Время в Павильоне Одинокой Луны утратило свой смысл. Лишенные солнечного света, спрятанные за наглухо закрытыми резными ставнями и багровой вязью кровавых печатей, мы оказались выброшены за пределы течения Дао.

Я не знала, сколько дней прошло с тех пор, как Цзян Хаоян запер меня здесь. Два? Пять? Неделя?

Моим единственным мерилом времени стало биение его сердца и монотонный звон сандаловых четок, которые он перебирал, сидя в позе лотоса у алтаря. Щелк. Щелк. Этот звук, прежде символизировавший его отрешенность от мира, теперь превратился в отсчет ударов моего собственного страха.

Морозный Нефрит вытягивал из меня крохи тепла. Духовные путы из ледяной ци на моих запястьях и лодыжках стали казаться частью моего собственного тела — тяжелой, обжигающе-холодной второй кожей. Цзян Хаоян снимал их лишь на время, чтобы напоить меня духовным отваром из зерен лотоса.

Но эти моменты "свободы" были страшнее любых оков.

Каждый раз, когда он подходил к ложу, воздух сгущался. Он не произносил ни слова, но его взгляд, темный, лихорадочный и поглощающий, ощупывал мое лицо, шею и ключицы, выглядывающие из-под белого шелка его же халата. В эти мгновения я понимала, что стоит мне сделать одно неверное движение, выказать каплю слабости или, наоборот, чрезмерной дерзости — и его хрупкий самоконтроль рухнет окончательно.

Он кормил меня с рук, и каждый раз, когда наши пальцы соприкасались, между нами вспыхивало то самое болезненное, отравленное электричество. Моя запечатанная тьма откликалась на его изломанный свет, и от этого осознания меня тошнило. Я ненавидела его за то, что он пленил меня, но еще больше я ненавидела свое собственное демоническое естество, которое упивалось его одержимостью.

«Если я останусь здесь, я сойду с ума вместе с ним, — эта мысль пульсировала в висках непрерывно. — Он не отдаст меня старейшинам и не убьет меня. Он просто заставит меня сгнить на этом камне, став его личным, тайным грехом. Я должна бежать».

Но как бежать от человека, чье духовное чутье охватывает всю гору? От того, кто связал свою жизненную силу с дверями этой комнаты?

Ответ пришел ко мне на исходе очередной бесконечной ночи.

Законы мироздания неумолимы: ничто не дается даром. Кровавая печать Абсолютного Удержания, которую Цзян Хаоян наложил на покои, требовала постоянной подпитки. Его собственная ци, истерзанная демонами сердца и недавними самоистязаниями в гроте, истощалась. Я видела это по тому, как побледнела его и без того белоснежная кожа. По тому, как испарина выступала на его высоком лбу во время долгих часов медитации.

Ему нужно было восполнять силы. И для этого Верховный Жрец должен был входить в состояние глубокого созерцания, отсекая внешние чувства, чтобы впитать энергию окружающего пространства.

Я ждала этого момента, затаив дыхание, притворяясь спящей.

Свет одинокой магической жемчужины над головой казался мутным. Цзян Хаоян сидел у алтаря. Его дыхание, обычно неслышное, стало глубоким и мерным. Один вдох на тысячу ударов сердца. Аура вокруг него уплотнилась, превратившись в мерцающий серебристый кокон.

Он погрузился в истинный транс.

В ту же секунду ледяные путы на моих запястьях едва заметно дрогнули. Их хватка не исчезла, но стала... хрупкой. Словно лед по весне, готовый треснуть под тяжестью шага.

Это был мой единственный шанс. Возможно, последний.

Я зажмурилась, концентрируя все свое внимание на запечатанном даньтяне. Мои меридианы были истощены холодом Морозного Нефрита, но я была в теле Чжэн Хуаньси. Хозяйка тела выживала там, где праведники молили о быстрой смерти.

«Капля. Мне нужна всего одна капля тьмы», — взмолилась я про себя.

Игнорируя обжигающую боль в груди, я мысленно надавила на трещину в печати, образовавшуюся в ночь грозы. Крошечная, толщиной с паутинку, струйка багровой демонической ци просочилась в мои меридианы. Я направила ее не в тело, а прямо к запястьям.

