ХРОНИКА ПРАВЛЕНИЯ МАКСИМИНА, ДВУХ ГОРДИАНОВ, МАКСИМА И БАЛБИНА [1].

…СЕВЕР. – … КВИНТИАН. 986 г. от Осн. Рима. 235 г. от Р.Х.

Максимин, избранный императором армией, требует и получает подтверждение от сената.

Он объявляет своего сына цезарем.

Он удаляет всех друзей Александра. Он совершает множество жестокостей против дома этого принца, в котором было множество христиан.

Он преследует христианство. Церкви разрушены. Первое достоверное и прямое упоминание о христианских церквях.

Заговор (реальный или мнимый) Магна. Четыре тысячи человек казнены по этому поводу.

Заговор осроенцев. Т. Квартин – император на шесть дней. Его смерть останавливает план восстания.

Максимин переходит Рейн и ведет несколько сражений с германцами, в которых всегда побеждает.

Г. ЮЛИЙ ВЕР МАКСИМИН АВГУСТ. – ….. АФРИКАН. 987 г. от Осн. Рима. 236 г. от Р.Х.

Подвиги Максимина на Дунае.

Он проводит зиму в Сирмии и оттуда, как из центра, распространяет свои жестокости и грабежи на все провинции империи.

Всеобщая ненависть и отвращение к нему. Его сравнивают с Фаларисом, Бусирисом, циклопом.

…ПЕРПЕТУЙ. – … КОРНЕЛИАН. 988 г. от Осн. Рима. 237 г. от Р.Х.

В середине мая Африка восстает и провозглашает императорами двух Гордианов – отца и сына, один из которых был проконсулом провинции, а другой – легатом при своем отце.

Они признаны сенатом, а Максимин объявлен врагом государства. Почти вся империя соглашается с декретом сената.

Ярость Максимина. Его армия, недовольная его жестокостями, поддерживает его лишь вяло.

Капетиан, наместник Нумидии, которого Гордиан хотел сместить, движется с войском против Карфагена. В бою погибает Гордиан Младший. Отец кончает жизнь самоубийством. Эта катастрофа Гордианов произошла в конце июня или в начале июля.

9 июля сенат избирает императорами Максима и Балбина, которые под давлением народа принимают в соправители Гордиана III с титулом цезаря. Гордиан III был тогда двенадцатилетним ребенком, сыном (или, скорее, племянником) Гордиана Младшего.

Большие приготовления и мудрые меры, принятые императорами и сенатом, чтобы не допустить Максимина в Италию. Максим отправляется на войну и прибывает в Равенну.

Ужасный мятеж в Риме между народом и преторианцами. Битва. Большая часть города сожжена.

АННИЙ ПИЙ, или УЛЬПИЙ. – … ПОНТИАН. 989 г. от Осн. Рима. 238 г. от Р.Х.

Максимин выступает со своей армией. Аквилея закрывает перед ним ворота. Осада города, который оказывает яростное сопротивление.

Максимин и его сын убиты своими солдатами в конце марта.

Их смерть восстанавливает мир. Максим прибывает из Равенны в Аквилею. Он распускает армию Максимина, отправляя войска по их провинциям. Он возвращается в Рим с триумфом.

Мудрое правление императоров.

Тайная вражда между ними.

Они убиты преторианцами около 15 июля.

Максимин без особых трудностей пожинает плоды своего преступления, которое сначала оставалось скрытым. Не было известно о его участии в убийстве Александра. Поэтому не только новые легионы, которыми он командовал и которые были ему преданы, провозгласили его Августом, но и остальные войска, поддавшись примеру, вынужденные выбрать вождя накануне опасной кампании и не сдерживаемые ужасом перед неизвестным им преступлением, присоединились к своим товарищам. И Максимин был признан и приветствован как император всей армией.

Первое время он делал вид, что чтит память Александра, которому, как я уже говорил, был воздвигнут кенотаф в Галлии и чей прах, доставленный в Рим, получил великие почести. Максимин также написал сенату, требуя от этого высшего органа республики подтверждения своего избрания солдатами, и получил его, потому что страх перед его армией и невозможность другого выбора не позволяли отказать ему.

