Глава девятнадцать

Феликс

Выражение её лица было просто бесценным. Он бы дорого отдал за то, чтобы вставить этот кадр в рамочку. Чистейший восторг и вишенка на торте того плана, который он на коленке состряпал этим утром. Постоянная слежка и близость ведьм начинали конкретно действовать ему на нервы, особенно после того, как его поймали прошлой ночью. Ему позарез нужен был способ передвигаться по академии, не вызывая подозрений. У студентов есть легальное прикрытие. Следовательно, он теперь студент. Элементарная математика. И плевать, что он на целую голову выше любого мага в этой комнате и куда старше любого здешнего первокурсника.

Он уже вовсю привлекал к себе тонны ненужного внимания со стороны местных девиц. Их бесконечные смешки, сальные взгляды и, что ещё хуже, шёпот о том, какие именно грязные вещи они бы с ним сотворили. У него был исключительный слух, а у них — исключительное отсутствие такта и скромности. Впрочем, винить их сложно: даже когда его самые выдающиеся хищные черты скрыты иллюзией, как вообще можно находиться рядом с таким роскошным самцом, как он, и вести себя адекватно?

Вот только единственная особа, чьё мнение его сейчас действительно волновало, упорно молчала.

Эйвери поджала губы в узкую, суровую линию, свирепо уставившись на невинные теневые создания, копошащиеся на столе. Значит, она в ярости. Отлично. С этим можно работать. В конце концов, он именно этого и хотел с самого начала — чтобы она лишний раз не напоминала о своём существовании. И всё же по какой-то неведомой причине его жутко бесило, что бесилась она. И да, ему явно стоило бы подобрать слово получше, чем «бесило», но из-за того, как эта девчонка умудрялась крутить его мозги, любая собака сейчас могла бы сожрать алфавитный суп и высрать предложение более внятное, чем всё, что вертелось у него в голове.

— Исцеление самого себя, — начал профессор Брэн, заставив аудиторию переключить внимание на него, пока он задумчиво почёсывал свою седеющую бороду, — это один из самых важных навыков, которым должна овладеть ведьма перед выходом на полевую практику. — Он кашлянул, сделав эффектную паузу. — Прежде чем вы сможете латать чужое тело, вы обязаны досконально понять механику своего собственного.

Он остановился у стола одного из студентов.

— Первый этап исцеления требует от вас обнаружить рану с помощью своего внутреннего чутья, а не глаз. Глаза могут солгать. Ваша магия — никогда. Целитель, который не способен провернуть это с самим собой, — это целитель, который гарантированно угробит своих пациентов.

Маленькая ведьма тут же опустила взгляд в пол, стоило профессору выразительно посмотреть в её сторону.

— В конце концов, как вы можете рассчитывать помочь другим, если не способны помочь себе?

Феликс лениво провожал преподавателя взглядом, пока тот продолжал мерить шагами аудиторию. Он мысленно выжигал черты этого лица в своей памяти — исключительно для того, чтобы не забыть прикончить старика, когда наконец доберётся до всех, кто приложил руку к созданию этих рабских ошейников.

— Начинайте, — скомандовал профессор.

По комнате прокатился какофонический скрежет: металл звонко ударялся о дерево. Студенты один за другим начали разбирать разложенные на столах инструменты, больше похожие на средневековый арсенал палача. Феликс искренне недоумевал, зачем вообще нужно это железо на уроке, где главным приоритетом заявлено исцеление.

Однако в следующую секунду ученики синхронно, словно под воздействием единого заклятия, закатали рукава форменных рубашек и резкими движениями полоснули скальпелями по своим предплечьям. Густая кровь мгновенно выступила на коже, каплями стекая в ладони. Кто-то заметно поморщился, другие даже глазом не моргнули.

Так вот в чём фокус. И это они так обучают целительству? Метод показался варварским даже ему, рождённому среди диких оборотней. Наверняка ведь существуют способы погуманнее. Впрочем, этот перформанс в очередной раз доказал Феликсу, насколько ведьмам плевать на сакральность жизни и магии. Собственная плоть для них — не более чем расходный материал, удобный сосуд в вечной погоне за могуществом. Они всегда были такими.

