Преторианские солдаты последовали настроению сената и народа. Их префект, который мог бы удержать их от этого, был убит. Оставшись без начальника, они позволили увлечь себя общему течению. Они выслушали чтение писем Гордианов, которые обращались к ним, и приняли в лагерь их изображения, заменив ими портреты Максиминов.

Переход от сурового рабства к свободе вызвал в Риме бурные волнения; и толпа, всегда неспособная к умеренности, не могла насладиться сладостями счастливой перемены, не впадая в своего рода опьянение, которое породило множество беспорядков. Вооружившись декретом сената, осуждавшим на смерть слуг тирании, она сама вершила правосудие. Доносчики, первые и достойные объекты народного гнева, были растерзаны на куски, если только не избегали своей участи быстрым бегством. Управляющие и судьи, потворствовавшие несправедливости, также не были пощажены. Их волокли по улицам, подвергали тысячам оскорблений, убивали, а тела бросали в сточные канавы. Многие воспользовались беспорядками, чтобы удовлетворить свои личные страсти или интересы. Должники избавлялись от кредиторов, тяжущиеся – от своих противников, и восстановление мира превратилось почти в гражданскую войну. Префект города Сабин, попытавшийся остановить этот произвол, сам был забит дубинками. Правда, он считался сторонником Максимина. Поэтому сенат не слишком сожалел о нем.

Нам не сообщают, как прекратились эти беспорядки: то ли магистраты их усмирили, то ли толпа успокоилась сама, устав от волнений и вынужденная вернуться к порядку. Но последующие события покажут, что это был плохо потушенный огонь, и искра могла вновь его разжечь.

Сенат был занят заботами о мерах предосторожности против Максимина и о поднятии всей империи против того, кого он объявил врагом. Он разослал во все провинции депутатов из своего состава или из сословия всадников с письмами, адресованными всем магистратам, военачальникам, городам, местечкам и деревням, чтобы уведомить их о произошедшей революции в управлении и приказать признать Гордианов императорами, а также преследовать всех друзей и сторонников Максимина. Почти повсюду эти письма возымели действие. Города и провинции, магистраты и народ наперебой спешили сбросить ненавистное тираническое иго и расправлялись с приспешниками общественного врага. Однако нашлись и некоторые должностные лица, оставшиеся верными Максимину, которые даже отправили к нему сенатских депутатов, над которыми этот свирепый князь учинил расправу со свойственной ему жестокостью.

В это время он находился в Сирмиуме [1], как я уже говорил, и быстро получил известие о событиях в Риме. Оставшиеся у него друзья в сенате даже передали ему копию сенатского постановления, направленного против него, хотя сенат принял меры для сохранения своей дискуссии в тайне и, следуя обычаю, практиковавшемуся в критических ситуациях, исключил всех посторонних, так что сенаторы сами выполняли обязанности писцов и секретарей. Но то время, когда все члены сената, единодушно сговариваясь и объединенные любовью к родине, считали священным долгом хранить государственную тайну, прошло. Максимин был предупрежден, как я уже сказал, и ярость, в которую он впал при этой новости, соответствовала неистовству его характера. Он бросался на землю, бился головой о стену, рвал на себе одежду, заносил меч на отсутствующий сенат. Наконец, его с трудом удалось увести в его покои, где, применяя достойное его средство, он утопил в вине мысли, вызывавшие его бешенство.

На следующий день, немного успокоившись, он собрал военный совет, чтобы решить, как поступить в такой ситуации; а на третий день созвал свою армию, в которой не могли не знать о происходящем в Африке и Риме. Но страх перед Максимином был так велик, что никто не осмеливался открыто говорить о том, что все знали. Боялись шпионов, рассеянных повсюду, которые следили не только за речами, но и за жестами, и выражением лиц. Все ждали, когда грозный император сам выскажется.

Речь Максимина была чисто военной и немногословной. Да и то она была не его, и он вынужден был читать ее.

– Товарищи, – сказал он солдатам, – я сообщаю вам о событии, которое вас вовсе не удивит. Африканцы нарушили свою верность; но нет – они не нарушали ее, ибо никогда ее не имели. Они провозгласили императорами двух Гордианов, отца и сына, из которых один настолько дряхл от старости, что едва может встать с постели, а другой настолько изнежен удовольствиями, что недуги, порожденные его развратом, заменяют ему старость. А наши почтенные сенаторы, убившие Ромула и Цезаря, объявили меня врагом государства, в то время как я сражался и побеждал ради них: они включили в то же осуждение вас и всех, кто следует за мной, и даровали имя Августа двум Гордианам. Так что, если у вас есть сердце, если у вас есть силы и мужество, – пойдемте против сената и африканцев. Вся их добыча будет вашей.