У него был сын, которому тогда было около восемнадцати лет, прекраснейший юноша во всей империи, хорошо воспитанный, образованный в греческой и латинской литературе, уже шедший по пути славы и величия, поскольку Александр собирался выдать за него свою сестру, а когда этот брак (видимо, не понравившийся Мамее) не состоялся, молодой Максимин должен был заключить другой, почти столь же блистательный, с Юнией Фадиллой, правнучкой Антонина. Его отец, едва став императором, приблизил его к верховной власти, даровав титулы цезаря и князя юности.

Подлинный характер Максимина, как мы видели, – жестокость, и этот порок усугублялся в нем сознанием низости его происхождения, из-за чего он считал себя презираемым. Будучи заклятым врагом всего знатного в государстве, он вскоре проявил эту отвратительную черту. Внешнее уважение к памяти Александра не помешало ему удалить от двора и из армии всех друзей этого юного и любимого принца и всех его советников. Одних он отослал в Рим, других разослал по разным землям под предлогом назначений. Эти почтенные люди были ему помехой. Он стремился быть единственным властителем и, свободный от всякого уважения к знатности и заслугам, хотел превратить свой лагерь в цитадель тирании, откуда мог бы сеять повсюду страх.

Офицеры из окружения Александра подверглись еще более суровому обращению, чем его друзья. Максимин, не сомневавшийся, что они ненавидят его как убийцу своего господина, платил им той же монетой: не только уволил всех, но и многих казнил. Среди них было множество христиан, и его ненависть распространилась на их религию, против которой он развязал гонения, считающиеся шестыми по счету. Я скажу об этом отдельно.

Заговор (реальный или мнимый) против Максимина дал ему повод проявить всю свою жестокость. Магн, человек консульского звания и знатного рода, был обвинен в подкупе солдат и центурионов с целью убийства Максимина и провозглашения себя императором. Вот какой план ему приписывали:

Максимин, готовясь к вторжению в Германию, построил мост через Рейн. Он любил войну по природе и, кроме того, считал, что для укрепления своей власти ему нужно подтвердить победами высокую репутацию полководца, доставившую ему трон. Он безосновательно упрекал Александра в слабости против варваров, и это было для него еще одним поводом проявить энергию. Поэтому, занятый предстоящим походом, он непрерывно упражнял войска, держал их в напряжении, сам всегда был в доспехах, воодушевляя солдат речами и примером. Он вел себя как император так же, как когда-то – центурионом и трибуном.

Эта активность, занимавшая все умы, казалась заговорщикам удобным моментом. Стражи моста были подкуплены и должны были, пропустив Максимина, разрушить мост, отрезав его от армии. Таким образом, Максимин оказался бы во вражеской земле на милость заговорщиков, которые поспешили бы переправиться вслед за ним.

Был ли этот план реальным или вымышленным – сказать наверняка нельзя, поскольку не было проведено никакого расследования, никакого разбирательства, ничего не проверялось. Но Максимин счел это правдой и в ответ обрушил на всех подозреваемых невиданные жестокости. Говорят, погибло более четырех тысяч человек, казненных самыми изощренными пытками: одних распяли, других зашили в свежесодранные шкуры животных, многих отдали на растерзание зверям, некоторых забили палками – без разбора, без учета звания или положения.

Знатных он ненавидел больше всех и истребил их полностью, не оставив никого рядом с собой, желая править, как Спартак, командовавший лишь рабами.

Однажды дав волю своей жестокости, он уже не знал меры. Постоянно преследуемый мыслью, что тайна его происхождения [1] подвергает его презрению, он хотел уничтожить все доказательства этого, убивая тех, кто обладал особыми сведениями. Он умертвил нескольких друзей, которые в дни его нужды из сострадания оказывали ему помощь – воспоминание об этом было для его гнусной души упреком в низости.