— Прочувствуйте рану, ощутите, насколько глубоко вошло лезвие. Поймите, как тело отчаянно бросает все силы на самоспасение, даже если это кажется тщетным, — вещал профессор Брэн с долей какого-то нездорового, фанатичного энтузиазма. — Человеческое тело — удивительный механизм, но истинное чудо — это магия. Ей под силу залечить абсолютно всё, кроме ран на сердце… А ведь именно они чаще всего оказываются самыми болезненными.

Феликс мысленно закатил глаза от этого шекспировского представления, которое устроил профессор. Было очевидно, что Брэн на любой вечеринке — унылое говно и душнила.

— Как только вы нащупаете истинный очаг повреждения, черпайте силу из своего фамильяра. Представьте, что вы художник, а рана — ваш холст.

Боже правый, этот старик невыносим.

Несколько студентов нерешительно покосились на своих фамильяров. Ворон взъерошил перья. Маленькая змейка плотнее обвилась вокруг запястья своей ведьмы, пока те приступали к лечению. Феликс раздражённо закатала рукав, перехватил скальпель и резко провёл лезвием по руке — из пореза тут же заструились ручейки горячей крови. Но прежде чем первая капля успела сорваться вниз, края раны стянулись и намертво срослись.

Он нахмурился, разглядывая гладкую кожу на предплечье, и полоснул снова, уже глубже. Рана раскрылась — и захлопнулась ровно с той же пугающей скоростью.

Что за чертовщина? В животе поселилось липкое чувство тревоги. Это было ненормально. Вообще ни разу не нормально.

Обычно оборотням требовалось как минимум минута, чтобы запустить процесс регенерации, а на сложные повреждения уходило куда больше времени. Даже такая банальная мелочь, как порез бумагой, затягивалась далеко не сразу. К слову, Феликс искренне ненавидел бумажные порезы — совершенно несолидная, но какая-то несоразмерно адская боль.

Но больше всего его пугала даже не феноменальная скорость. Его пугало то, что ему вообще не приходилось об этом думать. Раньше для исцеления требовалась предельная ментальная концентрация, а теперь всё происходило на автомате. Словно его собственное тело знало, что ему нужно, ещё до того, как мозг успевал отдать команду.

Феликс перевёл взгляд на Эйвери. Маленькая ведьма уже взяла скальпель. Её лицо сделалось белым, как у кота, который сдуру окунул морду в миску с молоком. Она отрешённо гипнотизировала лезвие, чей глянцевый металл зловеще бликовал под мертвенно-бледным светом лабораторной лампы над их столом. Девушка занесла инструмент над локтевым сгибом, и её миниатюрная ладонь заметно задрожала.

Интересно, её тело теперь тоже будет исцеляться с такой бешеной скоростью? Ему до безумия захотелось это проверить.

Её дыхание участилось, становясь с каждым вдохом всё более поверхностным и рваным. На секунду Феликсу показалось, что она вот-вот грохнется в обморок — особенно когда на них снова переключился профессор, буравя её своими глазками-бусинами сверху вниз. Острые осколки чужой паники хлынули по ментальной связи, болезненной хваткой сдавив Феликсу грудь.

Эта канитель слишком затянулась. Феликс потянулся к ней, собираясь забрать чёртов нож, но она резко хлопнула его по руке, отбивая ладонь.

— Я сама могу, — процедила она.

Всего одной секунды этого мимолётного контакта хватило, чтобы по его руке бахнул мощный разряд электрического тока. Мир мгновенно сузился до тех жалких пары сантиметров кожи, где они соприкоснулись, и он вдруг остро, до зубной боли ощутил каждую точку своего тела, где они не соприкасались.

