POV Цзян Хаоян

Дождь смывал следы на белых ступенях, но он не мог смыть то, что осталось на моей коже.

Я шел к Павильону Одинокой Луны, не раскрывая духовного зонта. Ледяные струи хлестали по лицу, пропитывали насквозь многослойные одежды, но этот холод казался ничтожным по сравнению с тем всепоглощающим, чужеродным жаром, который пульсировал в моей груди. Там, где ткань парадного халата была разорвана, ветер касался обнаженной плоти. И каждое дуновение напоминало мне о ее пальцах.

Грязных, дрожащих, отчаянных.

Я сжал челюсти так крепко, что во рту появился солоноватый привкус. Мой шаг, обычно размеренный и легкий, как скольжение облака, сейчас был тяжелым. Я почти бежал. Бежал от жалкой, искалеченной девки, не имеющей даже крупицы духовной силы. Бежал от самого себя.

Переступив порог своих покоев, я небрежным жестом руки захлопнул тяжелые створки дверей и активировал все защитные барьеры Павильона. Дюжина золотых рун вспыхнула на стенах, отрезая меня от внешнего мира, от звуков грозы, от чужого присутствия. Но это не принесло облегчения. Тишина, которая десятилетиями была моим верным союзником, теперь казалась враждебной. Она давила на уши, заставляя вслушиваться в бешено стучащее сердце.

Я сорвал с себя разорванный лунный шелк. Ткань, стоившая целое состояние, с тихим шелестом упала к моим ногам, подобно сброшенной змеиной коже. За ней последовали нижние одежды. Оставшись обнаженным, я опустил взгляд на свою грудь.

На безупречно белой коже, не знавшей ни единого изъяна, кроме шрамов от небесных молний, расцветали бледно-лиловые отметины. Следы ее судорожной хватки. В том месте, где ее ладонь коснулась меня, энергия ци вела себя непредсказуемо, закручиваясь в болезненные узлы.

— Нелепость, — хрипло выдохнул я в пустоту зала. — Грязная иллюзия. Наваждение.

Мне нужно было очиститься, выжечь эту скверну дотла.

Под Павильоном Одинокой Луны скрывался Ледяной Источник Девяти Пучин. Вода в нем питалась от подземных жил, проходящих сквозь залежи духовного льда, и была настолько холодной, что обычного человека она убила бы за три удара сердца, превратив кровь в стеклянное крошево. Для меня же этот источник всегда был местом усмирения духовного пламени после тяжелых прорывов.

Я спустился по каменным ступеням в подземелье. Мрак рассеивался лишь тусклым голубоватым свечением самой воды. От поверхности поднимался густой, обжигающий морозный пар.

Не раздумывая ни секунды, я шагнул в ледяную бездну.

Вода сомкнулась над моей грудью, впиваясь в тело тысячами невидимых игл. Боль была ослепительной, первобытной. Мои меридианы мгновенно сжались, ци замедлила свой бег, грозя остановиться навсегда. Я сел на дно неглубокого бассейна в позу лотоса, позволив воде дойти мне до подбородка, и закрыл глаза.

— Дао пустотно, но в применении неисчерпаемо... — одними губами начал я читать Сутру Очищения Разума. — Форма есть пустота, пустота есть форма. Нет ни глаз, ни ушей, ни носа, ни языка, ни тела, ни разума...

Я гнал ци по большому небесному кругу, заставляя ледяную энергию источника проникать в даньтянь, вымораживая любые мирские эмоции. Я возводил внутри себя стены из вечного льда, слой за слоем, отсекая воспоминания о сегодняшнем дне.

В какой-то момент мне показалось, что я достиг успеха. Боль ушла. Тело онемело, потеряв границы. Я стал частью ледяной воды, частью камня, частью пустоты. Зеркало разума вновь стало гладким и безмятежным.

Но стоило мне лишь на мгновение ослабить концентрацию, как из самых глубин моего подсознания, из той темной бездны, которую я подавлял всю свою жизнь, поднялась она.

Это не было воспоминанием. Это было нечто куда более страшное. Демоны сердца.

Смертные боятся призраков и гулей, бродящих во тьме ночи. Заклинатели боятся лишь самих себя. Демоны сердца — это искаженные отражения наших собственных подавленных желаний, питающиеся нашей духовной силой. И чем чище сосуд, тем чернее демон, зародившийся на его дне.

Иллюзия выткалась прямо из морозного пара надо мной.