Недаром его повсеместно ненавидели, искали в мифических чудовищах древности подходящие ему имена, называли Циклопом, Бузирисом, Фаларисом. Он не мог не знать этого всеобщего ужаса перед собой, но не придавал ему значения, убежденный в чудовищном правиле: «Только жестокостью государь может удержать власть». Ослепленный грубой верой в свою силу, он, казалось, считал себя рожденным убивать других, сам оставаясь неуязвимым:

Однако ему прямо противоречили при одном зрелище, на языке, которого он не понимал. Актер произнес греческие стихи [2], смысл которых был: «Тот, кого не может убить один, может быть сражен многими. Слон – животное огромное, но его убивают; лев и тигр горды и храбры, но их убивают. Бойся объединения многих, если один тебе не страшен». Максимин, не знавший греческого, но заметив волнение в собрании, спросил соседей о значении стихов. Ему солгали, и он удовлетворился ложью.

Перед переходом через Рейн заговор, подлинность которого историей не оспаривается, едва не погубил его. Причиной стало не честолюбие отдельного лица, а недовольство целого войска. Осроены [3], приведенные Александром в Галлию, были ему преданы. Когда тайна убийства императора, недолго остававшаяся скрытой, стала раскрываться, они возненавидели Максимина. Желая отомстить, они искали вождя и избрали Т. Квартина, консуляра, друга Александра, смещенного Максимином. Этот мудрый и умеренный сенатор отказывался, но они силой облачили его в пурпур и императорские регалии – роковые знаки, приведшие лишь к его скорой гибели. Через шесть дней предатель-друг, ранее уговаривавший его принять власть, напал на спящего Квартина и убил. Изменник Маседоний, принеся голову Квартина Максимину, ждал награды. Но император, поняв, что Маседоний виновен в мятеже осроенов и ненадежен как предатель друга, казнил его, отомстив за Квартина.

Несчастный шестидневный император имел жену Кальпурнию из знатного рода Пизонов, чье имя история сохранила с похвалой. Ее строгая добродетель заслужила уважение при жизни и после смерти. Став жрицей, она при жизни получила почести, а после кончины – статую в храме Венеры, разделявшую с богиней божественные почести.

Стремление Максимина к войне, конечно, замедлялось внутренними опасностями и жестокими мерами предосторожности, но ненадолго. В первые месяцы правления он перешел Рейн, вторгшись в Германию. Его армия, усиленная Александром, была многочисленна и сильна.

Германцы, не выдержав вторжения, отступили в леса и болота. Максимин опустошил открытые земли, отдав солдатам добычу – в основном скот. Деревянные селения были сожжены, ибо германцы не знали камня или кирпича.

Он настиг врагов и дал несколько сражений, побеждая даже в неудобных местах. Леса мешали римским метательным снарядам, болота замедляли продвижение, но германцы, знавшие броды и умевшие плавать, уступали в дисциплине. В одной яростной схватке Максимин [3], больше солдат, чем полководец, и считавший личную храбрость главной доблестью вождя, безрассудно бросился в бой.

Оттесненные к болоту, германцы кинулись в воду. Римляне колебались, но Максимин первым въехал в воду по грудь коня, убивая сопротивлявшихся. Солдаты, устыдившись оставить императора, последовали за ним. В воде завязалась новая битва. Римляне понесли большие потери, но одолели. Болото наполнилось трупами, вода покраснела от крови.

Максимин, гордясь победой, отправил в Рим описание битвы и приказал изобразить ее на картине, помещенной в самом видном месте сената – чтобы слаза поражала тех, кто его ненавидел. Приказ исполнили, но когда сенат объявил ему войну, полотно уничтожили вместе с другими памятниками в его честь.

Между ним [Максимином] и германцами произошло еще несколько сражений, в которых он неизменно демонстрировал свою доблесть. Эта война, по-видимому, занимала его в 235 году от Р. Х. и в следующем. В результате он и его сын приняли титул «Германских». Должно быть, он также одержал несколько побед над сарматами и даками, поскольку на его монетах встречаются прозвища «Сарматский» и «Дакийский». Его план заключался в том, чтобы покорить все эти варварские народы и расширить римское владычество вплоть до Северного моря.

