ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ АЛЕКСАНДРА СЕВЕРА

М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ IV – М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР ЦЕЗАРЬ.

Год Рима 973. От Р. Х. 221.

Александр, провозглашенный императором преторианцами, получает от сената все титулы императорской власти. Ему было тогда тринадцать с половиной лет.

Декрет сената, запрещающий женщинам присутствовать на его заседаниях.

Заботы Мамеи, матери Александра, о том, чтобы власть не развратила его.

Совет из шестнадцати знаменитых сенаторов для управления делами. Ульпиан имел в нем главный авторитет.

Александр отправляет в Сирию бога Гелиогабала. Он сначала очищает дворец, а затем все государственные учреждения от порочных людей, которыми их наполнил его предшественник.

Его правление всегда сочеталось с мягкостью и твердостью, было враждебно пороку и благосклонно к добродетели.

Смерть его бабки Мезы, которая причисляется к сонму богов.

Л. МАРИЙ МАКСИМ II – Л. РОЗИЙ ЭЛИАН.

Год Рима 974. От Р. Х. 223.

Первый из этих двух консулов, вероятно, является автором истории императоров, часто цитируемой писателями «Истории Августов».

Брак Александра с особой знатного происхождения, чей отец впоследствии был заподозрен в стремлении к трону и казнен. Его дочь, будучи разведена и сослана в Африку, позволила Александру заключить другой брак, а возможно, и третий. Не похоже, чтобы у него были дети.

…ЮЛИАН II – … КРИСПИН.

Год Рима 975. От Р. Х. 224.

…ФУСК II – … ДЕКСТЕР.

Год Рима 976. От Р. Х. 225.

М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР АВГУСТ – … МАРЦЕЛЛ.

Год Рима 977. От Р. Х. 226.

Революция на Востоке. Империя переходит от парфян к персам благодаря успешному восстанию Артаксеркса против Артабана.

М. НУММИЙ АЛЬБИН – … МАКСИМ.

Год Рима 978. От Р. Х. 227.

Второй из этих консулов, возможно, – Пупиен Максим, впоследствии император.

ТИ. МАНИЛИЙ МОДЕСТ – СЕР. КАЛЬПУРНИЙ ПРОБ.

Год Рима 979. От Р. Х. 228.

Ульпиан, префект претория, убит солдатами, несмотря на усилия Александра и Мамеи спасти его от их ярости. Юрист Павел сменил его в должности.

Александр восстановил префектуру, постановив, что префекты претория должны избираться из сенаторов, тогда как до этого они обычно выбирались из всадников.

Честолюбивые замыслы различных претендентов на трон, которые все провалились. Овиний Камилл, один из них, вместо наказания был приглашен Александром разделить с ним бремя правления, удостоен всех почестей, но, устав от этой комедии, получил разрешение удалиться в свои поместья.

Небольшие войны в Иллирии, Армении, Мавритании Тингитанской. Успех в них был благоприятным.

Даты этих заговоров и войн не вполне определенны.

М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР АВГУСТ III – КАССИЙ КОКЦЕЯН ДИОН II.

Год Рима 980. От Р. Х. 229.

Второй консул – историк Дион, который, видя ненависть преторианцев, опасаясь за свою жизнь и страдая от подагры, удалился в Вифинию, свою родину, чтобы спокойно прожить остаток дней.

Гордиан, впоследствии император, был консулом в тот же год во второй раз; вероятно, он сразу сменил Диона, став коллегой Александра.

Л. ВИРИЙ АГРИКОЛА – СЕКСТ. КАТИЙ КЛЕМЕНТИН.

Год Рима 981. От Р. Х. 230.

…ПОМПЕЯН – … ПЕЛИГНИАН.

Год Рима 982. От Р. Х. 231.

…ЛУП – … МАКСИМ.

Год Рима 983. От Р. Х. 233.

Александр отправляется на Восток против Артаксеркса, царя Персии, который нападал на Римскую империю и стремился вернуть все земли, некогда подвластные Киру Великому.

Твердость Александра в поддержании воинской дисциплины. Легион распущен за мятеж. После тридцати дней мольб император соглашается восстановить его.

Он сочетал строгость с отеческой заботой о солдатах.

…МАКСИМ – … ПАТЕРН.

Год Рима 984. От Р. Х. 233.

Персы побеждены.

…МАКСИМ – … УРБАН.

Год Рима 985. От Р. Х. 234.

Александр отозван на Запад из-за движения германцев на Рейне.

Он возвращается в Рим и празднует триумф над персами.

Отправляется в Галлию.

…СЕВЕР – … КВИНТИАН.

Год Рима 986. От Р. Х. 235.

Максимин, сын гота и матери из аланского народа, продвинувшийся по службе благодаря храбрости и ставший командующим всех новобранцев в армии Александра, замышляет захватить власть.

Александр убит близ Майнца 19 марта солдатами, подкупленными Максимином. Ему было двадцать шесть с половиной лет, из которых тринадцать он правил. Мамея убита вместе с сыном.

Этот князь благоволил христианам и почитал Христа среди своих божеств. Говорят, что Мамея была христианкой, но это не доказано.

Модестин, последний из римских юристов, цитируемых в Дигестах, процветал в это правление.

Александр был причислен к богам после смерти. Учреждены празднества в его честь и в честь его матери.

Как только Гелиогабал был убит, солдаты провозгласили императором его двоюродного брата и приемного сына Александра, уже носившего титул Цезаря: «князь, данный человечеству, – говорит Лампридий, – чтобы исправить и восстановить его из жалкого состояния, в которое его привели предыдущие императоры, особенно последний».

Александр с первого шага показал, какие принципы правления он намерен соблюдать и насколько его взгляды отличаются от взглядов предшественника. Гелиогабал, по простому провозглашению солдат, присвоил все титулы императорского достоинства; Александр пожелал получить их от сената. Это собрание поспешило даровать ему все: имя Августа, отца отечества, проконсульскую власть, трибунскую власть, великий понтификат. Оно надеялось вернуть себе древние права и хотело предотвратить превращение военного произвола, уже узаконенного несколькими примерами, в норму, которая единолично и независимо от первого сословия республики решала бы выбор императоров. Но зло было неизлечимо, как я не раз отмечал, и проистекало из самой природы власти Цезарей.

Сенат воспользовался благоприятным случаем для еще одного проявления твердости. Он с горечью и негодованием терпел присутствие Мезы и Соэмиды на своих заседаниях и издал декрет, запрещающий впредь женщинам входить в сенат, проклиная того, кто возобновит этот обычай. Мамея, получившая тогда, вероятно, имя Августы, но никогда не пользовавшаяся запрещенной привилегией, безропотно подчинилась правилу; и нет сведений, чтобы даже честолюбивая Меза роптала на умаление своих почестей.

На одном из первых собраний после воцарения Александра сенат предложил ему добавить к именам имя Антонина. Юный князь отказался с скромной твердостью. «Нет, отцы-сенаторы, – сказал он, – не ставьте меня в необходимость нести бремя столь великого имени. Кто может сравниться с добродетелями князей, сделавших его почитаемым и дорогим вашим сердцам? Это бремя, под которым я могу пасть». Сенат настаивал, но он стойко сопротивлялся. Тем более он отказался от прозвища «Великий», которое хотели дать ему как приложение к имени Александр; и, отвергая весь этот ложный блеск, он стяжал гораздо более прочную славу скромности.

Таким образом, Гелиогабал – последний из римских императоров, носивший имя Антонина. Он запятнал его, что могло отвратить Александра.

Но более веская, хотя и тайная, причина отказа юного императора, без сомнения, – забота о чести матери. Я уже говорил, что Мамея не боялась повредить репутации Мании и выдавала обоих внуков за сыновей Каракаллы. Александр укрепил бы эти оскорбительные подозрения, если бы позволил назвать себя Антонином, и потому не мог на это согласиться. Мотив, который я ему приписываю, достаточно ясно выражен в некоторых местах его речей, приведенных по этому случаю. Он хвалит Каракаллу, но холодно. Называет себя родственником его дома (он был его племянником), но прямо говорит, что имя Антонина для него чуждо. Это ясно означало, что он не считает себя сыном Каракаллы [1].

Эти соображения, несомненно, были внушены ему матерью, к которой он всегда питал глубочайшее уважение и которая вместе с Месой держала бразды правления, ибо император в тринадцать с половиной лет не мог править самостоятельно.