Она не была грязной оборванкой в серых одеждах. Мой обезумевший разум очистил ее от пепла и грязи, обнажив истинные черты, которые я подсознательно успел разглядеть в полумраке библиотеки. Бледная, светящаяся кожа. Губы, красные, как сок граната на снегу. Темные, бездонные глаза, в которых не было ни капли того животного ужаса, что она разыгрывала предо мной. В этих глазах был вызов. И порочная, манящая насмешка.

Призрак опустился на край бассейна. Я не мог пошевелиться. Ледяная вода сковала мои мышцы, но внутри меня, в самом ядре даньтяня, начал разгораться пожар.

— Верховный Жрец, — ее голос зазвучал в моей голове, сладкий и тягучий, как отравленный мед. Он не имел ничего общего с ее реальным мычанием или жалкими всхлипами. Это был голос моего греха. — Ты молишься о пустоте, но твой разум полон мной.

Она протянула руку, чистую, идеальную, с тонкими длинными пальцами, и провела ими по поверхности воды. От ее прикосновения ледяной источник вдруг начал нагреваться. Пар, поднимающийся от воды, приобрел густой, удушающий запах дикого персика и сандала.

— Исчезни. Это иллюзия. Тебя нет, — произнес я вслух, чувствуя, как дрожит мой голос.

Я попытался направить поток ци, чтобы развеять фантом, но моя энергия не слушалась меня. Она тянулась к ней, как мотылек к открытому пламени.

— Меня нет? — иллюзия склонилась ниже. Ее длинные темные волосы скользнули по моему плечу. Я физически ощутил их шелк. — Тогда почему твое сердце бьется так, словно готово проломить ребра? Почему ты сбежал, Цзян Хаоян? Ты испугался не того, что я осквернила твои одежды. Ты испугался того, что хотел, чтобы я разорвала их.

— Замолчи! — я попытался закрыть глаза, но видение оставалось выжженным на внутренней стороне век.

Фантом скользнул в воду. Ее призрачное тело прижалось к моему. Она провела ладонями по моей груди, повторяя тот самый жест из библиотеки, но теперь ее движения были медленными, ласкающими, сводящими с ума. Каждый дюйм кожи, которого касалась иллюзия, вспыхивал невыносимым жаром. Мой обет безбрачия, моя святость, выкованная десятилетиями лишений — все это трещало по швам, рассыпаясь под тяжестью одного лишь подавленного желания.

— Ты не божество, Хаоян, — прошептала она мне прямо в ухо, касаясь мочки горячими, призрачными губами. — Ты мужчина. Мужчина, закованный в цепи из белого шелка. Сбрось их. Каково это — позволить себе чувствовать? Каково это — взять то, что ты хочешь, а не то, что требует Дао?

Ее руки скользнули ниже. Мое тело, предав меня, откликнулось на иллюзию с такой первобытной яростью, что я задохнулся. Волны животного, низменного вожделения, незнакомого мне прежде, накрыли меня с головой.

Я хотел схватить ее. Хотел прижать к краю ледяного бассейна, впиться в эти красные губы, сломать ее притворство, стереть эту насмешку, подчинить. Я хотел запятнать свой белый нефрит ее грязью, лишь бы утолить этот внезапный, всепожирающий голод.

Осознание того, чего именно я желаю, ударило меня сильнее небесной молнии.

Это был край. Пропасть, на дне которой меня ждало искажение ци и превращение в безумца.

С нечеловеческим рыком, больше похожим на звериный вой, я сконцентрировал всю оставшуюся духовную волю в одной точке и нанес удар по собственному даньтяню.

Всплеск разрушительной энергии разорвал воду. Иллюзия рассыпалась тысячами серебристых искр. Ледяной бассейн с оглушительным треском покрылся глубокими трещинами, вода мгновенно кристаллизовалась, замерзая на камне.

Меня отбросило к стене подземелья. Я рухнул на колени, содрогаясь от дикого кашля, и выплюнул на идеально белый лед сгусток почерневшей от скверны крови.

Демон сердца, временно, был разрушен.

Но урон, который он нанес, был катастрофическим. Я сидел на холодном полу, тяжело дыша, опираясь дрожащими руками на лед, испачканный моей же кровью. Внутри меня была выжженная пустыня.

Как это могло произойти? Как ничтожная, немая пылинка смогла стать моим демоном сердца?

Я — Цзян Хаоян. Человек, которому прочили вознесение. Я стоял под ударами Небесной Кары и не склонил головы. Но стоило какой-то калеке порвать мой халат, как мой разум породил самую грязную, самую похотливую иллюзию, на которую только способно смертное естество.