Он всячески превозносил эти подвиги, и вот в каком стиле он писал об этом сенату: «Мы совершили, отцы сенаторы, больше, чем можно выразить словами. Мы опустошили территорию в четыреста миль, сжигая деревни, угоняя скот, уводя толпы пленных и уничтожая всех, кто оказывал сопротивление. Мы победили врагов, несмотря на тысячу препятствий, и если бы не непроходимые болота, остановившие нас, мы преследовали бы их вплоть до лесов, служивших им убежищем». В другом письме, также адресованном сенату, он еще больше превзошел себя в хвастовстве: «Отцы сенаторы, за очень короткое время я провел больше войн и дал больше сражений, чем любой из древних. Добыча, которую я привез на римские земли, превзошла все ожидания. Нам не хватает места для размещения наших пленных».

Но даже если бы победы Максимина над варварами были столь же блистательны, сколь высокопарны были его слова, они не могли утешить римлян, страдавших от его тирании. После кампании 236 года он провел зиму в Сирмии, в Паннонии, занимаясь лишь грабежами и вымогательствами, сопровождавшимися величайшими жестокостями. Он не только поощрял доносчиков, но и подстрекал их мучить граждан гнусными расследованиями. Очевидная ложь, грубая клевета – все принималось во внимание. Под предлогом пополнения казны ворошились дела столетней давности. Любой, кого вызывали на суд, мог ожидать неминуемого приговора; счастлив был тот, кто отделывался конфискацией имущества! Эти беззакония повторялись ежедневно, и на глазах у всех вчерашние богачи на следующий день оказывались нищими. Возраст и высокое положение не только не служили защитой, но именно знать была главной мишенью Максимина. Военачальники, правители провинций, бывшие консулы и триумфаторы внезапно схватывались по малейшему поводу. Их запирали в почтовые кареты в одиночестве, без слуг, как государственных преступников, гнали день и ночь и привозили в Паннонию, где, подвергнутые издевательствам, они в конце концов получали приговор – смерть или изгнание.

Эти притеснения, обрушившиеся на отдельных лиц, вызывали против Максимина личную ненависть. Простой народ, обычно равнодушный к знати и богачам, а часто даже завидовавший их блеску и богатству, меньше сочувствовал их падению. Но ненасытная жадность Максимина вскоре заставила города и целые народы присоединить свои обиды к частным. Он захватывал общественные средства, предназначенные для закупки продовольствия, раздачи жителям или организации игр и зрелищ. Украшения храмов, статуи богов, памятники героям – ничто не было священно; все золото и серебро переплавлялось в монету. Эти грабежи, обрушившие на города в мирное время бедствия неудачной войны, вызвали всеобщее возмущение. В нескольких местах вспыхнули мятежи; открыто говорили, что лучше умереть, чем видеть, как отечество лишается всего, что составляло его славу и величие.

Максимин презирал это всеобщее недовольство. Он заявлял, что все его действия направлены на обогащение солдат, и, подобно некоторым своим предшественникам, считал, что, пока войска ему преданы, он может безнаказанно попирать все остальные сословия. Но он ошибался вдвойне. События показали ему, насколько опасна для дурных правителей народная ненависть, да и солдат он тоже не снискал. Те устали от упреков родных и друзей, страдавших из-за них, и, сочувствуя их жалобам, разделяли их гнев против насилий, плодами которых, однако, пользовались. Их ропот прорвался наружу и был подавлен жестокостями – в духе Максимина.

Весь мир стонал под игом этой жестокой тирании и лишь ждал случая, чтобы сбросить невыносимое бремя. Когда умы настроены подобным образом, малейшая искра может вызвать великий пожар – так и произошло. Волнения в нескольких африканских городах, недовольных жестокостью наместника, стали началом цепи событий, которые в кратчайший срок лишили Максимина власти и жизни.

