Время за кровавыми печатями Павильона Одинокой Луны текло медленно. Я потеряла счет шичэням, дням и ночам. Единственным светилом в этом замкнутом мире была тусклая магическая жемчужина под потолком, а единственным календарем — пульсирующий ритм багровых рун Абсолютного Удержания на массивных дверях.

Мой мир сузился до размеров спальни, выстланной черным деревом, и ложа из Тысячелетнего Морозного Нефрита.

И, конечно же, до него.

Цзян Хаоян больше не надевал парадных одежд Верховного Жреца. Белоснежный шелк с серебряными журавлями, символ его недосягаемой чистоты, валялся смятым в углу, забытый и ненужный. Теперь он носил лишь простые нижние одежды из тонкого хлопка, которые не скрывали ни широты его плеч, ни следов недавних ранений.

Я лежала на боку, укутанная в теплое одеяло, и наблюдала за ним.

Он стоял у небольшого резного столика, спиной ко мне, и переливал горячую воду из медного чайника в неглубокий нефритовый таз. От воды поднимался легкий пар, от которого исходил аромат целебных трав — духовной мяты и корня белого лотоса. Его движения были текучими, выверенными, полными той самой божественной грации, которая когда-то заставляла тысячи адептов падать перед ним ниц.

Но теперь он использовал эту грацию не для проведения великих ритуалов. Верховный использовал ее для меня.

Страх, который сковывал мои внутренности в первые дни пленения, начал странным образом мутировать. Я по-прежнему понимала, что нахожусь во власти безумца, чья одержимость может сжечь нас обоих. Я понимала, что за этими дверями меня ждет верная смерть от мечей праведников, а здесь — медленное растворение в его искаженной ци.

Но моя демоническая суть, та самая темная половина души, которую я так отчаянно пыталась скрыть, предательски ликовала.

Каждый раз, когда он смотрел на меня своим потемневшим, собственническим взглядом, мой внутренний зверь довольно сворачивался в клубок. Видеть, как самый совершенный мужчина Поднебесной отбросил весь мир ради того, чтобы приносить мне воду и целовать следы от собственных пальцев на моих запястьях — это было опьяняюще. Я ненавидела себя за эту слабость, но тянулась к нему, как замерзший путник тянется к лесному пожару, не думая о том, что огонь сожрет его дотла.

Цзян Хаоян взял мягкий обрез ткани, смочил его в горячей воде и направился к ложу.

Я инстинктивно напряглась. Мое тело все еще помнило ту безжалостную, сокрушительную ярость, с которой он брал меня у ног золотого Будды. Мышцы заныли фантомной болью.

Заметив мою реакцию, он остановился в шаге от Морозного Нефрита. Его черные, бездонные глаза скользнули по моему бледному лицу.

— Не бойся, — его голос прозвучал низко, бархатисто, оседая на коже теплым дыханием. — Я не причиню тебе боли.

Он сел на край ложа, матрас слегка прогнулся под его весом.

Я не стала отодвигаться. Куда бежать на этом каменном острове? Я позволила ему откинуть край шелкового одеяла, обнажая мои плечи и ключицы. На светлой коже яркими пятнами цвели синяки и багровые засосы — жестокие метки его недавнего безумия.

Его взгляд потемнел еще сильнее, когда он увидел эти следы. Но в этом потемнении не было ярости, было лишь странное, болезненное сожаление, смешанное с фанатичным обожанием.

Теплая, влажная ткань коснулась моей шеи.

Я невольно выдохнула, прикрыв глаза. Контраст между холодом нефрита подо мной и этим нежным, обжигающим теплом был невероятным.

Цзян Хаоян омывал мое тело так, словно я была не грязной предводительницей демонов, а величайшей святыней, чудом уцелевшей в огне эпох. Он протирал каждый дюйм моей кожи с такой бережностью, будто боялся, что я сломаюсь от грубого движения.

Его длинные пальцы, скрытые под влажной тканью, скользили по моим рукам, стирая остатки запекшейся крови с запястий, где когда-то впивались сандаловые четки. Затем он перешел к груди, осторожно обводя контуры багровых пятен.

— Ты дрожишь, — тихо произнес он, не прерывая своего занятия. Ткань скользнула по животу, заставив мои мышцы рефлекторно сжаться.

— Мне холодно, — солгала я, не открывая глаз.

