до этого пророка. Мы были вынуждены напасть на врагов, между тем как нас было всего несколько более двадцати человек, и огнем зажженных канделябров мы отвечали на их огонь. Лица врагов были обожжены, и мы так били их по головам, что некоторые из них пали на месте, другие были взяты в плен. И то было делом поистине божеским, а не человеческим, что такая горсточка людей успела прогнать целую толпу… Я вместе с некоторыми другими бросал черепицу с кровли так, что враги вынуждены были бежать; их орудие и щиты мы в ярости разбивали; камни летели, казалось, с неба; так мы удерживали наступление»[401].

Монах делла Робиа гнал врагов с мечом в руке, а некий немецкий семинарист Генрих отнял у нападавшего аркебузу и, используя церковную кафедру как прикрытие, посылал в нападавших пулю за пулей, с каждым выстрелом приговаривая «Спаси, Господи, люди твоя!» – из тропаря на Воздвижение Креста. При этом храм уже горел.

Новое постановление Синьории объявляло бунтовщиком всякого, кто не покинет монастырь в течение часа. Некоторые ушли, оставшиеся монахи подкрепились изюмом и из последних сил отбили очередное нападение. Синьория призвала Савонаролу, Доменико и их третьего активного собрата, духовидца и по совместительству казначея и секретаря Сильвестро Маруффи, сдаться под гарантии личной безопасности. Свое требование городские власти подкрепили расстановкой артиллерии. Савонарола еще мог бежать, но для каждой красивой легенды о предательстве и мученичестве нужен свой Иуда. Таковым стал монах Малатеста Сакраморо, еще недавно предлагавший сжечь себя за учителя. Его роль не совсем ясна, он якобы остановил фра Джироламо вопросом: «Разве не должен пастырь пожертвовать своей жизнью, дабы спасти овец своих?» Дав последние наставления, Савонарола вышел вместе с Доменико (Сильвестро где-то спрятался и сдался днем позже, узнав об аресте собратьев; по другой версии, его выдал Сакраморо). Дальнейшее описывается вполне в духе страстей Христовых: двух монахов били, вопрошая Савонаролу, не угадает ли он, кто ударил его, терзали, пинали, оплевывали, жгли факелами… Фра Бенедетто записал: «Было около 3000 человек этих каналий, которые, как агнца, уводили нашего пастыря, но не силой они достигли этого, а проигравши даже битву… Не знаю, существуют ли даже в аду крики, подобные тем, что слышались в эту ночь, когда уводили его пред лицо флорентийской Синьории, которой и передали его»[402]. Там монахов разделили, фра Джироламо, закованного и крепко связанного, заключили в башню Синьории, а ее борзописцы немедля стали составлять торжествующие реляции в Рим, Милан и за границу. Теперь все дело должен был увенчать процесс, ради проведения которого у Александра VI было испрошено дозволение пытать монахов, на что тот с понятной радостью согласился. Миланский посол привел в докладе своему государю следующие цифры о пострадавших при штурме Сан-Марко: 12 погибших и 25 раненых. Историческая наука считает их заниженными, Ченти пишет, что пострадавших было не менее сотни. Многие сторонники мятежного монаха были арестованы, включая оказавшегося тогда во Флоренции брата Савонаролы Альберто. Пострадали не только люди – был наказан и монастырский колокол «Плакса», призывавший своим набатом к сопротивлению: его подвергли бичеванию и ссылке. В «доказательство» лютости монахов Сан-Марко их оружие было положено на телегу и триумфально провезено по улицам Флоренции. Все с людоедским инстинктом предвкушали процесс над монахами, в исходе которого, при тогдашнем всеобщем умонастроении, не приходилось сомневаться…