Обе принцессы мудро и умело пользовались своей властью. Они начали с создания совета из шестнадцати знатнейших сенаторов, уважаемых за возраст, безупречную и строгую жизнь. Ни один приказ не отдавался, ни одно дело не решалось без совета этих шестнадцати. Этот порядок чрезвычайно понравился народу и солдатам, особенно сенату, который радовался замене оскорбительной тирании мудрой аристократией.

Первой заботой совета стала религия государства, грубо нарушенная Гелиогабалом. Новый бог, которого тот безумно почитал, был удален из Рима и отправлен в Сирию; все священные предметы, собранные в его храме, возвращены на прежние места.

В то же время были смещены все недостойные чиновники, назначенные при прежнем правлении без заслуг или по причинам, которые должны были их исключить. Им подобрали достойных преемников, способных служить князю и республике. Каждый был поставлен согласно своим талантам: гражданские должности – ораторам и знатокам законов, военные – опытным воинам, доказавшим храбрость, умение и любовь к дисциплине.

Мы можем судить о мудрости этих выборов на примере знаменитого юрисконсульта Ульпиана, который, впав в немилость при Гелиогабале и будучи удален от Александра, был возвращен своим августейшим учеником, ставшим императором, и получил от него должность префекта претория. Его влияние, основанное на заслугах, возрастало. Он стал как бы наставником своего государя и играл главную роль в управлении делами. Мы подробнее поговорим о нем в дальнейшем.

Меза умерла вскоре после восшествия Александра на престол, и ей были оказаны почести апофеоза [1].

Мамея, единолично взяв на себя заботу о воспитании сына, считала своим первейшим долгом бдительно оберегать нравственную чистоту юного принца. Пример Гелиогабала показывал ей, к каким крайностям могут привести живость и легкомыслие юного возраста, подкрепленные вседозволенностью верховной власти. Потрясенная этой опасностью, она, можно сказать, охраняла все подступы ко двору и не допускала туда никого, чье поведение могло вызывать обоснованные подозрения. Она строго удаляла льстецов, чьи дурные советы могли питать зарождающиеся страсти в юном сердце и побудить его сбросить узды разума и добродетели. Чтобы предупредить соблазны наслаждений, она занимала его серьезными делами, подобающими высшему положению; побуждала усердно посещать советы, председательствовать на судебных заседаниях; и, не оставляя без дела ни одной части его дня, закрывала пути, через которые обычно проникает разврат. Она имела основания гордиться успехом своих усилий; а счастливая натура Александра, поддержанная и усовершенствованная столь прекрасным воспитанием, сделала его одним из самых достойных и совершенных принцев, память о которых сохранила история. В этом можно убедиться из описания его поведения и правления, которое я представлю далее; затем я обращусь к двум войнам, заполнившим последние годы его жизни и царствования.

Единственная черта, которую отмечает Геродиан в правлении Александра, – это то, что он никогда не проливал невинной крови и не предавал смерти никого, кто не был бы судим и осужден в установленном порядке. Это, без сомнения, строгая обязанность правосудия, где мы скорее найдем отсутствие поводов для порицания, чем материал для похвал. Но такое уважение к человеческой жизни было драгоценным качеством для римлян, испытавших со стороны почти всех своих принцев после Марка Аврелия тираническую жестокость.

Лампридий восполняет сухость Геродиана и позволяет нам не столько дать подробную историю правления Александра, сколько описать его характер и изложить принципы, которым следовал этот государь в управлении и личном поведении. Начну с его почтительности и уважения к сенату, чьи права он сохранил и даже расширил, вместо того чтобы ограничивать их, как делали многие его предшественники из-за неоправданного недоверия. Так, он регулировал дела провинций, которые по установлению Августа находились в ведении сената, только с его согласия. Всех консулов, как обычных, так и замещающих, он назначал по результатам голосования сенаторов. Он даже советовался с ними по вопросам, всегда зависевшим исключительно от императора, – таким как выбор префектов претория и префекта города. Никогда он не назначал сенатора без одобрения и согласия тех, кому предстояло обрести собрата. При этом он действовал с такой заботой и вниманием, которые соответствовали высокому представлению о звании сенатора. Он выслушивал и взвешивал рекомендации и свидетельства в пользу предлагаемой кандидатуры; и если обнаруживал, что свидетели или голосующие обманули его, беспощадно наказывал их как лжецов. Он считал необходимым подчеркивать статус сенаторов и внешним блеском, разрешив им пользоваться серебряными экипажами. Считая всадническое сословие рассадником сената, он тщательно сохранял его блеск и никогда не допускал в него вольноотпущенников.

Из уважения к сенату он возвел префектов претория в сенаторское достоинство. Эти чиновники, до того обычно принадлежавшие и по правилам долженствовавшие происходить из всаднического сословия, соединяли тогда военное командование с большой гражданской властью. Они судили вместе с принцем или от его имени все важные дела, включая те, где затрагивались репутация и личность сенаторов. Александр находил неприличным, чтобы сенаторов судили простые римские всадники, и чтобы избежать этого неудобства, пожелал, чтобы префекты претория сами были сенаторами. Но, избегая нарушения приличий, он, как отмечает г-н де Тиймон [2], грешил против здравой политики. Должность префекта претория и так давала слишком много власти своим обладателям; а, соединяя с ней блеск сенаторского достоинства, Александр разжигал честолюбие этих министров, делая их все более опасными для своих господ. Последующие события слишком ясно подтвердят справедливость этого замечания.

Он с удовольствием оказывал почести правителям провинций, которые вели себя безупречно. В путешествиях он сажал их с собой в колесницу; давал значительные денежные вознаграждения, говоря, что как воров следует наказывать, лишая их незаконной добычи и ввергая в бедность, так и честность надо вознаграждать богатством, которого она не искала.

Он проявил такую почтительность к понтификам и авгурам, что не раз позволял им пересматривать дела, уже решенные им самим в качестве верховного понтифика.

Народ также получал от этого принца знаки внимания, к которым его отучила роскошь прежних императоров. Александр часто собирал народ и обращался к нему с речами, как делали во времена республиканского правления трибуны и консулы.

Во всем этом поведении легко ощутить отпечаток мягкости, умеренности и доброты: такова была основа его характера. Он был доступен и приветлив со всеми, никогда никого не отвергая.

Все входы были открыты для тех, кто хотел приблизиться к нему: не было придворных, чьего согласия требовалось добиваться; двери охранялись простыми служителями, которым было приказано пропускать всех явившихся. Он ходил в бани вместе с народом, отличаясь лишь пурпурной накидкой.

Далекий от того, чтобы позволять падать перед ним ниц, как требовал Гелиогабал, он желал, чтобы его приветствовали просто по имени; и если кто-то добавлял жест или слово, выражавшие лесть, это наверняка раздражало его, и провинившийся мог считать себя счастливым, если отделывался насмешливой улыбкой, выражавшей неодобрение и презрение. Он запретил даже использование титула «господин», который, однако, допускали Траян и многие другие добрые принцы. В письмах к нему он требовал соблюдать стиль, принятый между частными лицами, не украшая обращение длинным списком пышных имен, а лишь указывая необходимое звание императора. Те, кто приходил приветствовать его, особенно сенаторы, всегда приглашались сесть. Он навещал больных друзей, даже скромного звания; ходил к ним на обед и всегда имел нескольких за своим столом, приходивших без формального приглашения. Он желал, чтобы с ним говорили свободно; и если кто-то считал нужным дать совет, внимательно слушал; следовал совету, если находил его разумным, а в противном случае приводил свои доводы. Он разделял мнение Песценния Нигра о панегириках, посвященных живому принцу; находил их смешными и никогда не позволял воздавать себе почести, неизбежно отравленные лестью.

Его мать, хотя и была принцессой умной и решительной, однако, по свойственной ее полу склонности к роскоши, не одобряла столь простых и народных манер. «Берегитесь, – сказала она ему однажды, – вы унижаете свою власть и делаете ее презренной». – «Я делаю ее, – ответил он, – более свободной от тревог и более долговечной» [2]. Он заслуживал того, чтобы эти прекрасные слова подтвердились событиями.