Этот правитель старался ставить на должности таких же свирепых людей, как он сам, не знавших ни справедливости, ни умеренности, чьей единственной целью было выкачать все богатства провинций в имперскую казну. Африканский наместник, человек такого склада, знавший, чем угодить Максимину, не гнушался ни конфискациями, ни любыми другими грабежами, и его суд был откровенным разбоем. Несколько юношей из самых знатных и богатых семей провинции, приговоренных им к штрафам, грозившим разорением, выпросили отсрочку в три дня. Этим временем они воспользовались, чтобы собрать всех, кто пострадал от подобных несправедливостей, и уговорили их объединиться для убийства судьи-изувера, виновника их бед. Решив действовать наверняка, они велели своим земледельческим рабам спрятать под одеждой дубины, топоры и другие орудия труда, которые можно было использовать как оружие. Рабы смешались с толпой, собравшейся на площади вокруг судилища наместника, с приказом следить за хозяевами, сохранять спокойствие, что бы те ни предприняли, но если солдаты нападут на них – обнажить оружие и отбить атаку. План удался. Заговорщики беспрепятственно подошли к наместнику под предлогом обсуждения уплаты штрафов, набросились на него и убили на месте. Когда солдаты попытались отомстить за него, крестьяне выхватили дубины, вилы и топоры и, превосходя числом стражу, легко обратили ее в бегство. Наши источники не называют город, где произошла эта кровавая сцена, но детали склоняют к мысли, что это был Гадрумет. Жители, обрадованные избавлением от мучителя-наместника, тут же присоединились к заговорщикам, как только убедились в своей безопасности. Похоже, даже местный гарнизон поддался всеобщему порыву.

Но теперь нужно было предотвратить месть Максимина, и вожди восстания поняли, что спастись можно, только создав своего императора. Момент был подходящий: весь мир ненавидел Максимина, а проконсулом Африки в то время был человек, почтенный возрастом, знатностью, заслугами, высокими должностями, пользовавшийся всеобщим уважением и казавшийся идеальной кандидатурой для объединения всех голосов. Это был Гордиан, которого нам теперь следует представить читателю.

Гордиан, Марк Антоний Гордиан [4], происходил, по свидетельству Капитолина, со стороны отца, Метия Марулла, из рода Гракхов, а со стороны матери, Ульпии Гордианы, – из рода Траяна. Высокие должности соответствовали столь знатному происхождению: его отец, дед и прадед были консулами; семья его жены, Фабии Орестиллы, также украшалась этими титулами и, более того, была связана кровными узами с Антонинами. Сам Гордиан дважды занимал пост консула и видел консулом своего сына. Он был богатейшим частным лицом империи, владевшим обширными землями в провинциях; его роскошный дом в Риме некогда принадлежал Помпею.

Эти дары судьбы были дополнены в нем талантами и добродетелями. Он украсил свой ум всеми знаниями. В ранней юности он сочинил несколько поэм, из которых самая memorable, и уже самим выбором сюжета воздающая хвалу своему автору, – это «Антониниада» в тридцати книгах, охватывающая историю Тита Антонина и Марка Аврелия. Он также занимался красноречием и преуспел в нем; и до конца своих дней сохранил вкус к прекрасной и полезной литературе. Он провел свою жизнь, если воспользоваться выражением его историка, «с Платоном, Аристотелем, Цицероном и Вергилием».

Его нравы достойны такого почтенного общества. Совершенная умеренность, никаких излишеств ни в чем, поведение, всегда управляемое разумом и мудростью. Он любил все, что подобало любить: хороший гражданин, хороший отец, почтительный зять – до такой степени, что вплоть до своей претуры он никогда не садился в присутствии своего тестя Анния Севера и не пропускал ни дня, не навестив его.

Впрочем, его добродетель не была суровой: он жил как вельможа; и расходы, которые он совершал при исполнении своих обязанностей, превосходили требования правил и обычаев, доказывая, что он по склонности стремился честно пользоваться своим богатством. Во время своей эдильности, с великолепием, не имеющим аналогов в истории, он дал народу двенадцать зрелищ – по одному в месяц; и на них иногда сражались до пятисот пар гладиаторов, никогда менее ста пятидесяти. На шестых играх он собрал и отдал на разграбление зрителям несметное количество животных, добытых в лесах и привезенных из разных стран: оленей, диких лошадей и баранов, быков с горбами, лосей, серн, страусов; и он приказал изобразить этот праздник в галерее своего дома.

Он занимал различные должности и управлял несколькими провинциями, где снискал уважение и любовь. Это все, что мы можем о нем сказать: других подробностей у нас нет.

