Цзян Хаоян налил воду из нефритового кувшина в пиалу. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Хаоян взял небольшую фарфоровую коробочку, открыл ее и извлек оттуда пилюлю, мерцающую слабым золотистым светом. Пилюля Восстановления Духа — бесценное сокровище, которое старейшины принимали лишь раз в десятилетие после тяжелейших битв.
Мужчина растворил ее в воде и направился ко мне.
— Выпей, — он протянул мне пиалу.
Я сжалась, глядя на мерцающую жидкость. Вчера он пытался накормить меня, и это закончилось катастрофой.
— В ней нет яда, Хуаньси, — он сел на край ложа, и его темный взгляд пригвоздил меня к месту. — Я не для того пошел против всего мира, чтобы отравить тебя.
— Зачем ты это делаешь? — мой голос сорвался. Вся моя демоническая гордость спасовала перед этой непробиваемой, жуткой заботой. — Я демоница. Я та, кто убивала твоих братьев по оружию. Моя ци — это тьма. Если старейшины узнают...
— Они не узнают, — он поднес пиалу к моим губам, его тон не допускал возражений. — Пей.
Я сделала судорожный глоток. Сладковатая, обжигающая жидкость потекла по горлу. Энергия пилюли мгновенно начала впитываться в кровь, разливаясь по истощенным меридианам приятным, живительным теплом. Боль в теле начала притупляться.
Цзян Хаоян смотрел, как я пью, и в его глазах читалось глубокое, почти физическое удовлетворение. Ему нравилось кормить меня, нравилось видеть, как моя жизнь зависит от того, что он дает.
Когда пиала опустела, мужчина забрал ее и поставил на пол. Затем он вновь повернулся ко мне.
Я попыталась отодвинуться к изголовью ложа, но его рука молниеносно метнулась вперед, обхватив мою лодыжку под шелковым одеялом. Хватка была сильной, не позволяющей сдвинуться ни на цунь.
— Я сказал, что они не узнают, — продолжил он свой ответ, словно паузы не было. Цзян Хаоян медленно провел рукой вверх по моей икре, поглаживая кожу сквозь тонкий шелк. Каждое его прикосновение было пропитано такой густой, собственнической ци, что я чувствовала себя мухой, увязшей в янтаре. — Внешний барьер восстановлен. Гули уничтожены. Настоятели уверены, что Верховный Жрец ушел в глубокую закрытую медитацию для постижения высших ступеней Дао. Павильон Одинокой Луны запечатан. Никто не посмеет побеспокоить меня... нас. Годами, а возможно и десятилетиями.
— Ты не сможешь вечно скрывать меня здесь! — в отчаянии выкрикнула я. Страх, липкий и холодный, сдавил горло. Он планировал буквально похоронить нас двоих заживо в этой комнате. — Твои старейшины начнут задавать вопросы! Тебе придется выйти, чтобы руководить кланом!
— Клан справится сам, — равнодушно отозвался он. Его рука скользнула выше, ложась на мое бедро. Он наклонился ко мне, и его длинные волосы упали, создавая вокруг нас иллюзию интимного, отрезанного от всего мира шатра. — Мое присутствие больше не требуется, а если они осмелятся подойти к дверям... Кровавая печать убьет любого, кто коснется створки.
— А если придут другие кланы? Клан Цинъюнь? Они знают, что мой след оборвался у твоих ворот! Если они принесут артефакты...
— Пусть приходят, — Цзян Хаоян улыбнулся, и от этой улыбки у меня перехватило дыхание. Это был оскал хищника, уверенного в своей абсолютной неуязвимости. — Если они осмелятся ступить на мою гору с оружием, я спущусь и вырежу их всех, до единого человека. Я утоплю ступени Храма Белого Лотоса в крови праведников, но никто из них не сделает и шага в твою сторону.
Он говорил о массовом убийстве своих соратников так же буднично, как о погоде. Тот самый человек, который не мог терпеть присутствие грязи на своих белых одеждах.
Я поняла, что план, который я вынашивала ночью — сломать его изнутри, довести до безумия, чтобы найти лазейку, сработал слишком хорошо. Я переоценила прочность его святости и недооценила глубину той тьмы, что скрывалась под его нефритом.
Разбив кувшин с его праведностью, я выпустила джинна, который не собирался исполнять мои желания. Он собирался поглотить меня.
— Ты сумасшедший, — выдохнула я, глядя в его черные глаза.
— Я прозревший, — поправил он.
Его рука на моем бедре сжалась сильнее. Он плавно подался вперед, наваливаясь на меня, вынуждая снова откинуться на подушки из холодного нефрита. Шелковое одеяло соскользнуло, обнажая мои плечи и грудь, усыпанную багровыми метками его страсти.