Александр [Север] обладал душой, столь глубоко проникнутой кротостью, что история засвидетельствовала о нем эту славную черту: не проходило ни дня, чтобы он не совершил какого-либо поступка, отмеченного столь любезной добродетелью. Он беспрестанно повторял с бесконечным удовольствием прекрасное христианское правило: Не делай другим того, чего не желаешь себе. Оно было начертано крупными буквами в его дворце; он велел помещать его на общественных зданиях; и когда казнили преступника, нарушившего права общества, глашатай должен был громко провозглашать это же правило – как доказательство справедливости казни и в назидание присутствующим. Сам Александр руководствовался им в своих поступках и даже шел дальше, щеголяя великодушием и милосердием к виновным, которые оскорбляли его лично. Лампридий приводит один такой случай, который, по мнению г-на де Тиллемона, в большинстве своих деталей кажется подозрительно приукрашенным – и не без основания, если только здесь не примешано некоторой насмешки.

Овиний Камилл, сенатор знатного рода, был обвинен перед Александром в том, что составил заговор с целью захватить верховную власть, и преступление было доказано. Император призвал Овиния и вместо упреков сказал ему: «Я очень вам обязан за добрую волю, с которой вы предлагаете взять на себя бремя, меня угнетающее». Тут же он повел его в сенат, объявил, что делит с ним империю, возложил на него императорские регалии и поселил его во дворце. Но и это еще не все. Он пожелал ввести его в должность и отправил его во главе экспедиции против какого-то варварского народа, с которым тогда велась война. Овиний был гораздо изнеженнее Александра и не мог, как он, переносить тяготы пеших военных переходов. Император предоставил ему необходимые для его слабости облегчения – сначала коня, потом колесницу, – тогда как сам шел пешком. Если верить этому рассказу, очевидно, что Александр просто разыгрывал комедию. Овиний, опасавшийся развязки, так настойчиво просил позволения удалиться, что наконец получил его и скрылся в своих загородных имениях. Александр ограничился этой невинной местью за покушение: он позволил ему спокойно дожить остаток дней в деревне. Однако Овиний все же понес наказание за свое преступное честолюбие: один из последующих императоров [3], опасаясь, как бы он не возобновил свои прежние замыслы, лишил его возможности делать это, отняв у него жизнь.

Кротость Александра не была слабостью: он питал к пороку ту сильную ненависть, какую внушает юной душе пламенная любовь к добродетели. Он начал с того, что очистил дворец от всех служителей разврата, собранных там Гелиогабалом. Бесчестные люди обоего пола были все бесчестно изгнаны; многие сосланы на пустынные острова; самые развращенные утоплены в море. Александр удалил из дворца также карлов и карлиц, шутов, певцов и певиц, мимов; из этого сброда он выбрал тех, кто мог служить для народных увеселений, и отдал их народу – из снисхождения, которое лучшие государи часто считают необходимым. Остальные были распределены по разным городам, обязанных их содержать, дабы они не докучали публике нищенством, противным всякому благоустройству.

Евнухи, которых Гелиогабал употреблял на самые важные должности, были Александром низведены на подобающие им рабские занятия – и то не при своей особе: он презирал и ненавидел этих уродов и не хотел держать ни одного из них у себя на службе. Некоторых он оставил своей супруге-императрице, других раздал римским вельможам с прямым условием, что если эти несчастные будут упорствовать в своих беспутствах и не исправятся, то не смогут пользоваться преимуществами нового законодательства, установленного Адрианом в пользу рабов, и господа получат право предавать их смерти по своему произволу, без обращения к судебной власти.

Рвение Александра не ограничилось его домом: он запретил в Риме общие бани для обоих полов – злоупотребление, уже запрещенное Адрианом, а затем Марком Аврелием, но возобновленное при Гелиогабале. Противоестественные пороки сделались тогда у римлян крайне обыкновенными, и в городе были даже публичные школы их: Александр хотел запретить их строгими указами и сделал бы это, если бы не опасался, что ужасающий разврат, раздраженный стеснением и принуждением, не прорвется с еще большей яростью и не обесчестит даже частные дома. Поэтому он решил терпеть зло, чтобы не вызвать большего, и удовольствовался тем, что ограничил его известными пределами. Он выказал свое отвращение ко всякого рода разврату, запретив вносить в казну подать, платимую государству теми, кто вел этот гнусный промысел: эти деньги он назначил на содержание театра, амфитеатра и цирка. Наконец, он осудил порок собственным примером целомудренной и строгой жизни и, желая, чтобы все окружающее его дышало добродетелью, допускал к своим приемам только честных и уважаемых в обществе людей, а женщинам дурной славы запретил являться ко двору императриц – своей матери и супруги.

Все государство нуждалось в преобразовании: Александр энергично принялся за это великое дело. Я уже говорил, что он сместил всех недостойных судей и чиновников, поставленных Гелиогабалом. Он также произвел строгий смотр всем сословиям республики – сенату, римским всадникам, трибам, войскам – и очистил их, изгнав и исключив дурных и испорченных членов. Ни один преступник не был пощажен: даже те, кто был связан с ним узами дружбы или крови, если оказывались порочными и запятнанными каким-либо позором, были наказаны или по крайней мере удалены от него. «Республика мне дороже семьи», – говорил он.

Никакие преступники не были ему отвратительнее судей, допускавших себя подкупить, и грабителей-чиновников. Ненависть к ним доходила у него до того, что он впадал в необузданные порывы, которых не мог сдержать. Писатели, близко его знавшие, передают, по свидетельству Лампридия, что при виде вора этого рода у него начиналась сильная рвота желчью, а пальцы его, движимые каким-то естественным побуждением, протягивались к лицу преступника, как бы желая вырвать у него глаза. Сенатор по имени Септимий Арабин, навлекший на себя при Гелиогабале уголовное преследование за хищения и вымогательства, явился на прием к Александру, чтобы приветствовать его. Князь воскликнул с той же горячностью, с какой некогда Цицерон [4] обличал Катилину: «Боги небесные, великий Юпитер! Что же это! Арабин не только жив, но и входит в сенат! Он даже надеется провести меня – до такой степени считает он меня глупым и лишенным рассудка!» Александр принял особую меру, чтобы избавить себя от подобных возмутительных зрелищ: подобно тому как в Элевсинских мистериях Цереры глашатай предупреждал всякого, кто не чувствовал себя чистым и невинным, не приближаться к алтарям, – он велел объявить, чтобы всякий, сознающий себя виновным в воровстве и грабеже, не смел являться перед ним, дабы, будучи изобличен в своих преступлениях, не поплатиться за них головой.

Это не были пустые угрозы; он вел войну на уничтожение с такого рода преступниками. Он приказал, чтобы те, кто был осужден за получение денег при отправлении правосудия, считались бесчестными; им запрещалось появляться в общественных местах; и если кто-либо из них осмеливался нарушить запрет, местные власти должны были арестовать его и заключить на острове. Он страстно желал опровергнуть греческую поговорку, слишком часто подтверждавшуюся событиями: «Тот, кто много украл, отдав малую часть, избежит наказания». Он предупреждал такие злоупотребления суровыми примерами.

Когда чиновник представил в суде императора подложные документы, Александр приказал перерезать ему сухожилия пальцев, чтобы тот больше не мог писать, и сослал его на остров. Знатный человек, алчный и склонный к грабежу, благодаря связям с иностранными правителями при дворе императора получил высокий пост в войске. Используя власть, он стал воровать. Александр, следивший за ним, вскоре узнал об этом и передал его суду, приказав рассмотреть дело в присутствии самих покровителей-царей. Преступление доказали; оставалось определить наказание. «Как в ваших странах карают воров?» – спросил император царей, присутствовавших на суде. «Распятием», – ответили они. Александр, не нарушая своей склонности к милосердию, счел необходимым применить жестокость, продиктованную самими защитниками виновного, и приговор был исполнен.

Мудрый правитель сохранял полную свободу сурово карать злоупотребления, запретив продажу должностей, дающих власть и полномочия. «Тот, кто покупает оптом, будет продавать в розницу, – говорил он. – Потому я не могу строго судить тех, кто, продавая купленное, лишь возвращает свои затраты». Так он поступал с коррумпированными чиновниками.

Еще более преступными он считал тех, кто, продавая свое влияние при дворе, тиранил частных лиц, вымогая деньги; врагов государства, назначавших на должности неспособных; врагов репутации императора, которую они позорили дурным выбором, выставляя его глупцом, которым играют. Они даже брали плату за неоказанные услуги, пользуясь доверчивостью честолюбцев и стяжателей, – это называлось «продавать дым». Александр видел эту проблему и считал такие злоупотребления достойными самой строгой кары.