На самом деле я дрожала не от холода. От его прикосновений по моим истощенным меридианам растекался тяжелый, сладкий яд. Моя ци, смешанная с его энергией после нашего первого соития, откликалась на его близость, требуя продолжения.

— Это не холод, Хуаньси, — он легко раскусил мою ложь. Ткань была отброшена на край ложа.

Его горячая ладонь легла прямо на мою обнаженную талию. Жар его кожи мгновенно проник вглубь тела.

Я распахнула глаза. Он нависал надо мной, опершись свободной рукой о нефрит у моего изголовья. Его лицо было расслабленным, лишенным той напряженной маски, которую он носил годами. Только глаза выдавали ту хтоническую бурю, что бушевала внутри.

— Посмотри на меня, — попросил он шепотом.

Я смотрела и видела каждую черточку его идеального лица, каждую тень от длинных ресниц.

Моя рука, повинуясь какому-то древнему, неконтролируемому инстинкту, медленно поднялась. Я не хотела этого делать, но пальцы сами потянулись к его груди. Они скользнули по тонкому хлопку его распахнутой рубахи и легли на обнаженную кожу у самого плеча.

Там, где багровели свежие, стянутые лечебной мазью шрамы, следы его духовного клинка.

Под моими пальцами Цзян Хаоян замер, перестав дышать, его мышцы напряглись до предела.

— Зачем ты сделал это с собой? — мой голос был тихим, почти надломленным. Я провела подушечками пальцев по самому длинному рубцу, пересекающему ключицу.

Он закрыл глаза, словно мое прикосновение к его ранам приносило ему невыносимое, плавящее наслаждение.

— Потому что моя плоть предала мой дух, — выдохнул он хрипло, не открывая глаз. — Потому что каждый раз, закрывая глаза в медитации, я видел не сияние Дао. Я видел твои искусанные губы. Я чувствовал запах твоей крови и грязи, и он казался мне слаще небесной амброзии. Я наказывал себя за то, что хотел осквернить тебя.

Он открыл глаза и перехватил мою руку, прижимая мою ладонь к своей груди, туда, где гулко и тяжело билось его сердце.

— А теперь... теперь я понимаю, что это было не осквернение. Это было прозрение. Эти шрамы — цена моего перехода к истинной вере, к тебе.

Слушать подобные речи от человека, который еще месяц назад был живым божеством, было страшно. Но этот страх был одурманивающим.

Мужчина медленно, словно спрашивая немого позволения, опустился ниже. Его губы коснулись моих.

На этот раз не было ни грубости, ни попытки подчинить, ни отчаяния. Это было глубокое, тягучее, гипнотическое исследование. Он целовал меня так бережно, словно пробовал губами лепестки редкого цветка. Его язык скользнул по моим губам, пробуя на вкус, сплетаясь с моим языком в ленивом, дурманящем ритме.

Я застонала, отвечая на поцелуй. Моя вторая рука обняла его за шею, зарываясь пальцами в густые, шелковистые волосы.

Почувствовав мою покорность, Цзян Хаоян издал низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье крупного хищника. Он навалился на меня всем своим тяжелым, горячим телом, вдавливая в прохладный нефрит.

Его губы покинули мои, переместившись на линию подбородка, затем ниже, на шею. Он целовал синяки, которые сам же оставил на моем теле, словно извиняясь за свою грубость и одновременно закрепляя свои права.

Каждый его поцелуй сопровождался выбросом тончайших нитей его искаженной ци. Они проникали под мою кожу, сплетались с моей собственной тьмой, успокаивая ее и одновременно разжигая новый пожар.

Его руки заскользили по моему телу. Он изучал меня, не торопясь.

Широкая, мозолистая от рукояти меча ладонь спустилась по моему животу, заставив меня выгнуться навстречу этому прикосновению. Его пальцы скользнули ниже, находя самую чувствительную точку.

Я резко вдохнула, вцепившись ногтями в его плечи.

— Хаоян... — сорвалось с моих губ.

Он поднял голову, в его черных глазах стояла такая нежность, что она пугала больше любого гнева.

— Я здесь, и никуда не уйду, — прошептал он, начиная медленно, ритмично ласкать меня.

Его прикосновения были невероятно чуткими. Тот, кто всю жизнь отрицал физиологию, теперь читал мое тело, как священный свиток, мгновенно улавливая малейшие изменения моего дыхания, каждый вздох, каждую дрожь. Он доводил меня до грани безумия, останавливался, позволяя перевести дух, и начинал снова.