Его взгляд мгновенно потемнел еще больше, зрачки расширились, поглотив радужку.
Он не спрашивал разрешения, ему больше не нужно было бороться с собой, придумывая оправдания.
Цзян Хаоян опустил голову, прижимаясь губами к пульсирующей жилке на моей шее. Его поцелуй был влажным, горячим и невыносимо тяжелым. Он вдыхал мой запах, словно зависимый, получивший новую дозу.
— Твоя демоническая ци, — пробормотал он в мою кожу, обводя языком ключицу. — Она дрожит и откликается на меня.
И он был прав. Ненавидя свое предательское тело, я чувствовала, как внутри меня разгорается тот самый огонь, который он зажег прошлой ночью у ног Будды. Мой внутренний демон, почувствовав эту могущественную, темную, извращенную энергию, тянулся к ней, жаждая слияния.
— Нет... — я попыталась упереться руками в его грудь, но мои ладони скользнули по гладкой, горячей коже, покрытой шрамами.
— Да, — прошептал он, перехватывая мои запястья одной рукой и фиксируя их над моей головой. Вторая рука уверенно раздвинула мои бедра.
В его движениях больше не было той отчаянной, рваной спешки, что владела им в главном зале. Сейчас это была неторопливая, осознанная власть. Он наслаждался каждым моментом своего падения. Наслаждался моим бессилием и моей невольной реакцией.
Когда он вошел в меня, медленно, заполняя до краев, я не смогла сдержать протяжного, рваного стона. Боль смешалась с таким пронзительным, плавящим кости наслаждением, что перед глазами поплыли цветные пятна.
Его искаженная светлая ци вновь хлынула в мои меридианы, сплетаясь с моей тьмой. Это было похоже на алхимический процесс — слияние двух противоположных стихий, порождающее нечто новое, чудовищное по своей силе.
Он двигался размеренно, глубоко, с пугающей, выверенной точностью извлекая из моего тела звуки, которых я сама от себя не ожидала. Я выгибалась на Морозном Нефрите, мои ногти впивались в его плечи, царапая кожу. Я забыла о страхе, забыла о клане Цинъюнь, забыла о том, что я нахожусь в теле предводительницы демонов.
В этой комнате, запечатанной кровавыми рунами, не было ни демонов, ни богов. Был только он — мой пленитель, мой палач и мое единственное проклятие.
Он не отрывал от меня взгляда. Даже в моменты самого сильного наслаждения, когда его челюсти сжимались, а на висках выступали вены, его черные глаза смотрели прямо в мои, связывая нас невидимой, неразрывной цепью.
Он хотел, чтобы я знала, что каждый мой вздох, каждая капля моего удовольствия принадлежат ему.
Когда волна оргазма накрыла меня, выбивая воздух из легких, я закричала его имя, впиваясь зубами в его плечо. Цзян Хаоян с глухим рыком достиг пика вместе со мной, его тело содрогнулось, плотно прижимаясь к моему, вдавливая меня в ледяной камень ложа.
Тишина, последовавшая за этим, была нарушаема лишь нашим хриплым, прерывистым дыханием.
Мужчина уткнулся лицом в мои растрепанные волосы, тяжело дыша. Его крупное тело накрывало меня целиком, как щит и как надгробная плита одновременно.
Спустя несколько долгих минут он медленно приподнялся. Его взгляд был сытым и умиротворенным — взгляд льва, сожравшего свою добычу и теперь лениво отдыхающего в тени.
Он провел ладонью по моей влажной от пота щеке, обрисовывая контур губ.
— Твое тело и твоя ци приняли меня, Хуаньси, — произнес он с тихим, пугающим триумфом. — Мы связаны. И чем чаще это будет происходить, тем глубже моя энергия проникнет в твои меридианы.
Мое сердце пропустило удар. Я поняла, о чем он говорит. Это была древняя практика двойного самосовершенствования, но он использовал ее извращенную версию. Он не обменивался со мной ци, а заменял мою энергию своей.
Он собирался вытеснить мою тьму, переписать мою демоническую суть, напитав меня своей искаженной силой до такой степени, что я физически не смогу существовать без него. Я стану продолжением его воли.
— Ты превратишь меня в свою марионетку, — прошептала я, и по щеке скатилась холодная слеза бессилия.
Цзян Хаоян нежно поцеловал эту слезу, слизывая ее с моей кожи.
— Я превращу тебя в свою богиню, — мягко возразил он. — Единственную, кому я буду служить. И единственную, кто никогда меня не покинет.
Он поднялся с ложа, подобрав с пола свой белый халат и набросил его на плечи.
Утро за кровавыми печатями продолжалось. Пепел старых богов в углу комнаты давно остыл, а новая религия Цзян Хаояна только начинала собирать свою страшную жатву.