Одного своего раба, замешанного в такой торговле и получившего сто золотых монет от военного чиновника, он приказал распять на дороге, по которой дворцовые рабы часто ходили к императорским резиденциям.

Наказание Ветрония Турина стало еще более показательным. Турин, втершийся в доверие к Александру, злоупотреблял положением, продавая «дым». Он выдавал себя за всемогущего советника, утверждая, что управляет императором, «как ребенком». Он брал деньги с обеих сторон в судебных процессах, и ни одна должность при дворе или в империи не доставалась без его мзды. Александр, узнав об этом, решил подстроить ловушку. По сговору с императором человек публично попросил милости, тайно обратившись к Турину. Тот пообещал помочь, но ничего не сделал. Когда милость была получена, Турин потребовал плату, которую ему вручили при свидетелях. Император приказал обвинить его. Турин не смог отрицать вину, подтвержденную показаниями. Желая сделать его примером, Александр раскрыл другие преступления Турина, о которых молчали из-за страха перед его влиянием.

Чтобы наказание соответствовало преступлению, Александр приказал привязать Турина к столбу на площади, уложив у его ног сырые дрова, которые при поджоге давали густой дым. Турин задохнулся, а глашатай повторял: «Продавший дым наказан дымом».

Такая строгость остановила злоупотребления. Александр также ввел новое правило: чтобы приближенные не могли приписывать ему ложные слова, он запретил тайные аудиенции, кроме как с Ульпианом – юристом, чья честность заслуживала исключения.

При этом Александр не был жесток. Приговоры исполнялись, но выносились редко. Он был щедр: за время правления трижды раздавал народу продовольствие и деньги солдатам. Он восстановил бесплатную раздачу масла, отмененную при Гелиогабале, освободил Рим от «добровольных» выплат императорам-победителям, строил бани и амбары, предотвращал голод, закупая зерно на свои средства. Он подтвердил закон Адриана о праве на найденные клады, помогал городам после землетрясений, сочетая снижение налогов с реальной помощью. Его мудрая доброта изучала нужды, чтобы найти верные решения.

Это было бедным, что он любил давать, особенно тем, кто, имея положение для поддержания, не обладал необходимыми средствами, без их вины. Он давал им земли, рабов, упряжных животных, стада, все принадлежности для обработки и возделывания земель; ибо такие дары натурой казались ему полезнее и разумнее, чем золото или серебро. Если же он оказывал денежную помощь, то только в виде займа. Он учредил банк, где все нуждающиеся в деньгах могли получить их под умеренные проценты. В некоторых случаях он давал деньги и вовсе без процентов, но с условием, что сумма будет использована для приобретения земли, с доходов от которой ему вернут аванс. Если он поступал так, то не из скупости, а чтобы предотвратить лень, оживить и подстегнуть трудолюбие. Он умел быть щедрым и великолепным, когда того требовали обстоятельства. Часто он строил прекрасные дома, чтобы тут же подарить их. Он предупреждал желания тех, кого сдерживала робость. «Почему вы ничего у меня не просите? – говорил он им. – Неужели вы предпочитаете тайно жаловаться, чем быть мне обязанными?» Но он хотел, чтобы его щедроты были разумно распределены, полезны тем, кто их получает, и достойны государя, который их дарует. Считая себя распорядителем, а не владельцем доходов государства, он не позволял себе тратить их на свои удовольствия или удовольствия приближенных – [сок и кровь провинций].

Такая упорядоченная щедрость не истощала казну: Александр даже сумел, раздавая много, облегчить народу бремя налогов настолько, что тот, кто при Гелиогабале платил десять золотых, при его преемнике вносил лишь треть золотого – разница в тридцать раз. Он был далек от ужесточения фискальных законов, которые при римских императорах стали источником притеснений. Напротив, он смягчил их гуманными законами. Он понимал, как важно наполнять казну, и уделял этому большое внимание, но не ценой мягкости и справедливости. И хотя он глубоко уважал свою мать, однако, поскольку та, при всех своих достоинствах, была слаба к деньгам и неразборчива в способах их добывания, он не раз выказывал ей негодование за творимые несправедливости. Хорошо бы, если б он сумел их предотвратить! Финансисты не имели у него никакого веса. Наместников в провинциях он называл «необходимым злом». Если они злоупотребляли властью, он карал их строго; если вели себя разумно – оказывал умеренное уважение, но никогда не оставлял на должности дольше года.

Мудрая экономия, необходимая и государям, и частным лицам, регулировала расходы Александра; простота этого императора заставляет краснеть за роскошь, затопившую и развратившую даже средние сословия в наше время. Его стол был скромен, а обслуживание – по неизменным и умеренным правилам. Хлеб, вино, мясо – все имело свою цену. Дичь, которую ему поставляли, он делил с друзьями, особенно с теми, кто не мог добыть ее сам. Богатым он ничего не посылал. Даже торжественные обеды, которые он по обычаю давал знати, не были для него поводом отступать от скромного воздержания. Разница была лишь в количестве, а не в качестве блюд. Впрочем, он не любил многолюдных пиров, легко превращающихся в беспорядок; он называл их «едой в театре или цирке». Гораздо больше ему нравилось общество ученых и добродетельных мужей, в беседах с которыми, как он говорил, он находил и удовольствие, и пищу для ума.

Он никогда не пользовался золотой посудой. Его серебро не превышало двухсот фунтов весом – около трехсот марок по нашему весу. Если в особых случаях его не хватало, он брал взаймы.

Его дом, экипажи, гардероб – все было устроено так же скромно, как и его стол. Он держал лишь необходимое число слуг, чтобы государство не кормило бездельников. Низшие должности во дворце – лакеи, повара, пекари и т. п. – занимали только рабы. Из уважения к свободным он не ставил их на должности, считавшиеся у римлян унизительными. Его рабы всегда носили одежду своего звания, и он не позволял им украшать ее. Те, кто прислуживал за столом на самых пышных празднествах, не имели на себе ни золота. Даже солдаты, сопровождавшие его в торжественных процессиях, не блистали ни золотом, ни шелком. Их одежда была приличной, но без роскоши. «Величие императора, – говорил он, – держится на добродетели, а не на показном богатстве».

Сам он никогда не носил полностью шелковых тканей и редко использовал даже частично шелк – тогда столь драгоценный. Само собой, он строго соблюдал приличие своего сана, придерживаясь римской одежды и избегая чужеземных украшений; в Риме и Италии он никогда не надевал военного облачения, довольствуясь тогой – символом скромности и мира. Но удивительно, что у него не было собственной тоги с пурпурной каймой и вышитыми пальмами, и, будучи консулом, он брал одну из тех, что хранились в Капитолии, как делали частные лица, становившиеся консулами или преторами.

Гелиогабал украшал драгоценностями даже обувь. Подобная безумная роскошь была чужда вкусу и принципам Александра. Он пошел дальше: продал драгоценности короны, заявив, что такие украшения неприличны мужчинам, а женщины должны ограничиваться тем, что считается необходимым. В этом он был так строг, что, когда иностранный посол подарил его жене две жемчужины необычайной красоты и величины, он сначала хотел их продать, а не найдя покупателя, посвятил Венере, сделав из них серьги для ее статуи.

Так нравы императора и придворных дам стали живым укором, оказавшим благотворное влияние. Первые сенаторы брали пример с Александра, а дамы – с императрицы.

В том, что я здесь с похвалой описал, некоторые, возможно, найдут повод для критики. Может показаться, что этот государь впадал в крайности бережливости, а то, что я называю простотой и скромностью, отдает скупостью. Но важно помнить, что ему приходилось нести огромные расходы на войско: мало было платить жалованье – нужно было завоевывать их расположение щедрыми дарами. Римские солдаты, привыкшие к лести императоров, стали наглыми, буйными и мятежными, и их можно было успокоить только золотом. Для них Александр не устанавливал правило давать полезные вещи натурой – они бы этим не удовлетворились. Он вынужден был одаривать их золотом и серебром без счета. И все же ему не удалось полностью предотвратить их мятежи; усмирив несколько с трудом и риском, он в конце концов пал их жертвой. Поскольку, с одной стороны, обстоятельства вынуждали его много тратить, а с другой – он твердо решил не угнетать народ и даже облегчить его бремя, только экономия приходила ему на помощь. Основанная на таких принципах, она заслуживает всяческих похвал. Он гордился ею и делал все для ее поддержания, о чем свидетельствует проведенная им денежная реформа.