Эта речь дышала лишь угрозами и воинственным пылом; но солдаты не проявили того рвения, которого желал их вождь. Он не сумел снискать их любовь, и когда они ему понадобились, он нашел их равнодушными к его делу. Это заставило его потерять бесконечно драгоценное время. Если бы он немедленно вступил в Италию, сенат не имел бы сил ему противостоять. Вместо того чтобы действовать, Максимин был вынужден попытаться пойти путем переговоров. Он предложил сенату амнистию, если те вернутся к нему. Но его обещаниям не доверяли, и не без оснований. Его предложения были отвергнуты, и сенат думал лишь о том, как защититься от его оружия. Он назначил двадцать комиссаров из своего состава, разделив между ними Италию и возложив на каждого оборону вверенного ему округа. Были проведены наборы войск и всевозможные приготовления к войне. Но вскоре в Африке произошла катастрофа, вновь повергшая Рим в смятение.

Капелиан, наместник Нумидии, поставленный Максимином, всегда был неприятен Гордиану, который, едва став императором, немедленно сместил его и назначил преемника. Этот наместник имел под своим командованием войска для защиты своей провинции, граничившей с беспокойными и воинственными варварами. Он воспользовался силами, которые были у него в руках, чтобы не подчиняться новому императору, чья власть еще не окрепла. Более того, под предлогом верности своему государю и мести за Максимина, он собрал свои войска в армию и двинулся на Карфаген. Гордианы были крайне встревожены этим внезапным нападением. У них было мало регулярных войск. Город Карфаген был полон огромным количеством народа, но изнеженного роскошью, не имевшего никакого военного опыта и запасов оружия. А Гордиан-сын, который один мог и должен был возглавить их, обладал малым опытом и умением в военном деле. Однако опасность была неминуема – сражаться было необходимо. Гордианы присоединили к немногим имевшимся у них солдатам множество жителей Карфагена, которые проявляли больше рвения, чем умения, и представляли собой скорее беспорядочную толпу, чем армию. Даже оружия, как я уже сказал, у них не хватало. Каждый взял то, что оказалось под рукой: один – топор, другой – охотничий нож; лучше вооруженные имели копья, некоторые – длинные шесты с заостренными концами. Молодой Гордиан выступил против врага с этой собранной толпой. Незадолго до битвы яростная буря окончательно расстроила их ряды и внесла смятение. Они не продержались и мгновения против хорошо вооруженных войск, привычных к военным действиям. Люди Капелиана лишь убивали, устроив ужасную резню побежденных. Сам Гордиан остался на поле боя, погребенный под грудой мертвых тел, среди которых невозможно было ни найти его, ни опознать.

Старый император узнал о катастрофе, увидев беглецов, теснившихся у ворот Карфагена, преследуемых победителями, которые вонзали мечи им в спины. Поскольку проходы были слишком узки для толпы, резня повторилась там с той же жестокостью, что и на поле боя. Наконец, Капелиан триумфально вошел в Карфаген, и Гордиан, увидев это, впал в отчаяние. Лучше чем попасть живым в руки врага, он предпочел лишить себя жизни и, запершись в комнате, повесился на поясе, который поддерживал его одежду. Так погиб этот достойный старец, безусловно заслуживавший лучшей участи. Он вкусил от верховной власти лишь тревоги и горечь. Его правление, короткое как сон и так несчастливо завершившееся, длилось менее шести недель. Он был провозглашен императором в середине мая, и, согласно наиболее вероятному мнению, погиб до конца июня того же года. Он оставил после себя внука, наследника своего имени и любви римлян.

Капелиан воспользовался своей победой так, как мог бы поступить сам Максимин. Он залил Карфаген кровью, и те из знатных граждан города, кто избежал гибели в битве, были все перебиты по его приказу. Он отдал на разграбление своим солдатам и храмы, и общественные сокровищницы, и дома частных лиц. Он совершил такие же насилия в других городах африканской провинции, которые свергли статуи Максимина и уничтожили почести ему. Он прошел по ним всем, убивая вождей, угнетая народ, опустошая поля и всегда отдавая добычу солдатам, следовавшим за ним. Он демонстрировал великое рвение, мстя за обиды своего государя. В действительности же он работал на себя, заручаясь расположением войск, чтобы возвыситься с их помощью до первого места, если Максимин падет. Но эти планы рассеялись как дым. Из последующего хода истории мы видим, что Капелиан так и не достиг императорской власти. Это все, что нам известно. Наши авторы так небрежно относятся к истории, что, выведя этого действующего лица на сцену, оставляют нас в неведении о его дальнейшей судьбе.

