Синяки на моих запястьях отцветали медленно, меняя цвет с пугающе-багрового на болезненно-желтый. Каждое утро, умываясь ледяной водой у колодца, я терла их жестким щелоком, пытаясь вместе с грязью стереть память о том, как стальные пальцы Цзян Хаояна вжимали меня в деревянный стеллаж библиотеки.

Но память стереть было невозможно. Как невозможно было избавиться от ощущения тяжелого, невидимого взгляда, который преследовал меня с той самой ночи грозы.

Прошло уже полмесяца. Павильон Одинокой Луны был запечатан так плотно, что даже птицы избегали пролетать над его многоярусной крышей. Старшие старейшины ходили мрачные, перешептываясь о том, что Верховный Жрец достиг критической стадии постижения Дао и ушел в глубочайший транс, отрезав себя от мирской суеты.

Но я-то знала правду.

Жрец не искал просветления, он прятался. Прятался от того безумия, которое вырвалось наружу в тусклом свете магических жемчужин. И самое страшное заключалось в том, что, заперев свое тело в четырех стенах, он выпустил на волю свой дух.

Для любого смертного, не обладающего духовным зрением, Внешний Двор Храма Белого Лотоса оставался прежним. Но для меня изменения были очевидны.

Воздух стал другим. Густым и вязким.

Куда бы я ни пошла — мела дальние ступени южного склона, стирала грубые одежды послушников в купальнях, или просто сидела в своей сырой каморке, пытаясь уснуть, — я чувствовала его.

Это не было грубым сканированием, когда заклинатель прочесывает местность в поисках врага. Это было нечто иное. Тончайшая, едва уловимая нить божественного восприятия, холодная, с ароматом сандала, скользила по моей коже. Она не пыталась пробить мои запечатанные меридианы. Она просто... наблюдала. Ощупывала контуры моего тела. Замирала на моем сбивчивом дыхании.

Сначала это вызывало первобытный ужас. Я ждала, что в любой момент небесная кара обрушится на мою голову, что он найдет повод уничтожить меня на расстоянии, не марая рук. Я стала еще тише, еще незаметнее. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого падающего листа гинкго.

Но дни шли, ничего не происходило.

Его внимание было постоянным, удушающим, но... пассивным.

«Чего ты ждешь? — думала я, яростно скребя метлой стыки между мраморными плитами двора. — Ты знаешь, что я не просто немая дурочка. Ты видел, как я отреагировала в библиотеке. Почему ты не пришлешь за мной палачей? Почему не вышвырнешь за Лунные Врата?»

Отсутствие ответов сводило с ума сильнее, чем открытая угроза. Неопределенность — самый страшный яд для того, кто привык контролировать свою судьбу. И однажды утром, когда невидимое давление его взгляда стало особенно тяжелым, заставляя волоски на затылке вставать дыбом, моя демоническая гордость, наконец, подала голос.

Я устала быть мышью под взглядом ястреба. Если мне суждено умереть — пусть это случится. Но я должна знать правила игры, в которую он меня втянул. Я должна прощупать границы своей клетки.

Случай представился ближе к полудню.

Госпожа Ван, чья спина снова разнылась от сырости, отправила меня к Озеру Спящего Дракона — небольшому водоему у самой границы Внутреннего Двора. Там росли особые лунные лилии, чьи широкие листья послушники использовали для заворачивания жертвенного риса. Это была территория, куда слугам разрешалось заходить лишь в случае крайней необходимости и с позволения старших.

Озеро было невероятно красивым. Вода в нем казалась не синей, а глубокого, насыщенного изумрудного цвета из-за высокой концентрации духовной ци. Поверхность была усыпана раскрывшимися бутонами белых лотосов, источающих сладковатый аромат. За озером, на возвышении, виднелись резные стены Павильона Одинокой Луны, скрытые за полупрозрачной дымкой защитных формаций.

Я опустилась на колени у самого края воды, положив рядом плетеную корзину. Мой план был прост до безумия. Я собиралась нарушить правило, чтобы посмотреть, последует ли реакция невидимого наблюдателя.

Закатав рукава грубой серой рубахи выше локтей, я потянулась за ближайшим листом лилии.

И тут за моей спиной раздались тяжелые, сердитые шаги.

— Что ты здесь забыла, нечистая? — голос принадлежал Чжао, одному из старших адептов Внешнего Двора. Он славился своим скверным характером и презрением к тем, кто не обладал духовным корнем.