Тьма столкнулась со льдом его божественной силы.

Раздался тихий, почти неразличимый для человеческого уха треск. Ледяные кольца, сковывавшие мою правую руку, покрылись паутиной микроскопических трещин. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука, и с силой, до крови сдирая кожу, выдернула кисть из ослабевшего захвата.

Острая боль пронзила сустав, горячая кровь потекла по пальцам, капая на белый нефрит, но рука была свободна.

Задыхаясь от боли и напряжения, я проделала то же самое с левой рукой, а затем и с лодыжками. Каждое движение казалось подвигом. Демоническая ци, выполнив свою задачу, иссякла, оставив меня абсолютно опустошенной.

Я лежала на ложе, ничем не скованная, наконец-то долгожданная свобода.

Цзян Хаоян не пошевелился. Его серебристый кокон продолжал мерно пульсировать в такт глубокому дыханию.

Я осторожно скинула с себя его белый халат. Ткань, пропитанная его запахом, с шелестом опустилась на камень. Оставшись в своих измятых, тонких серых одеждах послушницы, я спустила босые ноги с высокого ложа.

Когда мои ступни коснулись пола из черного дерева, колени предательски подогнулись. Месяц без духовной поддержки и дни на Морозном Нефрите превратили мое тело в жалкую тень. Я рухнула на пол, едва успев подставить изодранные в кровь руки, чтобы не удариться лицом.

Сердце колотилось в ушах так громко, что я была уверена — он услышит.

Но Жрец молчал.

Опираясь на дрожащие руки, я поползла. Не к массивным створкам дверей — это было бессмысленно. Кровавая вязь Абсолютного Удержания мерцала на них пугающим багровым светом. Одно прикосновение к дверям без его позволения сожжет меня дотла. Окна тоже были наглухо закрыты рунами.

Выход был не снаружи, он был в самом источнике его силы.

Алтарь предков.

В каждой обители заклинателей алтарь — это не просто место для воскурения благовоний. Это узловая точка, связывающая павильон с геомантическими жилами горы. Если я смогу нарушить течение ци в алтаре, если смогу сдвинуть бронзовую курильницу или разбить скрижали — произойдет обратный выброс энергии. Защитная формация комнаты, лишившись подпитки от горы, неизбежно даст сбой, пусть даже на мгновение, а мне большего и не нужно.

Но алтарь находился в дальнем углу комнаты и прямо перед ним, спиной ко мне, в состоянии транса сидел Цзян Хаоян.

Мне предстояло проползти мимо него, на расстоянии вытянутой руки.

Я стиснула зубы, подавляя стон, и двинулась вперед. Мои босые ступни и стертые колени бесшумно скользили по гладкому дереву пола. Каждый чи давался с неимоверным трудом. Я не сводила глаз с его широкой спины, обтянутой тонким белым льном.

Вот я поравнялась с ним.

Жар, исходящий от его тела, казался физически осязаемым даже сквозь серебристый кокон его ауры. Запах сандала щекотал ноздри. Я замерла, не смея сделать вдох. Если он сейчас откроет глаза... если он выйдет из транса и увидит меня свободную, крадущуюся у него за спиной... моя участь будет страшнее смерти.

Но его дыхание оставалось ровным.

Я миновала его, до алтаря оставалось всего несколько шагов.

Приподнялась на дрожащих ногах, цепляясь за край тяжелого стола из железного дерева, на котором стояла массивная бронзовая курильница в форме трехлапой жабы. Внутри тлели драгоценные благовония, источая тонкий, сизый дым. За курильницей возвышались деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов.

Я чувствовала плотный поток духовной энергии, струящийся из-под пола прямо в этот стол. Это и был тот самый узел формации.

Мои окровавленные пальцы легли на холодную бронзу курильницы, она была неимоверно тяжелой. Мне нужно было просто столкнуть ее на пол, сдвинуть с точки пересечения жил и тогда руны на дверях дрогнут.

Я сделала глубокий вдох, собирая жалкие остатки физических сил.

«Просто толкни. Один рывок, ради своей свободы».