Когда в Риме узнали о поражении и смерти Гордианов, скорбь и страх овладели всеми сердцами. Сенат и народ, объединенные общими чувствами, горько сожалели о князьях, на которых возлагали свои надежды; а мысль о жестокости Максимина, усиленной жаждой мести и готовой обрушиться на них, повергла их в сильнейшую тревогу. Сенат не ограничился пустыми сетованиями. Это мудрое собрание приняло действенные меры, чтобы отвести опасность. Видя себя загнанным в тупик, где необходимо было либо погибнуть, либо погубить врага, оно решило занять место, оставленное Гордианами, и дать империи вождей.

Решено было избрать не одного императора, а двух, и на это решение повлияли две причины. Во-первых, сенаторы полагали, что императорская власть, разделенная между двумя коллегами, будет менее деспотичной; кроме того, дела были достаточно трудны, а опасности столь многочисленны, что требовалось два правителя: один отправился бы на войну против Максимина, а другой остался бы в Риме, чтобы удерживать умы, взволнованные и разгоряченные столькими стремительными переворотами. Выбор пал на Максима и Бальбина, двух знаменитых мужей, уже входивших в число двадцати комиссаров, назначенных сенатом для защиты Италии. Вот что история сообщает нам о них до их возвышения до императорского сана.

М. Клодий Пупиен Максим, которого мы будем называть просто Максимом, был человеком низкого происхождения, сыном кузнеца или колесника; но он возвысился благодаря своим заслугам. С юных лет он проявил склонность к военному делу и отличился в нем. Пройдя различные ступени военной службы, он достиг возможности претендовать на должности в Риме. Он стал претором, и поскольку не был богат, расходы, связанные с исполнением этой магистратуры, покрывала некая дама по имени Пескенния Марцеллина, принявшая его в свой дом и относившаяся к нему как к сыну. Он также достиг консульства; и я заметил в фастах правления Александра Севера, что это, вероятно, он был консулом в 227 году от Р. Х. вместе с Нуммием Альбином. Важнейшие и почетнейшие должности позволили ему раскрыть все свои таланты. Он последовательно был проконсулом Вифинии, Греции, Нарбоннской Галлии. Ему поручали военное командование в Иллирии против сарматов, на Рейне против германцев, и везде он поддерживал и умножил свою репутацию. Будучи назначен префектом города, он проявил себя в этой должности как человек просвещенный, твердый и строгий. Наконец, своими заслугами и славой он настолько затмил недостаток своего низкого происхождения, что, когда речь зашла о первом месте в государстве, никто не казался более достойным его, чем он.

Ему не ставили в упрек никакого беспорядка в нравах. Его жизнь и даже внешнее поведение были строги и суровы, и прозвище Печального (Triste) осталось за ним.

Человек, твердый в своих мнениях, несколько надменный, но без упорства, он считал долгом выслушивать доводы тех, против кого, как он полагал, имел причины для жалоб; и если они представляли законные оправдания, он признавал их правоту, если же признавали свою вину и просили прощения – легко смягчался. Однако впечатление строгости, исходившее от всего его поведения и составлявшее его заслугу в глазах сената, внушало страх народу, который неохотно видел столь твердый характер, облеченный верховной властью. Это соображение, без сомнения, повлияло на выбор его соправителя. Суровость Максима решили смягчить мягкостью Бальбина.

Целий Бальбин был богат и использовал свои богатства для получения всех удовольствий, которые они могут купить: изысканный стол, прекрасные вина и излишества, слишком часто сопровождающие роскошную жизнь. Однако он не предавался низкому и недостойному разврату. Он занимался литературой, особенно красноречием, которое еще не утратило своего значения среди римлян и по-прежнему считалось необходимым для государственных мужей. Он преуспевал даже в поэзии, достигая уровня лучших образцов своего времени. Рожденный, как считалось, в знатной семье, он получил доступ к высшим должностям империи и оказался в состоянии исполнять их с честью. Дважды он был консулом. Он последовательно управлял множеством провинций: Азией, Африкой, Вифинией, Галатией, Понтом, Фракией и Галлиями. В некоторых случаях, не уточненных историками, он командовал войсками. Но он блистал менее в военном деле, чем в управлении гражданскими делами. Его характер был добр, и историк замечает, что к Максиму и к нему применяли противоположные портреты, нарисованные Саллюстием для Катона и Цезаря. «Один, – говорили, – суров, другой снисходителен; один вызывает уважение своей твердостью, другой заслуживает любви своей добротой; один не дает ничего сверх должного, другой рад одарять благодеяниями».

