Воздух в Павильоне Одинокой Луны был густым от пролитой крови, сожженного сандала и того невыносимого, животного напряжения, что искрило между нами.

Я сидела на полу, прижимаясь спиной к резному дереву алтаря предков, и тяжело дышала. Мои губы горели от его безжалостного поцелуя, а сердце билось так, словно хотело проломить ребра.

Цзян Хаоян стоял надо мной. Его светлые глаза, теперь затопленные тьмой, блуждали по моему лицу, считывая каждый оттенок моего страха и проснувшегося демонического голода. Он был подобен натянутой тетиве лука, готовой вот-вот лопнуть.

Внезапно его взгляд переместился. Он посмотрел поверх моей головы, туда, где на столе высились деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов, основателей Храма Белого Лотоса. Тех, кто всю жизнь проповедовал чистоту Дао и отказ от мирских страстей.

Его челюсти сжались так сильно, что под кожей перекатились желваки.

Осквернять их память своей похотью прямо у их подножия было немыслимо даже для него — человека, который только что добровольно рухнул в бездну.

Мужчина резко наклонился и прежде чем я успела издать хотя бы звук протеста, его сильные руки подхватили меня, отрывая от пола. Я оказалась прижатой к его груди, чувствуя сквозь тонкий лен его рубахи бешеный стук его сердца.

— Что ты... пусти! — я попыталась вырваться, слабо ударив кулаками по его плечам, но он даже не пошатнулся.

Он не ответил. Развернувшись, Цзян Хаоян понес меня прочь от алтаря, в самую глубину Павильона Одинокой Луны, туда, где за тяжелыми бархатными портьерами скрывался главный зал для созерцания.

Портьеры разлетелись в стороны от одного порыва его взбесившейся ци.

В центре утопающего в полумраке зала, освещенного лишь мерцанием магических светлячков, возвышалась исполинская статуя Будды. Вылитое из чистого золота божество сидело в позе лотоса, опустив полуприкрытые глаза в вечном, бесстрастном созерцании суетного мира. Его лик источал абсолютный покой, который сейчас казался жестокой, злой насмешкой над тем чудовищным штормом, что бушевал в душе Верховного Жреца.

Хаоян подошел к подножию статуи. Постамент был вырезан в форме гигантского распустившегося лотоса из белого мрамора.

Мужчина не стал бережно опускать меня, вместо этого он бросил меня на холодный камень постамента.

Я болезненно охнула, когда моя спина ударилась о мрамор, и инстинктивно попыталась отползти назад, упираясь лопатками в прохладные золотые пальцы ног гигантского Будды. Бежать было некуда, кровавые печати Абсолютного Удержания на дверях отрезали этот зал от всей Поднебесной.

— Хаоян, остановись, — мой голос предательски дрожал. Я видела, как он медленно, не сводя с меня потемневшего взгляда, приближается. — Ты Верховный Жрец. Ты стоишь перед лицом своего божества. Если ты сделаешь это... пути назад не будет. Небесная Кара сожжет твои меридианы!

— Небеса покинули этот павильон в тот миг, когда я впустил в него тебя, — его голос был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемого рыка.

Мужчина опустился на колени прямо передо мной, на белый мраморный лепесток, запирая меня в ловушку между своим напряженным телом и холодным золотом статуи.

Его рука потянулась к моей шее. Я вжалась в божество, в панике зажмурившись, ожидая удара или удушья, но его длинные пальцы не причинили боли. Они лишь грубо и властно вцепились в ворот моей грубой серой рубахи.

Резкий рывок.

Дешевая ткань разорвалась с жалобным треском, обнажая мои ключицы, плечи и бледную кожу груди, мгновенно покрывшуюся мурашками от холода зала и первобытного ужаса.

Я ахнула, судорожно скрещивая израненные руки на груди, чтобы хоть как-то прикрыться. Мои запястья все еще кровоточили после того, как я пыталась вырваться из его ледяных пут.