Удивительно, что столь знаменитый человек достиг консульства лишь в довольно зрелом возрасте. Он родился в 157 году от Р. Х., так как умер в 237 году, восьмидесяти лет от роду; и впервые стал консулом вместе с императором Каракаллой в 213 году от Р. Х., будучи в своем пятьдесят шестом [5] году. В консульстве он проявил тот же вкус к роскоши и великолепию, что и на других должностях. Его претекста, его туника с широкими полосами были так прекрасны, что возбуждали зависть Каракаллы. Он был первым частным лицом, у которого были собственные консульские одеяния. Мы видели, что император Александр Север сам не имел таковых и пользовался теми, что хранились в Капитолии для всех консулов. Гордиан-консул устроил цирковые игры с огромными затратами: он раздал фракциям возничих сто сицилийских и сто каппадокийских лошадей; за свой счет он организовал в городах Умбрии, Этрурии, Пицена и области, ныне называемой Романьей, театральные представления и другие зрелища в течение четырех дней. Таким образом, он тратил огромные суммы на удовольствия народа и, без сомнения, этим завоевывал их любовь; но мудрецы, конечно, нашли бы в этих расходах порицаемый излишек; кроме того, его поведение должно было быть очень умеренным и свободным от всяких подозрений в честолюбии, чтобы не вызвать недовольства у такого ревнивого принца, как Каракалла, при всей этой шумихе.

Гордиан нашел в Александре Севере императора, благосклонного к добродетели, который удостоил его второго консульства, в котором пожелал быть его коллегой; и друзья принца сочли за честь для его правления устроить так, чтобы Гордиан по окончании срока был назначен сенатом проконсулом Африки. Они не сомневались, что под его управлением провинция будет счастлива; и надеялись, что уважение и привязанность к магистрату распространятся и на государя, которого он представлял. Александр поблагодарил сенат за это назначение письмом, исполненным любезности к избраннику. «Вы не могли, сенаторы, – писал император, – сделать ничего более приятного для меня, ничего, что доставило бы мне большее удовольствие, чем послать Гордиана в Африку, человека знатного происхождения, щедрого, красноречивого, любящего справедливость, бескорыстного, чья доброта – отличительная черта». Ожидания Александра и его министров не обманулись: Гордиан был любим в своей провинции больше, чем любой из его предшественников. Африканцы сравнивали его с самыми достойными личностями римской древности: в своих приветствиях они называли его именами Сципиона, Катона, Сцеволы, Рутилия, Лелия, утверждая, что он воскрешает всех этих великих людей своей мудростью, мягким и благотворным правосудием.

Согласно установлению Августа, проконсулы должны были оставаться в должности лишь год; но этот древний порядок во многом изменился. Гордиан был проконсулом Африки более семи полных лет, так как отправился в эту провинцию сразу после второго консульства, которое он занимал в 229 году от Р. Х., и оставался там до времени восстания, возведшего его на престол в 237 году.

В это время его легатом был его сын, тезка, сорока пяти – сорока шести лет, консулярий, присланный ему как необходимый помощник из-за преклонного возраста – то ли Александром Севером, то ли Максимином. Гордиан-сын был достойным человеком, но сластолюбивым, подобно отцу склонным к роскоши, а вдобавок любившим вино и женщин. Говорят, он никогда не хотел жениться и содержал одновременно двадцать две наложницы, от каждой из которых имел нескольких детей. Его богатства позволяли ему удовлетворять свои желания, и он не отказывал себе ни в каких удовольствиях. У него были огромные парки, восхитительные сады, в которых он провел большую часть жизни. При таких glaring пороках он, однако, сочетал весьма достойные качества: сострадательную доброту, любовь к литературе, знание права и законов, силу отказываться от удовольствий, когда того требовали дела.

В молодости он брал уроки у Серена Саммоника-младшего, который привязался к нему по склонности и уважению и, умирая, оставил ему, как я отмечал в другом месте, библиотеку своего отца, состоявшую из шестидесяти двух тысяч томов: подарок, который принес Гордиану бесконечную честь и прославил его во всем литературном мире [6]. Гордиан занимался литературой до того, что стал автором. Во времена, когда писал Капитолин, от него остались сочинения в прозе и стихах, в которых чувствовался прекрасный талант, но небрежно обработанный.