С древнейших времен у римлян был только один вид золотой монеты, которую я для удобства назову экю [écu]. Эта золотая монета весила> два с половиной денария и равнялась двадцати пяти серебряным денариям, то есть двенадцати ливрам и десяти су. Гелиогабал, любивший роскошь, приказал чеканить двойные, четверные экю, а также монеты в десять, пятьдесят и даже сто экю золотом. В результате, когда император делал подарки лично, ему часто приходилось превышать разумную меру: там, где хватило бы десяти золотых монет, он вынужден был давать на сумму в сто.

Это злоупотребление не ускользнуло от бдительности Александра. Он запретил и изъял из обращения все эти монеты чрезмерного веса, повелев считать их просто слитками. Он не ограничился возвратом к прежней скромной мере: по его приказу стали чеканить золотые пол-экю и трети экю, что позволяло ему соразмерять свои дары с обстоятельствами и лицами.

Хотя он был весьма набожен, как я позже отмечу, его приношения в храмы вовсе не отличались щедростью. Никогда – золота, всего пять-шесть ливров серебра – таковы были дары, которые он посвящал богам. Он часто и охотно повторял полустих Персия: In sancto quid facit aurum? (Что делает золото в святилище?)

Еще строже он соблюдал экономию в наградах тем, чье искусство служило лишь удовольствию. Известно, как безумно римляне увлекались игрой актеров, особенно пантомимов. Они не жалели ничего для их вознаграждения, и часто самые богатые разорялись, осыпая их щедрыми дарами. Александр любил зрелища и часто их посещал, но ценил увеселявших его лишь по заслугам. Он говорил, что их надо кормить, как хозяин кормит рабов, а не обогащать. Никогда он не дарил им золотой или серебряной посуды. Лишь скромную сумму деньгами могли они от него ожидать. Он даже отобрал у них драгоценные одежды, пожалованные Гелиогабалом.

Распространено мнение, что бережливость либо порождает, либо доказывает узость ума. Пример Александра опровергает этот предрассудок. Будучи столь экономным, как я описал, он был способен на возвышенные замыслы, и его правление основывалось на величайших принципах.

Он никогда не смотрел на должности как на чины для раздачи, но как на служение. Чтобы их получить, нужно было заслужить его уважение и уважение общества. Он даже считал, что те, кто избегает почестей, достойны их более всего, и что на места следует ставить людей, которые боятся должностей, а не домогаются их. Он высоко ценил обычай, уже тогда существовавший в христианской церкви, – публично объявлять имена тех, кто должен быть посвящен в сан, чтобы, если против них есть какие-либо обвинения, их можно было проверить. Александр подражал этому методу и заранее объявлял имена тех, кого намеревался назначить правителями провинций. Однако он не желал возбуждать против них зависть и злобу. Он требовал, чтобы обвинения были серьезными и доказанными, иначе доносчики наказывались за клевету.

Еще одним его принципом было то, что каждый должен знать свое дело. Поэтому на высшие должности он назначал лишь тех, кто мог исполнять их самостоятельно, не нуждаясь в руководстве, а только в помощи советников.

Правители провинций, избранные с такой тщательностью, не могли не пользоваться уважением. Сам император, как я уже отмечал, высоко их ценил. Никогда он не назначал преемника, не сказав уходящему: Республика благодарит вас – и не наградив его щедро, чтобы он мог жить согласно своему положению.

Александр не хотел, чтобы управление государственными делами обогащало тех, кому он их доверял, но и не считал, что оно должно быть для них обременительным. Испокон веков проконсулы и пропреторы содержались за счет республики. Август установил для этого определенную сумму. Александр предпочел снабжать их дом серебром, экипажами, прислугой – все в скромных размерах, с условием, что по возвращении они отдадут упряжных животных и рабов, а остальное оставят себе, если вели себя хорошо, или заплатят вчетверо, если их управление было небезупречным.

Тот же дух справедливости побудил его освободить их от обязанности содержать своих советников. Пескенний Нигер уже высказывал эту мысль. Александр воплотил ее, назначив жалование советникам проконсулов и пропреторов в провинциях.

Консулат сохранил от своего прежнего величия лишь пустой блеск и необходимость огромных расходов. Александр сократил расходы, без сомнения, для того, чтобы сделать эту должность доступной для заслуг, даже мало обеспеченных материально, – должность, которая всё ещё считалась вершиной почестей.

Его заботливое внимание распространялось на все части государства, и он издал очень много законов, подробности которых, к сожалению, нам мало известны. Однако мы знаем, что он не ограничился их принятием, но строго следил за их исполнением и сам их соблюдал – доказательство твёрдого и рассудительного ума. Мы также не можем сомневаться в их мудрости, учитывая зрелость, с которой они обсуждались перед тем, как он решался их утвердить. Они предлагались в совете из двадцати или даже пятидесяти сенаторов, сведущих в праве и знающих принципы управления. Им давали время на размышление, чтобы взвесить преимущества и недостатки. Затем они высказывали свои мнения, и записывались как сами мнения, так и доводы, на которых они основывались. Утверждённый указ становился результатом этих обсуждений.

Это всё, что мы можем сказать по этому вопросу, который должен был бы быть гораздо богаче. Лампридий приводит лишь несколько полицейских постановлений, едва заслуживающих упоминания. Александр учредил для четырнадцати кварталов города четырнадцать инспекторов, все консульского ранга, которые должны были составлять совет префекта Рима и судить вместе с ним все дела, поступавшие в его трибунал. Он распределил все ремёсла и профессии по различным корпорациям, назначив им синдиков и определённых судей. У него также была мысль различать сословия по качеству одежды. Его целью, без сомнения, было обуздать роскошь, которая стирает все различия между состояниями. Но Ульпиан и Павел, которым он сообщил свой план, указали на опасность мятежей, если в таком большом городе, как Рим, при малейшем намёке на ссору одежда каждого станет для других как сигнал к объединению; и император уступил их доводам. Сенека свидетельствует, что ранее в сенате предлагали отмечать различие между рабами и свободными по одежде, но мудрейшие сочли нецелесообразным слишком явно показывать рабам их численное превосходство над свободными.

Такой добродетельный государь, как Александр, не мог не чтить добродетель. Мы видели, как он защищал и вознаграждал её в живых; он также уважал её в тех, кого уже не было, и слава великих людей прошлых веков была ему дорога и ценна. Он собрал на площади Траяна статуи обожествлённых императоров и знаменитых римских полководцев, которые были разбросаны по разным кварталам города, и украсил их надписями, содержавшими описание их подвигов и похвалу их добродетелям. В своём дворце он устроил две капеллы, где хранились главные предметы его почитания, разделённые на два класса: одна – для добродетели, другая – для талантов. В первой он поместил хороших правителей, среди которых дал место Александру Македонскому, а также мудрецов, чьи учения стали благом для человечества: Авраама, Орфея, Аполлония Тианского и, наконец, Иисуса Христа – странное собрание, но показывающее, насколько этот государь был склонен почитать добродетель везде, где он её находил. Вторая капелла была посвящена героям военного дела и литературы: Ахиллу, Цицерону, Вергилию, которого он называл Платоном поэтов, и другим знаменитым именам. Каждый день он приносил жертвы в этих капеллах, и именно с этого религиозного акта начинался его день, остальную часть которого он делил между государственными делами и необходимым отдыхом.

Большую часть утра он проводил в работе с министрами, вставая даже до рассвета, если того требовали обстоятельства, и занимаясь этим несколько часов подряд без малейших признаков усталости или дурного настроения. Всегда спокойное выражение лица и неизменная ровность характера облегчали труд как для него самого, так и для других. Затем он уделял время чтению и физическим упражнениям – борьбе, бегу или игре в мяч; принимал ванну, редко обедал, обычно ограничиваясь молоком и хлебом для поддержания сил, а после полудня снова принимался за работу: слушал чтение писем, правил их собственноручно и подписывал. Человечность этого доброго государя проявлялась в том, что он позволял своим секретарям садиться, если они уставали стоять.

Только исполнив все эти обязанности, он принимал придворных. Часто он посещал зрелища, к которым имел определённую склонность. Во дворце у него было весьма невинное развлечение: он устроил большой птичник с разнообразными птицами – куропатками, фазанами, утками, павлинами, голубями. Это маленькое общество доставляло ему зрелище, которое его развлекало. Трудно представить, чтобы государь развлекался с меньшими затратами. Однако Александр не хотел, чтобы эти расходы ложились на казну: птенцов из его птичника продавали на рынке, чтобы покрывать затраты на их содержание.