Обычно любые чужие прикосновения вызывали у него лишь глухое отвращение. Даже когда он с кем-то трахался, он предпочитал задействовать свои тени, никогда не прикасаясь к партнёру собственной плотью. Он уже и не помнил, когда в последний раз искренне хотел кого-то коснуться. Когда позволял кому-то подобраться достаточно близко, чтобы хотя бы попытаться. До неё. Пока эта маленькая ведьма не призвала его, и он, судя по всему, оставил прежнего себя где-то там, в Лондоне. С каждым прожитым днём он превращался в нечто совершенно неузнаваемое — в оборотня, который буквально жаждал прикосновений ведьмы.

А ведьма тем временем всё ещё колебалась.

Феликс демонстративно закатил глаза:

— Ну и долго мне ждать? Мы так до конца дня просидим.

— Заткнись, — огрызнулась она, сердито сведя брови к переносице. — Дай мне секунду.

Справедливости ради, Феликс действительно подождал ровно одну секунду, после чего обхватил её ладонь своей рукой и решительно вдавил лезвие в её светлую кожу. Сам себе он объяснил это тем, что прикосновение было абсолютно необходимым — исключительно ради того, чтобы не вызывать подозрений и поддерживать видимость работы. Эйвери даже не поморщилась, когда нож скользнул по её коже, оставляя порез.

Профессор удовлетворённо кивнул и переключил своё внимание на других студентов.

Взгляд Феликса снова вернулся к ней. С течением дней он ловил себя на этом занятии всё чаще и чаще. Сам он винил во всём свои кошачьи инстинкты; в его понимании — и именно эту сказку он рассказывал себе на ночь, чтобы спокойно спать, — пока вокруг него полно угроз, он обязан сохранять бдительность. Она была угрозой, а значит, он должен был не сводить с неё глаз. Совершенно нормальное поведение, никак не связанное ни с чем другим.

Феликс кончиком языка коснулся своего клыка, отчаянно борясь с диким желанием наклониться и начисто слизать всю её кровь. Какого чёрта её кровь была такой невероятно вкусной? Он ожидал, что девчонка сразу же отвернётся от пореза или, что ещё хуже, упадёт в обморок. Краска к её лицу так и не вернулась. Но она заставила себя смотреть прямо на рану, силой удерживая взгляд, хотя он прекрасно чувствовал, как отчаянно ей хотелось зажмуриться и отвернуться.

Внезапная вспышка уважения застала его врасплох. Большинство на её месте закрыли бы глаза. Она — не закрыла.

Правда, при всём этом она напрочь забыла, как дышать.

«Дыши, маленькая ведьма», — мысленно скомандовал он в её голове.

Из её горла вырвался на редкость контролируемый, сдавленный звук — будто она изо всех сил пыталась притвориться, что всё это время дышала абсолютно нормально.

«Тебе-то какое дело?» — спросила она, наконец встретившись с ним взглядом.

«Потому что в обморочном состоянии от тебя нет никакого толку».

«Ну конечно». Несмотря на весь её сарказм, он с удовлетворением заметил, как её грудная клетка начала мерно подниматься и опускаться: послушавшись его приказа, она сделала несколько глубоких вдохов. Ощущение покоя наконец сменило ту назойливую панику, которая до этого просачивалась сквозь его ментальные барьеры.

«Хорошая девочка. Вот так, именно так».

В ответ на его слова по ментальной связи просочилось кое-что ещё. Кое-что такое, что он поспешно и яростно проигнорировал, дабы не схлопотать стояк, как какой-то долбаный подросток. Узы в его груди вспыхнули с новой силой: золотая нить связи затрепетала, отчаянно ища свою вторую половину. Словно почувствовав то же самое, Эйвери резко вскинула на него глаза, и её губы приоткрылись в немом узнавании, прежде чем они оба синхронно сделали шаг назад, подальше друг от друга. Между ними мгновенно выросла глухая каменная стена. Это всего лишь узы. И ничем большим они никогда не станут.

Профессор сверху вниз посмотрел на эту парочку, оценивая их успехи сквозь узкие стёкла своих очков. Все остальные студенты уже затянули свои раны. Единственной, у кого ничего не вышло, оставалась маленькая ведьма: её кровь медленно капала прямо на пол, пока сама она отчаянно пыталась спрятать руку от остальной группы. Профессор смерил её неодобрительным взглядом — так смотрят на ребёнка, который отказывается спать в тихий час, — и двинулся дальше, даже не удостоив её словом и высоко задрав нос к потолку.