Я металась на нефритовом ложе, сгорая заживо в этом огне. Моя демоническая гордость была растоптана в пыль. Я была предводительницей демонов, перед которой дрожали армии, но сейчас я была лишь податливым воском в руках этого падшего божества.

— Пожалуйста... — взмолилась я, не в силах больше выносить эту сладкую пытку. Влага на моих бедрах смешалась с остатками целебной мази.

Он усмехнулся — темно, порочно, триумфально.

Одним плавным движением он избавился от своих нижних одежд. Его обнаженное тело, совершенное и израненное, нависло надо мной.

Цзян Хаоян развел мои колени, устраиваясь между ними. Он не стал врываться в меня, а вошел медленно, миллиметр за миллиметром, давая мне время привыкнуть к его невероятным размерам, заполняя меня до краев.

Я шумно выдохнула, обхватив его бедра ногами, притягивая еще ближе.

Он замер внутри меня, упершись лбом в мой лоб. Наши дыхания слились воедино.

— Моя, — прошептал он, глядя прямо мне в глаза. — Отныне и до скончания времен. Даже если небеса рухнут, ты будешь моей.

И он начал двигаться.

Его светлая, но искаженная безумием ци мощными толчками вливалась в мой даньтянь с каждым его движением. Она не уничтожала мою тьму, а обволакивала ее, сливалась с ней, создавая внутри меня новый, нерушимый узел энергии.

Он двигался глубоко, тягуче, сводя с ума не скоростью, а подавляющей, заполняющей властью.

Я забыла, как дышать. Мои руки блуждали по его спине, изучая рубцы и шрамы. В какой-то момент моя ладонь наткнулась на гладкую кожу лопаток, и я провела ногтями по его спине, оставляя неглубокие, красные царапины — мои собственные метки на его белом нефрите.

Цзян Хаоян хрипло зарычал, почувствовав боль, которая стала для него высшим наслаждением. Темп его движений ускорился.

Слова исчезли, остался только звон крови в ушах, влажный звук соприкасающихся тел и обжигающий жар его кожи.

Мужчина целовал меня исступленно, словно пытался выпить мою душу через губы. Я отвечала ему с не меньшей жадностью. Мой внутренний демон окончательно признал своего нового хозяина — монстра, который оказался сильнее и темнее меня самой.

Наслаждение накатывало волнами, каждая из которых была выше предыдущей. Когда напряжение достигло своего абсолютного пика, я закричала, выгибаясь дугой. Ослепительная вспышка света разорвала тьму под закрытыми веками. Мое тело содрогнулось в серии мощных, плавящих разум спазмов, сжимая его внутри себя.

Цзян Хаоян издал глухой, звериный стон, вбиваясь в меня в последний раз так глубоко, словно пытался пробить саму ткань мироздания. Его горячее семя наполнило меня, закрепляя нашу чудовищную, неразрывную связь.

Он рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Его дыхание обжигало мою шею, грудь тяжело вздымалась.

Мы лежали в абсолютной тишине, нарушаемой лишь мерцанием кровавых рун на дверях спальни. Морозный Нефрит под моей спиной больше не казался холодным. Он впитал наш жар, нашу извращенную энергию, став немым свидетелем рождения новой реальности.

Цзян Хаоян медленно перекатился на спину, увлекая меня за собой. Я оказалась лежащей на его груди, вслушиваясь в успокаивающийся стук его сердца.

Его рука нежно поглаживала мои растрепанные волосы.

— Теперь ты чувствуешь это? — тихо спросил он в полумраке.

Я прикрыла глаза. Внутри моего даньтяня, там, где раньше билась только первородная багровая тьма, теперь пульсировал странный, серебристо-черный клубок энергии. Его ци сплелась с моей намертво.

Я больше не была просто предводительницей демонов Чжэн Хуаньси. Я стала частью Верховного Жреца, а он стал частью меня.

— Да, — прошептала я, и по моей щеке скатилась слеза. Не от боли, а от осознания того, что пути назад действительно больше нет.

— Никто не сможет разорвать эту связь, — он прижался губами к моей макушке. В его голосе звучала абсолютная, железобетонная уверенность. — Мы — одно целое. И эта комната — наш рай.

Я не ответила. Я лежала на груди человека, который уничтожил свою жизнь ради меня, и понимала, что эта золотая клетка постепенно перестает быть тюрьмой.

Она становится моим единственным домом.

И эта мысль пугала меня больше, чем все мечи праведного мира.