Я уже говорил о скромности и умеренности его трапез, главной приправой к которым было чтение или беседа с учёными мужами, приглашёнными разделить с ним трапезу. Никогда он не допускал, чтобы во время ужина играли комедии, как это было в обычае у богатых римлян. Если ему хотелось какого-нибудь увеселения, он устраивал бои щенков с поросятами или петухов с куропатками, либо ему приносили маленьких птиц, которые порхали вокруг стола в зале. Очаровательная простота! – что бы ни думали об этом поклонники роскоши. Ум, совершенно расслабленный такими незначительными удовольствиями, становится способнее к труду; и если подобные забавы кажутся недостойными и детскими, то пусть тогда упрекнут в мелкости ума Сципиона и Лелия, собиравших ракушки на морском берегу [5].

Из сказанного мною можно заметить, что Александр любил науки и тех, кто их культивировал, – склонность, вполне согласующаяся с любовью к добродетели. Он сам был весьма образован, хотя, как я уже отмечал, говорил по-гречески лучше, чем по-латыни. Он писал стихи, но на темы, достойные такого государя, как он. Подобно тому как Ахилл воспевал на лире славу героев, Александр излагал стихами жизни добрых и мудрых императоров. Он знал геометрию, музыку, играл на инструментах, но всегда сохраняя достоинство своего сана. Жаль только, что к этим полезным и приятным знаниям он добавил пустые и обманчивые искусства, связанные с гаданиями, астрологией, мнимым знанием авгуров и гаруспиков. Такова была суеверность его времени. Часть дня он регулярно посвящал чтению и, руководствуясь вкусом к серьёзному и основательному, выбирал книги, содержавшие наставления в нравах и управлении, такие как сочинения Платона и Цицерона о государстве и трактат последнего «Об обязанностях». Иногда он развлекался и поэтами. Лампридий особенно упоминает Горация, который может нравиться всякому умному читателю, и Серена Саммоника, которого Александр, вероятно, любил как современника и автора, которого он знал лично. Он часто слушал ораторов и поэтов, когда те декламировали свои произведения, особенно если они прославляли добрых государей прошлого, великих людей древнего Рима или Александра Великого, к которому он питал особое почтение. Знаменитые адвокаты также возбуждали его любопытство, и когда они, доработав свои речи, читали их в собраниях как образцы красноречия, император охотно присоединялся к слушателям.

Это не только в торжественных действиях проявлял он свою благосклонность к ученым. Он любил, как я уже заметил, приглашать их к своему столу, беседовать с ними, и в этих беседах он играл свою роль очень хорошо, обладая талантом приятно рассказывать и вносить в свои речи много оживления и любезности. Он любил ученых и, что странно, боялся их. Он смотрел на них как на судей своей репутации, которой он был очень ревнив; и из опасения, чтобы они не запятнали ее ложными красками, он желал, чтобы они узнавали от него самого все, что им предстояло написать о нем, без ущерба, однако, для правды.

Будучи внимательным к успехам литературы и всякого знания, он назначил пенсии риторам, грамматикам, врачам, механикам, архитекторам и даже гаруспикам и астрологам, о которых он был лучшего мнения, чем они того заслуживали. Он учредил школы по всем этим искусствам и своими щедротами дал возможность профессорам принимать в них бедных детей, обнаруживавших счастливые способности. Он назначил также вознаграждения адвокатам в провинциальных городах, но с условием, чтобы они защищали бедных безвозмездно.

Эта картина поведения и правления Александра не только должна внушать к нему большое уважение, но даже может удивлять. Удивительная особенность, что государь, вступивший на престол ранее четырнадцати лет и не проживший двадцати семи, представляет собой образец, с которым немногие государи, даже в зрелом возрасте, могут сравниться. Лампид, ища причину этого рода явления, приписывает ее прежде всего заботливому вниманию Мамеи, к которой молодой император всегда питал крайнюю почтительность, а затем советам добрых и мудрых друзей, которыми он был всегда окружен. «Друзья Александра, – говорит этот историк, – были люди, достойные уважения за чистоту своих нравов, которые не были ни злонамеренны, ни воры, ни мятежники, ни обманщики, ни склонны соединяться для дурных замыслов, ни враги добрых, ни преданы разврату, ни жестоки, ни способны насмехаться над своим государем и выставлять его на посмешище, обманывая его; честные, неподкупные, умеренные, благочестивые, искренно преданные своему государю и не ставившие ничего дороже его славы, они не торговали своим влиянием; они не знали ни хитрости, ни лжи; они представляли ему истину о каждом предмете с прямотою, на которую никакой личный интерес не мог повлиять».

Такие друзья – великая помощь и великое счастье для государя. Но напрасно он нашел бы их под рукою, если бы не имел ни проницательности, чтобы открыть их, ни любви к добродетели, чтобы привязать их к себе. Итак, к причинам, указанным Лампидом, прибавим, как главную, прекрасный характер Александра, который дал ему возможность воспользоваться мудрыми уроками своей матери и советами своих наставников. Он был совращен льстецами при вступлении на престол и позволил себе предубеждение против тех, кто искренно любил его славу, нераздельную с благом государства; но это уклонение было непродолжительно: молодой государь скоро возвратился на путь долга, и твердость его ума, доброта сердца удержали его на нем навсегда.

На такой прекрасной жизни замечают некоторые пятна, но в малом числе и сами по себе неважные. Главный упрек, который делают Александру, касается чрезмерной почтительности, которую он питал к своей матери, государыне высокого мужества, но в высшей степени властолюбивой и корыстной. Утверждали, что он скрывал и даже поощрял хищничества Мамеи: это, без сомнения, заслуживает порицания, хотя и не совсем извинительно в государе, который всем был обязан своей матери и находил в ней столько великих качеств, что не мог отказать ей в своем уважении во многих отношениях, как и в почтении и признательности.

Геродиан передает факт, который, если он справедлив, не допускает никакого оправдания. Он говорит, что Мамея, выдав за своего сына жену знатного рода, стала ревновать к привязанности, которую молодой император питал к достойной его супруге; что она не могла вынести, чтобы ее невестка разделяла с ней почести верховного сана, и, желая пользоваться ими одна, она удалила ее от двора; что тесть императора, негодуя на обиду, нанесенную его дочери, и на всевозможные оскорбления, которые он сам терпел, бежал в лагерь преторианцев, где, восхваляя бесконечно Александра, он в самых сильных выражениях жаловался на несправедливости Мамеи; что это стоило ему жизни; что Мамея велела его убить и сослала свою невестку в Африку. Тот же писатель прибавляет, что Александр остался простым зрителем сцены, которая должна была так живо его интересовать; что страх перед матерью заградил ему уста и что он с глупым терпением перенес то, что самые священные права обязывали его предотвратить.

Геродиан – единственный автор этого факта [6]. Лампид, следуя Дексиппу, писателю почти современному, рассказывает это совсем иначе. По его словам, тесть Александра, по имени Маркиан, осыпанный почестями своим зятем, замыслил честолюбивые планы и пытался отнять у Александра верховную власть и жизнь. Когда его преступление было обнаружено, он понес за него наказание, а его дочь была отпущена. Этот рассказ, который не обвиняет ни Мамею в ужасном насилии, ни ее сына в презренной малодушии, мне кажется, тем более заслуживает предпочтения, что Геродиан справедливо подозрителен в дурном, что он говорит об Александре. Он является, не знаю по какому побуждению, явным врагом славы этого молодого императора; он везде представляет его робким, низким, как ребенка, который глупо позволяет собой управлять. Если бы этот писатель обнаруживал возвышенность в образе мыслей, рассудительность, дух исследования и критики, его свидетельство имело бы большой вес; но я не нахожу у него другого достоинства, кроме изящества, часто стиль декламатора и очень мало точности в его рассказах.

Второй недостаток, который приписывают Александру, – это любопытство и подозрительность. Этот упрек, кажется, не без основания. У этого государя были надежные люди, которые наблюдали за всем, что происходило в Риме, и доносили ему. Он хотел, чтобы поручение, с которым они были облечены, было известно только ему, опасаясь для них соблазна подарков и денег, против которого, как он думал, никто не устоит. Но, с другой стороны, какая опасность ошибок в этих тайных донесениях, где доносчик один выслушивается, где он никогда не сталкивается с тем, кого обвиняет, где ему так легко примешать свои предубеждения и страсти и передать их в душу государя, который видит и слышит только его глазами и ушами? Если эта махинация навлекла на Александра только упрек в любопытстве, то это доброта его сердца помешала самым печальным последствиям. Но сама по себе вещь, без сомнения, есть орудие тирании.