Феликс запустил пятерню в волосы. В животе завязался тугой неприятный узел. Мало того что он сам заставил её сделать этот порез, так ещё и стал причиной её публичного унижения.

Внезапно за его спиной раздался смешок, заставив его обернуться. Двое студентов. У одного из них был тот самый волк, который на днях бесцеремонно обнюхивал Феликсу задницу. В груди оборотня глухо зарычал хищник. Смеялись они не над ним — они потешались над его ведьмой.

— Похоже, даже с фамильяром она круглая бездарность, — ухмыльнулся бритоголовый парень, похожий на варёное яйцо, которое Феликс с огромным удовольствием прямо сейчас расколотил бы вдребезги. Он бы устроил этому ублюдку настоящий Шалтай-Болтай. Второй парень был отвратительно слащав, с золотистым нимбом идеальных волос на напыщенной башке. Взгляд Феликса намертво пригвоздил обложку его тетради, где тот старательно, по-детски крупно вывел своё имя.

Джулиан.

Всякие связные мысли мгновенно вылетели из головы Феликса, уступив место удушающей, слепой ярости, которая грозила полностью затопить его сознание. Его укороченные клыки с такой силой скрежетнули о зубы, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. Она моя. Моя. Я единственный, кто имеет право смеяться над ней, касаться её, причинять ей боль.

Внутри него зашевелился, пробуждаясь и скалясь, истинный монстр. Мир вокруг сузился до размеров одной-единственной мишени — самодовольной ухмылки на лице Джулиана. Эти слова даже не были адресованы Феликсу и прозвучали совсем тихо. Но он расслышал их идеально, а судя по тому, как резко напряглись плечи Эйвери, она тоже всё прекрасно поняла. Было невыносимо, до хрипоты удушающе находиться в комнате, забитой людьми, и не иметь возможности прямо здесь пустить им кровь. Ноздри Феликса хищно раздулись, по телу прокатилась волна яростного, обжигающего жара, а бешеный пульс загрохотал прямо в черепной коробке.

— Единственное, на что она годна, — это её пизда, — ухмыльнулся бритоголовый, панибратски хлопнув Джулиана по груди, и тот покатился со смеху, будто только что услышал лучшую шутку в своей никчёмной, посредственной жизни. — Хорошо, что ты успел снять пробу до того, как она окончательно поехала кукухой.

Всё. Это была точка невозврата. Он сотрёт этих тварей в порошок.

Перед глазами Феликса встала кроваво-красная пелена. Челюсти свело судорогой, когда его клыки начали бесконтрольно удлиняться, готовые начисто оторвать эти тупые головы от плеч. Он едва не перекинулся прямо здесь, на месте — плевать на конспирацию, плевать на последствия. Зверь внутри бесновался и с размаху бросался на рёбра, требуя свободы, исступлённо требуя тёплой крови.

Моя. Моя. Моя. Моя. Моя.

Это слово набатом грохотало в его черепе. Это была его ведьма. Он заставит этих тварей проклясть тот день, когда её имя вообще слетело с их поганых губ. Из кончиков пальцев уже готовы были вырваться когти: кожа на подушечках потемнела и начала удлиняться, наливаясь чернильной чернотой. Феликс сжал ладони в кулаки с такой силой, что острые края вонзились в мясо, и его собственная кровь закапала на пол, смешиваясь с её каплями.

Из его груди уже почти вырвалось низкое, утробное рычание, когда её ладонь вдруг накрыла его кулак, плотно прижавшись тонкими пальцами к коже. В то же мгновение, как она коснулась его, Феликс весь так и замер, как вкопанный.

Такое крошечное, невесомое прикосновение — но его хватило, чтобы прошить всё его тело мощным разрядом, мгновенно вырвать из кровавого транса и утащить назад от той невидимой пропасти, в которую он уже готов был шагнуть.

— Не надо, — едва слышно прошептала она. — Они того не стоят.