Я медленно обернулась, изображая испуг, и поклонилась, указывая на корзину и листья лилий.

— Госпожа Ван послала? — Чжао презрительно скривился, глядя на меня сверху вниз. В его руках была бамбуковая трость, которую старшие использовали для наказания нерадивых учеников. — Эта старая карга совсем выжила из ума, раз отправляет такую грязь к священному озеру. Твоя аура оскверняет воду, предназначенную для подношений!

Он шагнул ближе. Я опустила глаза, продолжая кланяться, но все мое внимание было устремлено к Павильону Одинокой Луны.

«Смотри на меня, — мысленно позвала я Верховного Жреца. — Я знаю, что ты смотришь. Что ты сделаешь?»

— Убирайся отсюда, пока я не переломал тебе ноги! — рявкнул Чжао.

Я не двинулась с места. Сложив руки в умоляющем жесте, я отрицательно замотала головой, показывая, что не могу уйти без листьев, иначе меня накажет госпожа Ван.

Мое неповиновение взбесило адепта и его лицо пошло красными пятнами. В обычных обстоятельствах я бы уже давно ретировалась, но сейчас мне нужен был этот конфликт.

— Ах ты, немая тварь! Ты смеешь перечить старшему?! — взревел он, поднимая бамбуковую трость. На ее конце блеснула слабая, но болезненная вспышка желтой ци. Для смертного удар такой палкой обернулся бы сломанными костями и месяцем кровавой рвоты.

Трость со свистом рассекла воздух, опускаясь на мои плечи.

Я не стала уворачиваться, лишь зажмурилась, готовясь принять боль и заодно проверяя прочность своих печатей.

Но удара не последовало.

Раздался резкий треск, похожий на звук ломающегося льда под тяжестью сапога.

Я открыла глаза.

Бамбуковая трость, не долетев до моего плеча и ширины ладони, разлетелась в щепки. Но это было не самое странное. Щепки не упали на землю, они повисли в воздухе, покрытые мгновенно образовавшейся толстой коркой сверкающего, белоснежного инея.

Воздух вокруг нас стремительно заледенел. Температура упала так резко, что дыхание Чжао превратилось в густой белый пар, а вода у края изумрудного озера затрещала, покрываясь тонкой ледяной пленкой.

Чжао застыл, с ужасом глядя на свою пустую руку. Вся его агрессия испарилась, сменившись первобытным, животным страхом.

Запах. Этот запах сосновой смолы и сандала накрыл берег озера тяжелым, непроницаемым куполом. Это не было божественное милосердие. Это была подавляющая, собственническая ярость. Ярость хищника, посмевшего заметить, как шакал тянется к его добыче.

— Верховный... — одними губами прошептал Чжао. Его колени подогнулись, и он с глухим стуком рухнул на каменные плиты, касаясь лбом земли. Его колотила такая дрожь, что я слышала стук его зубов. — Пощадите... Недостойный не знал...

Я медленно перевела взгляд на Павильон Одинокой Луны.

Там никого не было. Ни одна фигура не стояла у окна. Двери были плотно закрыты.

Но мне не нужны были глаза, чтобы видеть. Давление в воздухе было настолько осязаемым, что казалось, чья-то ледяная, невидимая рука легла мне на затылок. Не чтобы ударить, а чтобы заявить свои права.

Верховный не позволил Чжао коснуться меня. Он сидел в своей запертой келье за несколько ли отсюда, боролся со своими демонами, но его восприятие ни на секунду не отпускало меня. И стоило кому-то попытаться причинить мне вред — его ци ударила без предупреждения, нарушая все правила невмешательства в дела низших учеников.

«Так вот оно что», — холодок, не имеющий ничего общего с морозом вокруг, пробежал по моей спине.

Он не избегает меня, чтобы защитить храм. Он избегает меня, потому что боится того, что сделает, если окажется рядом. Его контроль висит на волоске. И этот волосок — дистанция между нами.

Чжао продолжал пресмыкаться на земле, не смея поднять головы. Ледяные щепки, висевшие в воздухе, со звоном осыпались на камни, превратившись в лужицы воды. Давление начало медленно отступать, но незримый взгляд остался.

Я молча собрала в корзину листья лилий, стараясь, чтобы мои руки не дрожали, и пошла прочь, оставив перепуганного адепта лежать у кромки воды.

Этот эксперимент дал мне ответ, но он же открыл бездну, заглядывать в которую было страшно.