Мы полагали, что сможем очистить его от подозрений в скупости. Возможно, он не так уж защищен и от подозрений в тщеславии. Его робкое внимание к людям литературы свидетельствует о большой слабости к славе. Также лишь нелепым тщеславием можно объяснить стыд, который он испытывал из-за того, что его считали сирийцем, и прихоть, которая побудила его приписать себе римское происхождение и составить генеалогическое древо, возводящее его по прямой линии к Марцеллам [7]. Безусловно, римскому императору было бы выгодно быть римлянином по рождению. Но, не будучи таковым, Александр должен был думать лишь о том, чтобы искупить этот недостаток своими добродетелями. Отрицать происхождение, известное всему миру, сочинять ложную родословную – это уловки, которые следует оставить мелким умам.

Вот основные черты, по которым можно составить представление о характере Александра. Прежде чем перейти к тому, что касается войны, которую он вел против персов, и войны против германцев, в которой он погиб, я изложу здесь немногочисленные факты, которые история предоставляет нам о первых годах его правления, и добавлю к этому, чтобы завершить картину, сведения о его поведении по отношению к военным.

В первые годы Александр пользовался миром за границами империи, если не считать нескольких незначительных волнений среди варваров у границ. Лампридий упоминает о победах, одержанных в Мавритании Тингитанской Фурием Цельсом, в Иллирии – Варием Макрином, союзником императора, в Армении – Юнием Пальматом. Это все, что мы знаем об этих событиях, которые, вероятно, не были особенно значительными.

Преторианцы доставляли Александру больше хлопот в описываемое мной время, чем иностранные враги. Эта непокорная и наглая милиция не могла терпеть строгости принца, ревностно соблюдавшего дисциплину и порядок. Ульпиан, чьим советам они приписывали все, что им не нравилось в поведении императора, стал жертвой ярости этих мятежных солдат.

Ульпиан, полное имя которого – Домиций Ульпиан, занимал первое место среди друзей Александра. Уроженец Тира, он при Севере был асессором и учеником великого Папиниана; в общении с таким учителем он почерпнул как глубокие познания в праве, так и принципы безупречной честности. Я уже говорил, что его достоинства побудили избрать его для обучения и руководства в детстве Александра, тогда еще цезаря, и что эти же достоинства стали причиной его удаления, навлекши на него ненависть Гелиогабала. Александр, став императором, вернул его к себе, желал видеть в нем наставника и опекуна и полностью доверял ему, даже до такой степени, что вызывал беспокойство и ревность у своей матери, которая, ревниво оберегая свою верховную власть, сначала опасалась Ульпиана как соперника. Тот пользовался своим положением с такой осмотрительностью, что развеял подозрения Мамеи; и она, легко успокоившись, первой стала хвалить мудрость выбора своего сына. Александр доверял Ульпиану самые важные должности. Он сделал его своим государственным секретарем, дал ему в коллеги и почти в надзиратели префектам претория Флавию и Хресту. Тех стеснял такой надсмотрщик, и они подстрекали солдат к мятежу, чтобы избавиться от него. Но их злой умысел обернулся против них самих. Император предупредил их, казнил, и Ульпиан стал единственным префектом претория [8]. Тогда все сосредоточилось в его руках, и его можно было считать вторым лицом в государстве. Именно ему Александр поручал подготовку всех дел, которые должны были быть ему доложены, и их представление. Я уже говорил, что этот верный министр был единственным, с кем император совещался наедине. Если кто-то просил у принца частной аудиенции, Ульпиан присутствовал при этом как третий. Он был другом на все часы. Александр звал его и для отдыха, и для работы, и ни с кем другим он не обедал так часто и охотно.

Но вся благосклонность императора не смогла защитить его министра от необузданной распущенности преторианцев. Ульпиан всегда был мишенью их мятежей, и не раз Александр спасал ему жизнь, лишь становясь перед ним и прикрывая его своей пурпурной мантией. Наконец, когда разразился последний шторм, Ульпиан тщетно искал убежища во дворце. Усилия Александра и Мамеи защитить его оказались бесполезны, и он был убит на глазах у императора и его матери. Этот трагический случай, по сообщению г-на де Тиллемона, произошел в 228 году от Р. Х., что соответствует шестому и седьмому году правления Александра.

Ульпиан, несомненно, заслуживал лучшей участи. Его хвалили без оговорок и исключений все язычники. Христиане упрекают его за ненависть к ним, которую он довел до того, что, чтобы бороться со склонностью своего государя покровительствовать им, собрал все указы, изданные предыдущими императорами против них. Пожалеем об этом ослеплении, в котором его поддерживала даже любовь к законам, которые он так глубоко изучал.

Ярость преторианцев разжигалась успехом их преступных предприятий. Они ополчились на Диона, возвращавшегося из управления Верхней Паннонией, где ему удалось поставить войска на место и заставить их уважать власть командования. Преторианцы боялись, что этот пример может иметь последствия для них, и нагло потребовали голову Диона. Император, вместо того чтобы их слушать, удостоил Диона второго консульства, в котором сам пожелал быть его коллегой, и обязался покрыть все расходы, связанные с этой должностью. Такая твердость заслуживает похвалы; но Александр не выдержал ее. Он опасался, что преторианцы, видя того, кого они ненавидели, облеченного знаками высшего достоинства империи, могут разразиться мятежом, который он не сможет остановить, и посоветовал Диону провести время своего консульства вне Рима. Дион повиновался, отправился в Кампанию к императору, провел с ним несколько дней, без страха показываясь солдатам гвардии; после чего, страдая от подагры, решил удалиться в Вифинию, свою родную страну, чтобы провести там остаток своих дней, вполне довольный тем, что счастливые обстоятельства, как Гектор у Гомера [9], вырвали его из середины шума, стрел и мечей, убийств и резни.

Смерть Ульпиана, опасность, которой подвергался Дион, несомненно, доказывают слабость правительства Александра в отношении войск. Это также видно из робкой политики, которой придерживался этот принц, наказывая Эспагафа, главного виновника убийства Ульпиана. Он удалил его из Рима и Италии под предлогом назначения командовать в Египте, а оттуда велел доставить на Крит, чтобы там казнить.

Еще один факт, который не дает благоприятного представления о твердости Александра по отношению к преторианцам, – это яростный мятеж, вспыхнувший между ними и народом и длившийся три дня с непрерывными кровавыми стычками, в которых с обеих сторон погибло много людей. Нигде не сказано, что ни принц, ни Ульпиан, который еще жил и был префектом претория, хоть как-то способствовали успокоению этого страшного движения. Преторианцы, оказавшись в худшем положении, начали поджигать дома в городе, и этот страх заставил народ согласиться на их требования.

Тем не менее, несомненно, что Александру вовсе не недоставало мужества, чтобы обуздывать дерзость военных; и Лампридий приводит подробные факты, исключающие любые сомнения на этот счет. Когда войска были в походе, он не терпел, чтобы ни один солдат или офицер отлучался от знамени. Если кто-то отлучался, чтобы грабить деревни или замки по пути, он наказывал их либо палками, либо розгами, либо штрафом, в зависимости от положения виновных; или, наконец, если они были слишком высокого ранга, чтобы подвергаться таким наказаниям, он строго выговаривал им, говоря: «Хотели бы вы, чтобы с вашими землями поступали так, как вы поступаете с чужими?» Он уволил солдата, причинившего значительный ущерб одной старухе, и отдал его ей в рабство, чтобы виновный, по профессии колесник, возместил своим трудом причиненный ей вред. Товарищи столь сурово наказанного солдата роптали; но император стоял на своем и заставил их бояться и уважать его власть.

Наиболее яркий пример его суровой твердости касается целого легиона, который он распустил, как некогда поступил Цезарь.