Я напрягла руки, упираясь ступнями в пол, и начала давить на холодную бронзу. Курильница со скрежетом сдвинулась на волосок. Еще немного.

И тут я услышала шелест ткани.

Серебристый кокон духовной ауры за моей спиной исчез с тихим хлопком.

Температура в комнате упала до абсолютного ноля за долю секунды. Дым благовоний застыл в воздухе неестественными, неподвижными спиралями.

Я не успела обернуться, не успела даже отдернуть руки от алтаря.

Что-то непреодолимое, обладающее скоростью молнии и тяжестью рухнувшей скалы, врезалось в меня сзади.

Длинные, стальные пальцы обхватили мою талию, грубо отрывая от стола алтаря. Меня развернуло в воздухе с такой силой, что перед глазами потемнело.

В следующее мгновение моя спина с размаху ударилась о край того самого алтарного стола, с которого посыпались священные таблички предков. Я судорожно глотнула воздух, но легкие отказались работать.

Надо мной нависал Цзян Хаоян.

Его руки впечатались в дерево алтаря по обе стороны от моего лица, запирая меня в ловушку из собственного тела. Он был так близко, что его грудь касалась моей.

Никакого транса, никакого глубокого созерцания.

Его глаза... О, боги, его глаза были чернее безлунной ночи. В них бушевало такое первобытное, неконтролируемое безумие, что мой внутренний демон съежился от ужаса. Это был не взгляд человека, а взгляд хищника, чей инстинкт собственника был задет до самых глубин.

Мужчина не спал, все это время он не спал. Верховный позволил мне освободиться и наблюдал за тем, как я ползу по холодному полу, стирая колени в кровь. Он ждал.

— Куда ты собралась, Чжэн Хуаньси?

Его шепот был тише шелеста падающего листа, но для меня он прозвучал оглушительным раскатом грома. Голос вибрировал от мрачного ликования и смертельной угрозы.

Я задыхалась, вдавленная в жесткое дерево алтаря. Мои руки инстинктивно уперлись в его грудь, пытаясь отодвинуть, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Его мышцы под тонкой тканью рубахи были твердыми как камень. Сердце колотилось под моими ладонями, как боевой барабан.

— Отпусти... — прохрипела я, чувствуя, как паника липкими щупальцами сдавливает горло.

— Отпустить? — он наклонился еще ближе. Его нос почти касался моего, жар его дыхания обжигал мои губы. — Ты разорвала мои духовные путы. Ты изрезала свои запястья в кровь, — его взгляд скользнул по моим рукам, перепачканным багровым, и в его черных глазах вспыхнуло нечто больное, пугающе-нежное. — И ради чего? Ради того, чтобы осквернить алтарь моих предков? Ради того, чтобы сбежать к тем, кто жаждет снять с тебя кожу?

— Я скорее позволю клану Цинъюнь развеять мою душу по ветру, чем останусь в этой клетке с тобой! — выкрикнула я прямо ему в лицо. Страх сменился отчаянием, мне нечего было терять. — Ты безумец, Хаоян! Ты спрятался за кровавыми печатями, потому что боишься не меня! Ты боишься самого себя!

Его челюсти сжались так сильно, что я услышала скрежет зубов.

Мои слова ударили точно в цель и это стало моей ошибкой.

Вместо того чтобы отшатнуться, Цзян Хаоян подался вперед. Его тело вжало меня в край стола так сильно, что я задохнулась. Мои ноги оторвались от пола. Вся тяжесть его крупного, сильного тела навалилась на меня, парализуя любые попытки сопротивления.

Его левая рука взметнулась вверх, перехватывая мои запястья, все еще скользкие от крови, и одним мощным движением прижала их к дереву алтаря над моей головой. Его хватка была безжалостной. Боль прошила руки, но я не издала ни звука, лишь до крови закусила губу.

Свободной правой рукой он обхватил мою челюсть. Пальцы, жесткие и непреклонные, заставили меня смотреть прямо в его обезумевшие глаза.

— Ты боишься меня, Хуаньси? — прошептал он. Его губы скользнули по моей щеке, по линии челюсти, обжигая холодом и жаром одновременно. Запах сандала сводил с ума, дурманил разум, смешиваясь с запахом моей пролитой крови.