— Не смей прятаться от меня, — прошептал он, и его руки жестко перехватили мои запястья, без усилий разводя их в стороны.

Его взгляд обжег мою обнаженную кожу. В этом взгляде было столько голода, столько изломанного, больного обожания, что мой внутренний демон, спавший под печатями, встрепенулся, отвечая на эту темную энергию.

Я дернулась, пытаясь высвободить руки, но его хватка была железной.

— Пусти! Ты не в себе!

И тогда Цзян Хаоян сделал то, от чего кровь застыла в моих жилах.

Одной рукой он намертво вжал оба моих запястья в мрамор над моей головой. А свободной — медленно потянулся к своей собственной шее. Там, на широкой груди, поверх безупречно белой ткани одеяний, покоились его священные четки из тысячелетнего горного сандала. Великий артефакт, который он не снимал ни днем, ни ночью. Символ его веры, его абсолютной чистоты, его статуса. Каждая деревянная бусина была напитана десятилетиями его светлых молитв.

Его пальцы сжались на прочной шелковой нити четок.

Он дернул.

Нить с глухим треском разорвалась. Несколько сандаловых бусин со звоном покатились по мраморному постаменту теряясь во тьме зала.

Это было святотатство, за которое в праведном мире карали отсечением головы. Он сам, своими руками, уничтожил символ своей веры.

Не дав мне опомниться, мужчина грубо свел оба моих израненных запястья вместе над моей головой, прижимая их к золотому основанию статуи, и в несколько стремительных, жестких движений обмотал их остатками священных четок, стягивая узлом.

Святая аура исходящая от сандалового дерева, обожгла мою демоническую кожу. Я зашипела сквозь стиснутые зубы от острой боли, выгибаясь на мраморе.

Но Цзян Хаоян мгновенно накрыл связанный узел своей горячей ладонью. Его искаженная, потемневшая ци хлынула в четки, подавляя их святость, превращая орудие праведности в цепи моего пленения, которые больше не обжигали, а лишь надежно фиксировали меня.

Он навис надо мной, его лицо было в цуне от моего. Дыхание, обжигающее и прерывистое, смешивалось с моим. Огромный золотой Будда безмолвно смотрел на нас сверху вниз, безразличный к падению своего лучшего слуги.

— Я молился десять лет, чтобы избавиться от желаний, — прохрипел Цзян Хаоян. Его голос дрожал от напряжения, готового разорвать его плоть. Пальцы свободной руки глубоко зарылись в мои спутанные волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза.

В этих черных омутах бушевал настоящий ад.

— Но ты за один день стала моей единственной религией. — Каждое слово было пропитано сладким ядом одержимости. Его губы скользнули по моей скуле, обжигая кожу. — Если за любовь к тебе меня ждет ад — я стану там королем.

И он рухнул в это пламя.

Его губы обрушились на мои с такой яростной, свирепой жадностью, что я застонала прямо ему в рот. Это не было похоже на тот холодный поцелуй у алтаря. Там была попытка подчинить, а здесь было отчаяние умирающего от жажды, который наконец-то дорвался до источника.

Он целовал меня глубоко, властно, сминая мои губы, сплетая наши языки в безумном, порочном танце. Его рука, державшая мои волосы, скользнула ниже, вдоль обнаженной шеи, оглаживая изгиб хрупкого плеча, и тяжело легла на мою талию, обжигая сквозь тонкие остатки серой ткани.

Мое тело выгнулось навстречу его руке, предательски игнорируя доводы разума. Демоническая ци внутри меня, почуяв его сорванную с цепей, могущественную энергию, взвыла от чистого, незамутненного восторга.

Мужчина разорвал поцелуй лишь для того, чтобы спуститься ниже. Его горячие губы и зубы прошлись по моей шее, оставляя багровые следы на бледной коже — метки его безумия. Я задыхалась, тихо, беспомощно всхлипывая, запрокинув голову. Связанные четками руки бессильно скользили по холодному золоту статуи.