Я медленно поднялся. Каждое движение отдавалось тупой болью в поврежденных меридианах. Накинув простой халат из плотного льна, я покинул подземелье и поднялся на верхний ярус павильона.

Ночь уже вступила в свои права. Гроза стихла, оставив после себя лишь монотонный, мелкий дождь и тяжелый туман.

Я подошел к окну. Мой долг требовал немедленно уйти в закрытую медитацию на годы, чтобы залечить трещину в даньтяне и навсегда изгнать образ этой женщины из сознания. Мой разум кричал о необходимости послать Настоятелю Внешнего Двора приказ изгнать немую служанку с горы, навсегда стереть ее следы с территории храма.

Но вместо этого...

Вместо этого я закрыл глаза и, вопреки всем законам логики и самосохранения, выпустил нить своего божественного восприятия.

Она скользнула сквозь стены павильона, пересекла Лунные Врата, миновала спящие покои старейшин и устремилась во Внешний Двор. Я не мог остановиться. Это было похоже на жажду умирающего от обезвоживания, который тянется к отравленной воде, зная, что умрет, но не в силах противиться инстинкту.

Мое восприятие безошибочно нашло ее.

Крошечная каморка на заднем дворе купален. Сырая и холодная. Она лежала на жесткой лежанке, свернувшись клубком, укрывшись старым, дырявым одеялом. Во сне она дрожала. Ее дыхание было неровным, прерывистым — вероятно, она простыла под дождем или ее раны, о которых я лишь догадывался, снова дали о себе знать.

Я стоял в своем роскошном павильоне, в безопасности, окруженный барьерами, но мой дух находился там, в этой жалкой каморке. Я "смотрел" на то, как вздымается и опускается ее грудь. Я улавливал запах влажной соломы и щелока, и под ним — тот самый, сводящий с ума сладковатый аромат ее сути.

Я мог бы убить ее прямо сейчас. Одно усилие воли, крошечный импульс ци — и ее слабое сердце остановится навсегда. Причина моей надвигающейся катастрофы исчезнет. Дао вновь станет чистым. Никто не задаст вопросов. Смерть служанки от лихорадки — обычное дело.

Я поднял руку, концентрируя энергию на кончиках пальцев. Смертоносная ледяная искра заплясала в воздухе.

«Убей ее, — шепнул голос разума, холодный и безжалостный. — Вырви этот сорняк, пока он не пустил корни в твоей душе».

Моя рука дрогнула.

В своем духовном видении я заметил, как она во сне инстинктивно подтянула к груди правую руку, прижимая ее к себе. На ее запястьях, даже сквозь полумрак каморки, явственно проступали темные синяки. Мои синяки, следы моей потери контроля.

Ледяная искра на кончиках моих пальцев задрожала и... погасла.

Я с силой ударил кулаком по резной оконной раме. Дерево железного дуба, способное выдержать удар меча, жалобно хрустнуло и треснуло пополам.

Я не смог.

Великий, праведный Верховный Жрец, рука которого не дрогнула, когда он отправлял в небытие сотни демонов, не смог убить смертную девку. Не из-за милосердия, а потому, что какая-то извращенная, больная часть моей души отныне желала, чтобы она дышала.

Я оборвал духовную нить, резко возвращая восприятие в собственное тело. Дышать стало тяжело, казалось, что воздух в комнате превратился в пепел.

Я медленно опустился на колени перед алтарем пустоты, не зажигая благовоний. Взгляд устремился на Цзяньсюэ — мой божественный меч, висящий на стене. Клинок, чувствуя смятение хозяина, слабо, тревожно гудел в ножнах.

— Я прошел через сотни испытаний, — прошептал я в темноту. — Я отказался от мира, отказался от себя. Почему Небеса посылают мне кармический узел, который невозможно разрубить?

Ответа не было.

Этой ночью я принял решение. Если она — мое испытание, посланное свыше, я выдержу его. Я возведу стены еще выше, удвою аскезы и не выйду из Павильона Одинокой Луны. Ни одна живая душа, и тем более она, не увидит моего лица, пока я не уничтожу этого демона внутри себя.

Я запру себя в клетке из собственной праведности.

Но, глядя на свои руки, на которых все еще мерещилась тяжесть ее тела, я с пугающей ясностью осознал одну истину, от которой холодела кровь…

Моя клетка строилась не для того, чтобы защитить меня от нее. Она строилась для того, чтобы защитить ее от того монстра, в которого я медленно, но неотвратимо превращался.