Он был квестором при Гелиогабале, который охотно способствовал продвижению молодого человека, чья склонность к удовольствиям, хоть и в определенных рамках, казалась созвучной его собственной. Совершенно иная рекомендация снискала ему милость Александра. Этот принц ценил в нем честность и знание законов. Он сделал его префектом города, и Гордиан так хорошо справлялся с этой важной должностью, ставившей его во главе всей гражданской юстиции Рима, что очень рано достиг консульства, до которого его отец добрался лишь в преклонном возрасте. Он всегда пользовался большим уважением Александра и [6] входил в число мудрых друзей, составлявших его ближайший совет. Искусный юрист, государственный муж, он приносил пользу и частным лицам, которые к нему обращались, и отечеству. Из всего сказанного видно, что он был вполне способен облегчить отцу обязанности проконсула Африки, и он с честью исполнял должность легата провинции, когда наступил момент, давший нам повод говорить о Гордианах.

Я изложил мотивы, побудившие африканских заговорщиков возжелать сделать своего проконсула императором после убийства интенданта. Они боялись Максимина, и, насколько ненавидели его ставленника, настолько же любили Гордиана, который выступал защитником народа против тирании этого чиновника и часто пресекал его насильственные действия. Настолько, что дерзкий подчиненный, рассчитывая на поддержку господина, осмелился угрожать проконсулу и его сыну расправой. Заговорщики не сомневались, что их выбор будет одобрен всей провинцией: они были убеждены, что достаточно дать сигнал – и все сразу же последуют за ними. Маврикий, один из них и наиболее влиятельный, собрав в своем поместье близ города Тисдр множество жителей окрестных селений, изложил им замысел в такой речи:

«Дорогие сограждане, я благодарю бессмертных богов за то, что они предоставили нам случай – вернее, поставили в необходимость – защититься от ярости Максимина. Ибо, убив интенданта, достойного его и полностью схожего с ним по нраву и уму, мы погибнем, если не создадим императора. Для успеха в этом деле судьба нам благоприятствует. Здесь, в Тисдре, находится прославленный проконсул этой провинции с сыном – тех самых, которых негодяй, только что понесший кару за свои преступления, осмеливался угрожать смертью. Если вы последуете моему совету, мы немедля облачим их в пурпур и провозгласим императорами».

Собрание встретило предложение аплодисментами. «Нет ничего справедливее! – кричала толпа. – Нет ничего мудрее! Гордиан Август, да будут боги к вам благосклонны! Станьте императором вместе с сыном!»

Полные рвения и усердия, все они направились в Тисдр, где находился Гордиан. Они вошли в его дворец около полудня и застали его отдыхающим на ложе, спокойным, ничего не знавшим о произошедшем и, по свидетельству наших авторов, менее всего помышлявшим о императорской власти, которую ему предлагали. Когда ему всё объяснили, он более был поражен опасностью предложения, чем его блеском. Сначала он отказался, настаивая до тех пор, пока вожди собравшейся толпы не пригрозили убить его на месте, если он не согласится.

У Гордиана была и другая причина, решившая исход дела. Он знал Максимина и понимал, что для этого свирепого тирана уже сама мысль о чьей-либо пригодности к власти была непростительным преступлением. Опасность казалась ему верной и неизбежной в случае отказа – особенно он боялся за сына. Что касалось его самого, восьмидесятилетнего старика, то краткий остаток угасающей жизни его мало трогал. Взвесив всё, он предпочел риск, оставляющий надежду, безнадежной гибели: в случае неудачи императорский пурпур стал бы украшением его гробницы.

Когда он дал согласие, не только заговорщики и их свита, но весь город, собравшийся у ворот дворца, провозгласил его Августом вместе с сыном. Движение быстро распространилось по провинции. Повсюду низвергали статуи Максимина, стирали его имя с памятников, а почести, отнятые у него, переносили на Гордианов. Даже хотели, чтобы отец получил прозвище «Африканский», возрождая в Африке славу Сципионов.