Александр, находясь в Антиохии в то время, когда готовился к войне с персами, узнал, что заразное пребывание в этом сладострастном городе развращает нравы его солдат. Он приказал схватить и бросить в тюрьму некоторых из тех, кто особенно отличился в распутстве. Легион, в котором служили эти солдаты, пришел в сильное волнение и требовал их освобождения мятежными криками. Александр взошел на трибуну, велел привести закованных узников и обратился к бунтовщикам со следующими словами:

«Товарищи – и я все еще хочу называть вас этим именем, ибо полагаю, что вы осуждаете поведение тех, кто навлек на себя мой гнев, – вы должны знать, что именно дисциплина наших предков сохраняет славу и могущество республики. Без этой опоры империя и имя римское неминуемо погибнут. Нет, я не потерплю, чтобы под моим командованием возобновились те же беспорядки, что царили при том нечистом чудовище, которому я наследовал. Римские солдаты, ваши товарищи, мои сослуживцы, предаются баням, пьянству, разврату с женщинами – словом, живут, как самые изнеженные и развращенные из греков. И я должен терпеть такое своеволие? И не покарать их за это?»

При этих словах легион поднял шумный ропот.

«Уймите эти крики, – сказал Александр. – Они уместны в бою, против врага, но не против вашего императора. Ваши наставники, конечно, учили вас направлять их против сарматов, германцев и персов, а не против того, кто кормит и одевает вас на деньги, собранные с провинций. Уймите этот яростный рев, если не хотите, чтобы я разжаловал вас и одним словом низвел до положения простых горожан. Хотя я сомневаюсь, достойны ли вы даже звания римских граждан, раз презираете священнейшие законы римской дисциплины».

Но мятежники, вместо того чтобы успокоиться, зароптали еще громче и даже начали угрожать оружием. Тогда Александр заговорил с еще большей суровостью:

«Свою храбрость, если она у вас есть, доказывайте врагу. Что до меня, то я не боюсь ваших угроз: убив меня, вы убьете лишь одного человека, но республика, вечно сущая, сенат и народ римский непременно отомстят за меня».

Ничто не могло усмирить бунтовщиков, и их крики лишь усилились. Тогда Александр принял решение:

«Уходите, – сказал он, – отныне вы не солдаты, а простые горожане. Сложите оружие».

Его повеление было исполнено. Даже те, кто упорно сопротивлялся наказанию своих товарищей, покорно приняли собственную участь. Они сложили оружие и военные плащи и вместо возвращения в лагерь рассеялись по постоялым дворам. Более того, вскоре они стали униженно умолять о восстановлении в звании. Но Александр оставался непреклонен тридцать дней. Лишь по истечении этого срока он вернул им оружие и прежний статус, однако их трибуны, допустившие разложение в рядах легиона и потворствовавшие мятежу, поплатились головами. Этот распущенный и вновь восстановленный легион впоследствии проявил исключительную преданность Александру и отличился в войне с персами.

Приведенные мною факты, особенно последний, служат ярким доказательством твердости и величия духа, которые можно назвать героическими. Как же согласовать их с ранее упомянутыми проявлениями слабости? Ни то, ни другое отрицать невозможно. Дион свидетельствует о том, что видел сам и что касалось его лично. Лампридий вряд ли мог выдумать столь подробно изложенные факты. Остается лишь одно объяснение: нужно различать периоды. В первые годы юности Александр еще не обладал той личной властью, которая укрепляет и возвышает авторитет государя, а войска, привыкшие диктовать условия своим императорам, еще некоторое время сохраняли прежнюю распущенность. Но когда молодой принц, перешагнув двадцатилетний рубеж, смог раскрыть свои таланты и действовать решительно, он восстановил свои права, сломил солдатскую спесь и завоевал уважение тем вернее, что к твердости добавлял мягкость, располагавшую к нему сердца.

Его главной заботой в отношении войск было обеспечение их всем необходимым. Он часто говорил: «Солдат не боится начальников, только если он одет, накормлен и имеет немного денег в кошельке». Для Александра это было первостепенной задачей, и он следил за ее исполнением с такой строгостью, что если офицеры присваивали себе часть солдатского жалованья, их ждала смертная казнь.

К этой справедливости он добавлял проявления доброты. Он облегчал тяготы службы, предоставляя в походах мулов и верблюдов для перевозки части снаряжения. Если солдаты заболевали, он навещал их в палатках, а в случае серьезной болезни размещал в хороших домах, приказывая ухаживать за ними, не жалея средств, и брал все расходы на себя. Свою отеческую заботу он сопровождал ласковыми словами, говоря, «что печется о солдатах больше, чем о себе, ибо от них зависит спасение республики».

Императоры всегда считали своим долгом обеспечить военным достойную и удобную старость. Александр усовершенствовал эту систему, стремясь сделать ее более полезной как для государства, так и для отдельных лиц. Он раздавал отслужившим офицерам и солдатам пограничные земли, соседствующие с варварами, снабжал их скотом и всем необходимым для хозяйства, считая и опасным, и неприличным оставлять границы империи пустынными и необработанными. Эти пожалования навечно закреплялись за военным сословием, дабы они никогда не переходили в руки тех, кто не занимался этим благородным ремеслом, и могли наследоваться детьми только при условии их службы в войсках. Многие считают это установление Александра истоком и образцом феодальной системы, где основной обязанностью была военная служба.

Из всего вышесказанного следует, что с тех пор, как Александр стал править самостоятельно и смог применять на практике свои умственные способности и мужество, ни один государь не заслуживал в большей мере ни страха, ни любви своих солдат; что, следовательно, слабость управления в первые годы его правления следует отнести на счет его юного возраста, который еще не позволял ему задавать тон в делах; и наконец, что если бы римские войска в то время поддавались дисциплине, он восстановил бы ее, и его правление было бы столь же счастливым и спокойным, сколь мудрым и добродетельным.

Непреклонная непокорность военных стала причиной того, что этот добрый и великий государь почти не знал покоя. Дион упоминает о мятеже месопотамских легионов, которые убили своего командира Флавия Гераклеона. В других исторических источниках говорится о нескольких претендентах на престол, которые восстали против Александра. Я уже приводил пример Овиния Камилла. Зосим и «Эпитоме» Виктора называют Урана, Антонина и Таурина, надевших пурпур. Все эти мятежники имели сторонников среди солдат; и хотя их попытки не увенчались успехом, они тем не менее свидетельствуют о невероятной легкости, с которой войска поднимали мятежи и составляли заговоры против своего государя: так что нет ничего удивительного в том, что он в конце концов пал от их рук.

Но прежде он вел войну против персов; затем он приготовился напасть на германские племена. Именно об этих событиях я теперь должен рассказать.

Примечания:

[1] М. де Тильмон, ст. 13, предполагает, что Александр позволял называть себя сыном великого Антонина, то есть Каракаллы. Но даже если бы такое наименование встречалось на древних памятниках, это не было бы доказательством того, что император его одобрял. Его можно отнести на счет создателей этих памятников, которые ошибочно думали таким образом ему угодить.

[2] Феопомп, царь Спарты, дал своей жене ответ, весьма схожий по смыслу, относительно установления эфоров, на которое он согласился. (См. «Древнюю историю» Роллена, т. II, стр. 22).

[3] Лампридий не называет императора, по приказу которого был казнен Овиний, но очевидно, что он не мог иметь в виду Александра.

[4] Слова, которые использует Александр, заимствованы из первой речи против Катилины (§2): Hic tamen vivit. Vivit! imo etiam in senatum venit. («А между тем он жив. Жив! Более того, даже в сенат является»).

[5] См. «Римскую историю», т. VII, стр. 228.

[6] Я не учитываю Зонару, который, возможно, лишь пересказывал Геродиана.

[7] В тексте Лампридия упоминается имя Метеллов, но Казабон предпочитает чтение «Марцеллы». Действительно, Александр в эпитоме Виктора назван Марцеллом, а его отца звали Маркиан – имя, более близкое к Марцеллу, чем к Метеллу.

[8] Ксифилин и Зонара, сокращавшие Диона, излагают события иначе и приписывают Ульпиану убийство двух префектов претория с целью занять их место. Ради чести этого великого юриста я, как и М. де Тильмон, предпочел следовать Зосиму, который также имел перед собой текст Диона и, возможно, лучше уловил его смысл.

[9] Это Дион относит к себе следующие два стиха Гомера:

Eκτορα δ ἐκ βελέων ὕπαγε Ζεὺς ἔκ τε κονίης,

ἔκ τ ἀνδροκτασίης ἔκ θ αἵματος ἔκ τε κυδοιμοῦ.

(«Гектора же Зевс от стрел и праха удалил,

от резни, от крови и смятения боя»).

(Илиада, XI, 163—164).