До этого дня я считала, что играю в кошки-мышки со строгим, но праведным божеством. Теперь я поняла: я играю с одержимым. Идеальный нефрит Цзян Хаояна не просто треснул. В эту трещину просочилась тьма, которая была сродни моей собственной демонической сути.

Вечером того же дня, когда солнце скрылось за горами, а Внешний Двор погрузился в сонную тишину, я решилась на второй шаг. Более дерзкий и более опасный.

Если он следит за мной, если он реагирует на угрозу извне... как он отреагирует на мою собственную дерзость?

Дождавшись, пока госпожа Ван уснет, оглашая каморку храпом, я бесшумно выскользнула во двор. Ночь была безлунной, теплой и влажной. Я миновала спящие павильоны послушников и направилась к Лунным Вратам — границе, которую мне было строго-настрого запрещено пересекать.

Врата светились мягким, жемчужным светом защитного барьера. За ними начиналась территория высших старейшин и дорога к Павильону Одинокой Луны.

Я остановилась в пяти шагах от арки, сердце бешено колотилось в груди. Я знала, что он видит меня. Я чувствовала этот сандаловый аромат, сгущающийся в воздухе, словно предупреждение.

«Не делай этого», — казалось, шептал ветер в ветвях сосен.

Но я сделала шаг, затем второй.

Я подошла вплотную к мерцающей пелене барьера. Одно прикосновение человека без духовного пропуска — и барьер ударит молнией, отшвырнув нарушителя. Для меня, с моей запечатанной тьмой, этот удар мог стать фатальным.

Я подняла руку. Мои тонкие пальцы, все еще хранящие бледные тени синяков, зависли в цуне от жемчужного света.

Воздух вокруг меня мгновенно стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало тяжело. В голове зазвенело от напряжения чужой, могущественной ци, пытающейся остановить меня, придавить к земле.

Но я не отступила. Медленно, глядя прямо в пустоту перед собой, туда, где за туманом скрывался его павильон, я опустила кончики пальцев на барьер.

Я зажмурилась, ожидая обжигающего удара.

Его не последовало.

Вместо того чтобы отразить меня, защитная формация, созданная первыми патриархами Храма для уничтожения зла, дрогнула. Жемчужный свет померк, сменившись бледно-голубым, ледяным сиянием. Барьер подался под моими пальцами, мягко и неохотно.

Он пропустил мою руку.

Я в шоке распахнула глаза. Моя кисть находилась по ту сторону Лунных Врат. Меня не ударило током, не сожгло очищающим огнем.

Цзян Хаоян вмешался в работу древнего барьера. Он лично, своей собственной силой, перестроил защитные руны в тот самый момент, когда мои пальцы коснулись преграды, чтобы барьер не причинил мне вреда.

Он позволил мне нарушить запрет. Ради того, чтобы я не пострадала, он нарушил законы собственного Храма.

Моя рука дрогнула. Ледяной холод, исходящий от измененного барьера, ласкал мою кожу, струился между пальцами, словно... словно пытаясь удержать мою ладонь в своей. В этом прикосновении энергии было столько отчаянной, скрытой жажды, что у меня перехватило дыхание.

Это было признание. Безмолвное, пугающее признание его поражения.

Он мог прятаться за стенами Павильона Одинокой Луны хоть сто лет, мог истязать себя ледяными источниками и сутрами. Но его дух, его сила больше не принадлежали Дао. Они принадлежали мне. Грязной, немой служанке. Демонице, о чьем истинном происхождении он даже не догадывался.

Я резко отдернула руку, словно обожглась, и отступила на шаг. Барьер мгновенно сомкнулся, вернув свой жемчужный цвет и непроницаемость.

Связь оборвалась. Давление в воздухе исчезло так быстро, что я едва устояла на ногах, ловя ртом воздух.

Я обернулась и почти бегом бросилась обратно, во Внешний Двор, в свою жалкую каморку, спасаясь от этого пугающего осознания.

Я прощупала границы и узнала, насколько я в безопасности от других. Никто в этом Храме больше не посмеет тронуть меня и пальцем.

Но кто защитит меня от него, когда его контроль окончательно рухнет? Когда он поймет, что невидимых прикосновений ци больше недостаточно?

Той ночью мне снился запах дикого персика, раздавленного на белом льду, и глаза, черные, как безлунное небо, смотрящие на меня из темноты с жаждой, которую не могла утолить ни одна религия мира.