Пробуждение не принесло облегчения. Оно накатило медленно, словно тяжелая, темная волна, выносящая на берег обломки кораблекрушения.

Первым, что я ощутила, был запах. Густой, одурманивающий аромат горного сандала больше не казался чистым и возвышенным. Теперь к нему примешивался тяжелый мускус мужского тела, сладковатый запах моей собственной крови и нечто неуловимо темное — запах искаженной духовной ци.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались слишком тяжелыми. Тело, лишенное демонической поддержки и вынужденное принять всю сокрушительную мощь Верховного Жреца, представляло собой один сплошной сгусток тупой, ноющей боли. Низ живота тянуло, на бедрах горели следы его жестких пальцев, а шея саднила от исступленных укусов.

Я лежала не на холодном мраморе у ног золотого Будды. Моя спина утопала в невероятно мягком, прохладном шелке. Под ним угадывалась твердая, вечная поверхность ложа из Тысячелетнего Морозного Нефрита. Хаоян перенес меня в спальню, пока я находилась в беспамятстве после того, как мой разум не выдержал напряжения и провалился в темноту.

Мои запястья...

Воспоминание о разорванных священных четках, врезающихся в плоть, заставило меня резко дернуться, с губ сорвался тихий стон.

— Тише, — произнес голос, от которого вибрация прошла по самым моим костям.

Он прозвучал совсем рядом. Не сверху и не от алтаря. Он был здесь, на ложе.

Я с трудом разлепила ресницы. Полумрак спальни, освещенный лишь мягким мерцанием багровых рун Абсолютного Удержания на дверях, казался густым, как чернила.

Цзян Хаоян лежал рядом со мной.

Он опирался на локоть, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Расстояние между нами было ничтожным — я чувствовала жар, исходящий от его обнаженной груди.

Но потрясло меня не его присутствие, а то, как он смотрел.

Я ожидала увидеть раскаяние, готовилась к тому, что Верховный Жрец, осознав глубину своего падения и нарушение обета целомудрия, будет рвать на себе волосы, читать сутры очищения до кровавой пены на губах или попытается убить меня, чтобы стереть свой грех. Я помнила его окровавленную спину, когда он наказывал себя лишь за мысль обо мне.

Но в глазах мужчины не было ни капли сожаления.

Тот внутренний конфликт, который разрывал его на части все эти недели, исчез без следа. Его взгляд был пугающе спокойным, кристально ясным, но это была ясность глубоководной впадины, куда никогда не проникает солнечный свет. Черные омуты его зрачков поглотили светлую радужку. В них застыла абсолютная, монументальная уверенность безумца, нашедшего свою истину.

— Твои меридианы истощены, — его голос был нежным, почти бархатным, лишенным той звенящей, ледяной стали, к которой привык праведный мир. Он говорил со мной так, словно мы были любовниками тысячу лет. — Я влил в тебя немного своей ци, чтобы остановить кровотечение. Боль скоро утихнет.

Его свободная рука медленно поднялась и коснулась моего лица. Длинные пальцы нежно убрали сбившуюся прядь волос с моего лба, заправляя ее за ухо. От этого простого жеста меня пробила крупная дрожь.

Я попыталась отодвинуться, но обнаружила, что ледяных пут больше нет. Мои руки были свободны. Я скосила взгляд на свои запястья. Глубокие порезы от сандаловой нити были покрыты мерцающей, полупрозрачной мазью из духовных трав, которая приятно холодила кожу, затягивая раны прямо на глазах.

Верховный Жрец исцелил меня. Своей собственной, драгоценной энергией, которую должен был беречь для поддержания барьеров горы Цинлун.

— Ты... — мой голос сорвался на хрип, во рту пересохло. — Ты понимаешь, что ты наделал?

Я ждала, что он отведет взгляд, что в нем проснется хотя бы тень монаха, который еще вчера проповедовал чистоту Дао.

Но уголок его губ лишь едва заметно дрогнул, складываясь в подобие улыбки. Это была страшная улыбка — безмятежная улыбка падшего божества, любующегося руинами своего храма.

— Я принял свою судьбу, Чжэн Хуаньси, — произнес он, и его пальцы скользнули по моей щеке вниз, к изгибу шеи, задерживаясь на багровом синяке — следе его собственных губ. Он провел по нему большим пальцем с нескрываемым, собственническим удовольствием. — Я перестал сопротивляться. Это отнимало слишком много сил, которые я теперь могу потратить на тебя.

Я замерла, почти перестав дышать.

— Твое Дао... — начала я, пытаясь нащупать остатки его рассудка.

— Мое Дао было иллюзией, — перебил он ровным, непререкаемым тоном. Он чуть подался вперед, нависая надо мной. Его волосы, больше не стянутые нефритовой заколкой, рассыпались по его плечам и коснулись моего лица шелковым водопадом. — Тысячи лет патриархи твердили, что путь к бессмертию лежит через отказ от земного. Они лгали. Истинное бессмертие... оно здесь. В этой комнате, в твоей крови на моих руках.

Он поднял свою левую ладонь. Порез от ритуального ножа, которым он начертал кровавые печати на дверях, затянулся, оставив лишь тонкий, бледный шрам.

— Я искал пустоту, но Небеса оказались милосерднее, чем я думал. Они послали мне тебя, чтобы заполнить ее.

От его слов веяло таким фанатизмом, что мне стало холодно до самых костей. Демоны одержимы жаждой крови, власти или мести. Их мотивы понятны. Но праведник, чья вера мутировала и сфокусировалась на одном единственном существе... это было непредсказуемо и страшно.

Я попыталась сесть, натягивая на себя одеяло из лунного шелка. Тело отозвалось болью, но я подавила стон. Оставаться в горизонтальном положении перед этим новым, пугающим Хаояном было равносильно признанию полного поражения.

Мужчина не стал меня удерживать, он плавно поднялся с ложа, демонстрируя свое совершенное, покрытое шрамами тело.

В тусклом свете я заметила, что комната изменилась.

Это больше не была келья аскета.

Алтарь пустоты в углу... его больше не было. Деревянный стол из железного дерева был расколот надвое, словно по нему ударили тяжелым кузнечным молотом. Драгоценная бронзовая курильница валялась на полу вмятой, покрытой копотью, а деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов...

Они были сожжены. В углу сиротливо чернела кучка пепла, от которой все еще исходил слабый запах горелого лака и старого дерева.

Цзян Хаоян уничтожил алтарь своих предков. Мужчина не просто нарушил обет целомудрия — он самолично стер историю своего духовного рода, обрывая все кармические нити, связывающие его с Храмом Белого Лотоса.

Мой взгляд метнулся к его лицу.

Он заметил мой шок и проследил за моим взглядом, в его глазах не мелькнуло ни капли раскаяния.

— Им здесь больше не место, — просто сказал он, подходя к небольшому столику у стены. — Их взгляды... они были бы лишними. Эта комната — больше не святилище Дао. Это наш мир, и в нем нет других богов.