Новые императоры не задержались в Тисдре, непригодном для их статуса и дел. Они отправились в Карфаген с охраной, лавровыми фасциями и всей пышностью верховной власти. Столица Африки, один из самых славных и богатых городов империи, встретила их как спасителей, осыпая аплодисментами. Карфаген на время стал вторым Римом: здесь пребывали императоры, войска – как старые, так и новобранцы – и толпы людей, привлеченных любопытством к столь внезапному решению или интересами текущего момента.

Гордиану мало было признания в Африке – требовалось привлечь на свою сторону Рим. Он не жалел усилий для этой цели: написал сенату и издал эдикт к народу, объясняя события в провинции и прося подтверждения своего статуса. В этих документах он обличал жестокость Максимина, зная, как та ненавистна. Напротив, он обещал управление, основанное на мягкости и человеколюбии, и в подтверждение распорядился пересмотреть несправедливые приговоры, вернуть изгнанников на родину и наказать доносчиков. Наконец, он пообещал солдатам и гражданам щедрые раздачи.

Эдикт и письмо доставили в Рим послы во главе с Валерианом, консуляром, впоследствии ставшим императором. Гордиан также отправил личные письма виднейшим сенаторам, в основном своим друзьям и родственникам.

Стольких предосторожностей не требовалось: уважение к нему и, более того, ненависть к Максимину были достаточны.

Важнейшей мерой стала расправа с Виталианом, префектом претория, преданным Максимину и достойным его слугой. Опасались, что этот гражданско-военный магистрат, которому подчинялись все преторианцы в Риме, использует власть для защиты своего господина и помешает сенату и народу поддержать Гордиана. Против него применили хитрость: квестор Африки, юноша отважный и решительный, был послан в Рим с несколькими храбрецами. Им велели тайно явиться к Виталиану под предлогом передачи писем Максимина, якобы касающихся его безопасности. Замысел удался: пока Виталиан изучал печати, солдаты квестора набросились и убили его. Тотчас же был обнародован эдикт Гордиана, письма сенату вручены консулам, остальные – адресатам. Для верности послы распустили слух, что Максимин мертв.

Невозможно описать ликование толпы. Ненависть, долго сдерживаемая страхом, вырвалась бурно. Максимина осыпали проклятиями, справедливыми и язвительными. Его статуи разбивали, изображения рвали, уничтожали все памятники, упоминавшие его с почетом.

Сенат действовал сдержаннее, но не менее решительно. Созванный консулом Юнием Силаном, предварительно собравшим у себя совещание с преторами, эдилами и народными трибунами, он собрался в тот же день – 27 мая – в храме Кастора. Там зачитали письмо Гордиана, исполненное почтения, где он признавал, что его положение шатко, пока сенат не вынесет решения. Дебаты были кратки и единодушны: все единогласно провозгласили Гордианов Августами [7], а Максиминов с их приспешниками – врагами отечества.

С этого момента, по римским государственным принципам, Гордианы считались законными императорами, и мы помещаем их здесь в этом качестве.

Примечания:

[1] Я объединяю эти три царства, потому что они смешаны друг с другом.

[2] Эти греческие стихи даны нам Капитолином в латинском переводе.

[3] КАПИТОЛИН, «Максимин», 12.

[4] Капитолин сильно затрудняется в обсуждении того, было ли родовое имя Гордиана «Антоний» или «Антонин». Монеты и надписи решают этот вопрос и всегда называют его Антонием – его самого, его сына и внука. (ТИЙМОН, «Гордиан», 1 и 2.)

[5] Чтобы устранить это затруднение, можно предположить, что первое консульство Гордиана следует относить к одному из тех, которые Каракалла занимал при правлении своего отца. Однако, согласно свидетельству Капитолина («Гордиан», 18), достоверно известно, что Гордиан Старший достиг консульства лишь в поздние годы. По какой причине – это мы вынуждены оставить невыясненным.

[6] Я понимаю и читаю место у Ламприда в соответствии с поправкой, сделанной Сомезом.

[7] Те, кто составлял списки римских императоров, по большей части опускали Гордианов или помещали их неправильно. Г-н де Тиймон не выделил для них отдельного раздела и рассматривает относящееся к ним под заголовком «Максимин».