— Хаоян... — его имя сорвалось с моих губ, прозвучало как проклятие и молитва одновременно.

Он резко отстранился, его грудь тяжело вздымалась. Одним движением он скинул с себя нижнюю рубаху.

В тусклом свете зала передо мной предстало его тело. Идеальные пропорции божества были безжалостно испорчены багровыми, еще не затянувшимися шрамами на плечах и спине — следами его собственных попыток вырезать меня из своей памяти. И теперь эти раны снова начали кровоточить от напряжения.

Контраст между его безупречной, ледяной красотой и этим кровавым, животным вожделением был настолько гипнотическим, что я не могла отвести взгляд.

Он схватил остатки моей одежды и безжалостно разорвал их до конца, отбрасывая в сторону.

Я осталась абсолютно обнаженной на белом мраморе, прикованная к ногам Будды. Ощущение собственной уязвимости перед этим обезумевшим мужчиной ударило мне в голову сильнее хмельного вина.

Его тяжелый, темный взгляд медленно скользил по моему телу. От этого взгляда кожа покрылась мурашками, а внизу живота завязался тугой, пульсирующий узел. Он смотрел на меня не как на скверну, а как на единственное сокровище в трех мирах, ради которого стоило уничтожить вселенную.

Цзян Хаоян накрыл меня своим телом.

Его горячая, жесткая кожа соприкоснулась с моей. Раны на его плечах окрасили мою грудь каплями его крови. Это было немыслимое, богохульное единение.

Его сильные руки заскользили по моим бедрам, властно разводя их в стороны. Прикосновения были лихорадочными, отчаянными, напрочь лишенными былой монашеской сдержанности. Он исследовал меня жадно, словно хотел выучить каждую линию, каждую впадинку моего тела наизусть, впечатать в свое сознание.

— Ты моя, — рычал он, целуя мою ключицу, спускаясь к груди. Его горячий язык обвел отвердевший пик соска, заставив меня вскрикнуть и дугой выгнуться ему навстречу. — Мой демон. Моя смерть.

Мои связанные над головой руки до боли сжались в кулаки. Внутри меня разгорался пожар, который невозможно было потушить. Мое дыхание стало таким же рваным и хриплым, как его. Я ненавидела свое бессилие, но еще больше я ненавидела то, что отчаянно хотела, чтобы он продолжил.

Он почувствовал мою готовность. Почувствовал влагу и дрожь, сотрясающую мое тело.

Его рука уверенно легла на мое бедро, прижимая меня к мрамору. Он навис сверху, глядя в мои глаза своим поглощающим, черным взором. В этот момент в нем не осталось ни капли милосердия, только абсолютная, разрушительная жажда обладания.

Он вошел в меня.

Резко, безжалостно, до самого конца.

Острая, пронзительная боль разорвала меня изнутри. Мой крик захлебнулся на выдохе — он мгновенно накрыл мои губы своими, полностью поглощая мой стон боли.

Я вонзила ногти связанных рук в собственные ладони. Тело девушки, в котором я находилась, не знало мужчин. Оно было слишком узким, слишком нежным для его колоссальных размеров и первобытного напора. Горячие слезы брызнули из моих глаз, смешиваясь с испариной на висках.

Цзин Хаоян замер, его тело натянулось как струна. Он почувствовал преграду, которую только что сломал, почувствовал горячую кровь девственницы на своем естестве.

Его дыхание сбилось. Он оторвался от моих губ и посмотрел на мое лицо, искаженное болью. На долю секунды сквозь непроницаемую пелену безумия в его глазах промелькнул шок, а затем... его взгляд затопила непередаваемая, жгучая нежность, смешанная с еще большей, собственнической яростью.