— Да, — выдохнула я, и это была чистая, незамутненная правда. — То, что в твоих глазах... это страшнее любых пыток праведников.

— Хорошо, — его шепот стал рваным, он прижался лбом к моему лбу. — Пусть лучше ты будешь дрожать от страха в моих объятиях, чем улыбаться кому-то другому в свободе.

Это было признание монстра. Признание человека, чья любовь и одержимость мутировали в уродливую, разрушительную силу, готовую сожрать объект своего вожделения.

— Ты нарушил все свои обеты, Жрец, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. — Ты пал. И ради чего? Ради жалкой демоницы, которая даже не может использовать ци?

— Я пал ради того, чтобы иметь право сделать это.

Его пальцы на моей челюсти сжались чуть сильнее.

Он не стал больше говорить, вся его подавленная ярость, всё его извращенное, больное вожделение, которое он копил в себе с того самого дня, как я ввалилась в его храм в грязных одеждах, выплеснулось наружу.

Цзян Хаоян склонился и накрыл мои губы своими.

Это не был поцелуй любви, не было нежного прикосновения.

Это было столкновение двух стихий. Абсолютное, разрушительное вторжение. Его губы были обжигающе горячими, жесткими, требовательными. Он сминал мои губы с такой свирепой жадностью, словно умирал от жажды, а я была единственным источником воды в выжженной пустыне.

Я замычала, отчаянно дергаясь в его хватке. Мои прижатые к алтарю окровавленные руки безуспешно пытались вырваться. Тело выгибалось, пытаясь сбросить его тяжесть, но он лишь сильнее вжимал меня в дерево, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Его поцелуй был вкуса сандала, отчаяния и крови — моей собственной крови, которую он стирал с моих искусанных губ. Он брал свое силой, заявляя права на каждую мою мысль, на каждый мой вдох.

И самое ужасное, самое отвратительное заключалось не в его грубости.

А в том, что моя запечатанная демоническая тьма... ответила.

Глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, мой внутренний демон задрожал от темного, порочного восторга. Энергия, которую он вливал в меня через этот поцелуй — искаженная, темная светлая ци падшего божества — была слаще любого нектара. Она обжигала меридианы, заставляя кровь закипать, а мысли путаться.

Я перестала сопротивляться, мое тело обмякло, подаваясь его напору.

Почувствовав мою капитуляцию, Цзян Хаоян зарычал прямо мне в губы — низкий, грудной звук, полный хтонического торжества. Его рука, державшая мою челюсть, скользнула на затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы, фиксируя мою голову так, чтобы я не могла отстраниться ни на миллиметр.

Он углубил поцелуй, превращая его в абсолютное подчинение. Я чувствовала жесткость его языка, его дыхание, ставшее моим. Мир вокруг перестал существовать — исчезла золотая клетка, исчезли кровавые печати на дверях, исчезла боль в израненных запястьях.

Остался только он. Верховный Жрец, ставший моим личным дьяволом.

Когда он наконец оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Воздух в комнате искрил от напряжения, способного воспламенить железное дерево.

Цзян Хаоян смотрел на мое лицо — покрасневшее, с припухшими, влажными губами, с глазами, в которых плескался коктейль из ненависти, страха и разбуженного демонического голода.

Его грудь судорожно вздымалась. Светлые, некогда бесстрастные глаза теперь были глазами безумца, вкусившего запретный плод и осознавшего, что он больше никогда не сможет утолить этот голод.

— Больше никаких побегов, Хуаньси, — хрипло произнес он, и его голос сорвался. — Потому что за каждую твою попытку покинуть меня... я буду наказывать тебя так, что ты забудешь свое собственное имя.

Он медленно, неохотно отпустил мои прижатые к алтарю руки.

Я рухнула на колени, сползая по резному дереву стола, судорожно хватая ртом воздух, и обхватила плечи дрожащими руками.

Идеальный мужчина сорвался в безумие. Нефрит раскололся, обнажив под собой тьму, которая была гораздо страшнее моей собственной.

И я поняла, что мой настоящий ад только начинается.