О, они ещё как того стоили. Но, к несчастью, она была права насчёт того, что сейчас нужно помалкивать. Он до боли стиснул челюсти, силой заставляя клыки втянуться обратно, пока у него снова не возникло желание пустить их в ход. Постепенно багровая пелена сошла с глаз, и лаборатория снова обрела чёткие контуры. Мир продолжал крутиться как ни в чём не бывало: студенты увлечённо болтали, усердно зализывая свои раны или сюсюкаясь с фамильярами. Он не смел оборачиваться на тех парней. Его самоконтроль и так был на исходе. Эти придурки даже не представляли, насколько близко подошли к тому, чтобы их головы окончательно отделились от туловищ. В любой другой обстановке, в любом другом городе или комнате от них бы уже мокрого места не осталось — опознавать было бы нечего. И он получил бы от этого колоссальное удовольствие. Впрочем, никогда не говори «никогда». Их время ещё придёт. Как и время этого чёртова профессора, который как раз вальяжно подрулил к их столу. Это вмешательство Феликс решил — исключительно из щедрости — расценить как временную передышку, а не как личное оскорбление. Он резко вырвал свою руку из её ладони, заметив, как по лицу Эйвери скользнула мимолётная тень обиды.

— Всё ли в порядке, мисс Аларх, и… мистер, э-э?..

— Сукацок, — процедил Феликс сквозь зубы. — Студент по обмену.

Эйвери не смогла сдержаться и громко фыркнула, тут же схлопотав тяжёлый, предостерегающий взгляд от преподавателя.

— Какая… любопытная фамилия.

— Она русская.

Он врал лишь наполовину: его настоящая фамилия была Сукачёв. Мать у него была русской. Но «Сукацок» оказалось тем самым дурацким и досадным прозвищем, которое намертво прилипло к нему ещё в детстве, когда он рос в стае. И сейчас было чертовски приятно устроить престарелому преподавателю маленькую пакость в отместку.

Профессор перевёл свои проницательные карие глаза на маленькую ведьму, придирчиво разглядывая порез.

— Вы использовали магию?

— Да, — кротко ответила она.

— И у вас ничего не вышло?

«Очевидно же, старый ты хрен», — проскользнул её голос прямо в голову Феликса. Теперь настал его черёд громко фыркнуть, за что он тут же словил ещё один испепеляющий взгляд от «старого хрена». Он был уверен, что Эйвери послала эту мысль случайно, отчего ситуация становилась ещё забавнее.

— Да, сэр, — ответила она вместо этого вслух. С одной стороны, ему безумно хотелось научить эту девчонку хоть иногда отращивать хребет и давать отпор, а с другой — у него самого чесались руки выдрать позвоночник профессора и использовать его как стремянку, чтобы посбивать с деревьев яблоки. Лабораторию затопило тяжёлое, безмолвное облако её разочарования в самой себе, и в этой тишине был слышен лишь мерный стук настенных часов, которому в такт капала на пол её кровь.

— Могу я выйти и дойти до целителей?

— Нет, — отрезал профессор холодным тоном. — Мисс Аларх, что я говорил в самом начале занятия?

— Чтобы помочь другим, нужно сначала помочь себе.

— Иенно. И вы будете лишь обузой для целителей, у которых есть куда более неотложные дела, чем порез, который в состоянии затянуться сам по себе.

Эйвери заметно вздрогнула от этих слов. У Феликса снова судорожно дернулась челюсть.

— Пусть эта боль и будущий шрам послужат вам напоминанием о том, что в Керуине неудачи не прощаются.

Она с трудом сглотнула, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы, после чего покорно кивнула профессору. Теневой кот Феликса, сидевший на парте, грозно зашипел вслед уходящему старику. Хороший котик.

Было что-то такое в пожилых людях с зашкаливающим комплексом превосходства, от чего Феликсу всегда до безумия хотелось вбить эту спесь обратно в землю, невзирая на расу и происхождение. Оборотни бывали жестокими и первобытными тварями, но даже они прекрасно знали: нельзя ломать того, кто ещё даже не научился крепко стоять на ногах.