Демоница, которую проклинал весь мир, оказалась нетронутой. И он стал первым, и единственным.

— Хуаньси... — выдохнул он, и в этом звуке было столько сводящей с ума боли и глубокого наслаждения, что у меня перехватило дух.

Он не стал выходить. Вместо этого он начал двигаться.

Сначала медленно, стиснув челюсти, давая моему телу привыкнуть к его невыносимым, обжигающим размерам. Каждое его движение отдавалось тупой болью, которая постепенно, толчок за толчком, начала растворяться в совершенно ином, незнакомом мне чувстве.

Его искаженная, темная ци хлынула в меня вместе с его движениями. Она проникла в мои меридианы, обвиваясь вокруг моей запечатанной демонической тьмы, словно змея. Наши энергии сплелись воедино в безумном, кощунственном союзе. Свет и тьма, святость и порок сошлись в одной точке, рождая внутри меня бурю невиданной мощи.

Боль уступила место обжигающему, первобытному удовольствию.

Я начала двигаться ему навстречу. Мои связанные руки бессильно дернулись, сандаловые бусины четок больно впились в нежную кожу, но я больше не обращала на это внимания.

Почувствовав мой отклик, Цзян Хаоян потерял последние остатки контроля. Его движения стали жесткими, животными, глубокими. Мраморный постамент Будды сотрясался от силы его толчков. Он вбивался в меня с такой отчаянной яростью, словно пытался пробить себе путь к моей душе и спрятаться там от гнева небес.

Шлепки тел эхом разносились по пустому залу. Его пот смешивался с моим, кровь из его открывшихся ран пачкала мою светлую кожу. Он целовал меня везде, куда только мог дотянуться, оставляя багровые синяки и укусы на моей груди, шее, плечах.

— Моя... только моя... — хрипел он, теряя связь с реальностью.

Волна невыносимого, искрящегося наслаждения начала туго скручиваться внизу моего живота. Я задыхалась, запрокидывая голову, царапая ногтями холодное золото статуи.

Духовная энергия в комнате взбесилась. Магические светлячки с треском лопались один за другим, не выдерживая давления наших сплетенных аур. Вокруг нас закружился плотный вихрь из серебряных искр его ци и багровых сполохов моей тьмы.

Его толчки стали еще быстрее, ритмичнее, глубже. Я чувствовала, как он весь напрягся, от литых мышц на спине до кончиков пальцев, впившихся в мои бедра.

С протяжным криком, полным животного экстаза, я сорвалась в бездну. Вспышка слепящего белого света взорвалась за закрытыми веками. Мое тело выгнулось, содрогаясь в долгих, мощных спазмах оргазма, судорожно сжимая его плоть внутри себя.

Цзян Хаоян издал глухой, звериный рык. Он вбился в меня в последний, самый глубокий раз, замерев на долю секунды, и его горячее семя обжигающим, пульсирующим потоком излилось глубоко в мое лоно, смешиваясь с моей кровью.

Мужчина навалился на меня всей тяжестью своего крупного, покрытого испариной тела, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его сердце колотилось о мою обнаженную грудь так сильно, словно хотело пробить ребра. Он прерывисто, тяжело дышал, опаляя мою кожу.

В зале воцарилась оглушительная тишина.

Золотой Будда смотрел на нас, покрытых потом, кровью и грехом, распластанных на его священном мраморе.

Но мне было все равно на богов.

Цзян Хаоян медленно приподнялся на локтях. Его глаза, все еще подернутые дымкой безумного наслаждения, встретились с моими. В них больше не было борьбы. Верховный Жрец умер на этом алтаре, принеся в жертву свою святость ради демоницы.

Его пальцы нежно коснулись моей щеки, убирая прилипшую влажную прядь.

И глядя в его потемневший, одержимый взгляд, я с пугающей ясностью поняла, что эта золотая комната только что стала нашей общей клеткой. И этот павший святой никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит меня из нее живой.