Я сказал, что происхождение Бальбина считалось знатным; и оно таковым было по меркам его времени, учитывая исчезновение всей древней римской знати. Весьма вероятно, что он происходил от Целия Бальбина, консула сто лет назад, при Адриане, возведенного этим императором в патриции. Сам же он возводил свою генеалогию еще выше и, если верить Капитолину, утверждал, что происходит от Бальба Корнелия Теофана, друга и историка Помпея, получившего римское гражданство благодаря его покровительству. Если Бальбин так выражался, и если невежество историка не исказило его слов, то Бальбин проявлял малую осведомленность, смешивая двух лиц в одно. Корнелий Бальб и Теофан – совершенно разные люди [2]. Один был из Кадиса в Испании, другой – из Митилены, столицы Лесбоса. Оба служили Помпею. Но Бальб, когда разразилась гражданская война, перешел на сторону Цезаря, тогда как Теофан остался верен Помпею до конца, и Тиберий, спустя много времени, истребил всю его семью из ненависти к этой стойкой преданности. Как бы то ни было с происхождением Бальбина, его считали знатным, и это, как и множество других примеров, показывает, что римляне в ту эпоху не были строги к знатности рода.

Он был избран императором сенатом вместе с Максимом способом, чрезвычайно почетным для обоих. Собрание, как я упоминал, состоялось 9 июля. Первый высказавший мнение предложил избрать двух императоров. Максим, выступавший следом, поддержал эту идею. Прежде чем он закончил, Вектий Сабин из рода Ульпиев, то есть той же крови, что и Траян, видя, что обсуждение вяло и медлительно, попросил у консула разрешения выступить вне очереди и заявил: «Сенаторы! В столь опасных обстоятельствах, как нынешние, нет нужды долго искать подходящего решения – его надо принять. Слова уместны там, где действие не может быть слишком поспешным. Пусть каждый задумается об опасности, угрожающей его жизни, посмотрит на жену и детей, на свое состояние и наследственные владения – все это под угрозой из-за Максимина, от природы жестокого, неистового и свирепого, который теперь, когда его зверство оправдано в его глазах законным поводом, станет еще хуже. Он движется на Рим, а вы теряете время в спорах». После этого страстного вступления Сабин поддержал предложение избрать двух императоров, укрепил его доводами и первым подал голос за Максима и Бальбина.

Вероятно, все это было согласовано заранее, и умы, по крайней мере главных членов собрания, были подготовлены. Ибо едва Сабин закончил речь, как решение было принято единогласно. Со всех сторон раздались крики: «Нет ничего справедливее и уместнее! Мы все согласны с Сабином: избираем Максима и Бальбина императорами». Их осыпали пожеланиями процветания им и республике. Сенат даровал им совместно все титулы императорской власти, включая звание верховного понтифика, которое, согласно общепринятому мнению ученых, сохранялось за одним императором, даже если их было несколько. Надписи также присваивают Максиму и Бальбину довольно редкий титул «отцов сената».

После выборов новые императоры пожелали вступить во владение своим достоинством и принести первые жертвы богам на Капитолии. Они встретили препятствие, которого не ожидали. Народ, как я уже говорил, боялся суровости Максима и не спешил признать его своим повелителем. Огромная толпа преградила путь Максиму и Бальбину, не давая им продвигаться вперед. Они попытались оттеснить мятежников с помощью имевшихся у них войск. Но народ, поддержанный частью солдат, упорствовал и требовал императора из семьи Гордианов. Это было в интересах самих солдат: Гордианы обещали им щедрую раздачу, которая из-за их смерти стала недействительной; и возведение на престол принца с тем же именем означало возрождение этого обещания.

Из того, что мы сказали о Гордиане Младшем, видно, что эта семья была многочисленна, и у мятежников был выбор. Но они, без сомнения, хотели законного наследника, и единственным в этом случае был двенадцатилетний ребенок, сын дочери Гордиана Старшего [3], которая была замужем за Юнием Бальбом. Это тот самый принц, который известен в истории под именем Гордиана III, получил ли он это имя благодаря усыновлению своим дядей или же оно было дано ему народом в том самом воодушевлении, о котором мы сейчас говорим. Рвение и упорство толпы были так велики, что Максиму и Бальбину пришлось уступить, по крайней мере частично. Они вызвали наследника Гордианов и согласились, чтобы сенат провозгласил его Цезарем. За эту цену народ и солдаты позволили им быть императорами и поселиться во дворце.

Примечания:

[1] У нас нет никаких данных, подтверждающих, что Максимин покинул город, где провел зиму. Аврелий Виктор помещает его во Фракии; но авторитет этого писателя весьма сомнителен.

[2] Некоторые ученые пытались оправдать ошибку Капитолина, ссылаясь на усыновление Бальба Теофаном, в силу которого Бальб добавил к своим именам имя приемного отца. Сам факт усыновления верен и подтвержден Цицероном; но, во-первых, предполагаемый порядок имен не соответствует римской практике в подобных случаях; а во-вторых, историю писал не Бальб, а Теофан. Таким образом, следует признать, что Капитолин смешал двух совершенно разных лиц.

[3] Некоторые считают Гордиана III сыном Гордиана Младшего. Существуют также разногласия и разноречивые мнения о его возрасте. Я следую Геродиану, как и г-н де Тиллемон.

КОНЕЦ СЕДЬМОГО ТОМА