ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ КАРАКАЛЛЫ

…ГЕНТИАН. – … БАСС. От основания Рима 962. От Р. Х. 211.

Каракалла и Гета, правящие совместно как императоры.

Жестокости, совершённые Каракаллой.

Заключение мира с каледонцами.

Притворное примирение между двумя братьями.

Они покидают Британию и возвращаются в Рим.

Их вражда проявляется во всём пути.

Обожествление Севера.

Г. ЮЛИЙ АСПЕР. – … ЮЛИЙ АСПЕР. От основания Рима 963. От Р. Х. 212.

Гета убит своим братом на руках их общей матери около 27 февраля.

Каракалла признан единственным императором преторианцами, оправдывается перед сенатом и возвращает всех изгнанников.

Обожествление Геты.

Избиение всех его друзей и сторонников. Кровь течёт по Риму. Смерть Папиниана.

Право гражданства предоставлено всем подданным империи.

М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ IV. – Д. ЦЕЛИЙ БАЛБИН II. От основания Рима 964. От Р. Х. 213.

Балбин, второй консул этого года, впоследствии был провозглашён императором сенатом вместе с Пупиеном Максимом против Максимина.

Гордиан Старший также занимал должность консула часть этого года.

Каракалла прибывает в Галлию, где совершает множество грабежей и жестокостей.

…МЕССАЛА. – САБИН. От основания Рима 965. От Р. Х. 214.

Введение в Риме и армии каракаллы – галльской одежды, по инициативе императора. Отсюда и происходит его прозвище «Каракалла».

Война против кеннов, германского народа, и против алеманнов. Первое упоминание алеманнов в истории. Каракалла покупает у них мир и, как будто одержав победу, принимает титул Алеманникус.

…ЛЕТ II. – … ЦЕРЕАЛ. От основания Рима 966. От Р. Х. 215.

Он отправляется в Дакию.

Война против гетов, которые здесь являются готами. Первое упоминание готов в римской истории.

Каракалла прибывает во Фракию, переходит в Азию, тщетно моля Эскулапа в Пергаме об исцелении от болезней, терзающих его тело и разум. Он посещает Илион и воздаёт великие почести памяти Ахилла.

Г. АТИЙ САБИН II. – … КОРНЕЛИЙ АНУЛИЙ. От основания Рима 967. От Р. Х. 216.

Он прибывает в Антиохию.

Смерть Вологеза, царя парфян. Раздор между его двумя сыновьями, что побуждает Каракаллу угрожать парфянам войной, если ему не выдадут двух важных перебежчиков – Тиридата и Антиоха. Они выданы, и он кажется удовлетворённым.

Его вероломство по отношению к Абгару, царю Эдессы, и к царю Армении. Он захватывает владения Абгара. Армяне берутся за оружие и разбивают Феокрита, жалкого танцора, поставленного Каракаллой во главе римской армии.

Этот император отправляется в Александрию и устраивает резню её жителей.

Он возвращается в Антиохию и ищет повода для ссоры с Артабаном, царём парфян. Он застаёт его врасплох, захватывает Арбелу, проходит Мидию, приближается к царскому городу, не встречая нигде сопротивления. За эти «подвиги» он присваивает себе имя Парфянский.

Г. БРУТИЙ ПРАЗЕС. – Т. МЕССИЙ ЭКСТРИКАТ. От основания Рима 968. От Р. Х. 217.

Когда он готовился к новому походу против парфян, которые, в свою очередь, приготовились к обороне, Макрин, его префект претория, организует заговор против него.

Каракалла убит 8 апреля.

ХОТЯ два брата, Каракалла и Гета, начали править совместно, я указываю в заголовке только старшего, потому что второй очень недолго пользовался верховной властью и вскоре лишился её вместе с жизнью.

Имя Каракалла, которым мы обозначаем императора, чьё правление я собираюсь описать, – всего лишь прозвище, которое он сам никогда не носил. Первоначально его звали Бассиан, по имени его деда по материнской линии, Бассиана, жреца Солнца в Финикии, отца императрицы Юлии и Юлии Мезы, о которых ещё будет много сказано в дальнейшем. Когда Север стал императором и спустя несколько лет решил сделать сына своим соправителем, он заставил его отказаться от этого имени, указывавшего на частное происхождение и даже на довольно скромные корни, и заменил его величественными и уважаемыми именами Марк Аврелий Антонин, которые вошли в употребление и стали единственными, которые князь использовал впоследствии. Но поскольку он бесчестил их своим поведением, а также из-за того, что он полюбил галльскую одежду под названием каракалла, которую носил предпочтительно перед другими и раздавал солдатам и жителям Рима, чтобы те носили её, как и он, в частных разговорах ему дали прозвище Каракалла, которое закрепилось за ним как личное и однозначно его идентифицирующее.

Его брат П. Септимий Гета не менял своих имён, но добавил к ним имя Антонин – имя, которое тогда было объектом всеобщего почитания и которое Север хотел сделать общим для всех императоров, как имя Август. Его восхищение и уважение к этому имени доходили до энтузиазма, и он считал великой славой оставить после себя двух Антонинов – слава эта оказалась пустой и полностью опровергнута событиями, поскольку один погиб от меча брата, а другой – от собственного безумия.

Каракалла, жаждущий единоличной власти, неоднократно пытался избавиться от Геты ещё при жизни Севера. Верховная власть, которую он получил после смерти отца, облегчила ему исполнение преступного плана, и он начал проявлять его, действуя среди военных, чтобы склонить их провозгласить его единственным императором. Он не жалел ни щедрот, ни обещаний, пускал в ход все возможные средства – но солдаты, преданные памяти Севера, уважая его волю, видя в обоих князьях своих воспитанников, к которым они должны были питать равную привязанность, и даже чувствуя большую склонность к Гете, который был очень похож на отца и проявлял мягкость и человечность, отвергли все просьбы Каракаллы. Таким образом, все почётные титулы остались общими для обоих братьев, за исключением звания великого понтифика, которое старший оставил за собой, как когда-то Марк Аврелий, когда разделил власть с Луцием Вером. Между ними даже произошло показное примирение. Они не смогли устоять перед увещеваниями и мольбами императрицы Юлии и всех старых друзей и советников Севера, которые настойчиво убеждали их оставить пагубную вражду и жить в согласии, к чему их обязывали кровные узы и общие интересы. Они обнялись и поклялись друг другу в братской дружбе, сохраняя в сердце ненависть злейших врагов.

Так они начали править вместе, по крайней мере формально, но на деле Каракалла, более жестокий и необузданный, единолично распоряжался властью и сразу показал, какое ужасное употребление он намерен ей найти. Он залил кровью весь императорский дом. Убил врачей, которые сопротивлялись его отцеубийственным намерениям; вольноотпущенника Эвода, руководившего его воспитанием и убеждавшего его жить в мире с братом; вольноотпущенника Кастора, заслужившего полное доверие его отца и потому ненавистного сыну. Он приказал убить в ссылке свою жену Плавтиллу и её брата Планта. Папиниан, слишком любивший добродетель, не мог нравиться такому императору: он был лишён должности префекта претория, и эта опала стала лишь предвестием ещё более печальной участи, ожидавшей его. К этим жестокостям и несправедливостям по отношению к близким Каракалла добавил слабость перед врагами. Он заключил мир с каледонцами, отказавшись от передовых укреплений, которые Север построил на их земле, чтобы держать их в страхе. Он спешил вернуться в Рим и покинул Британию как можно скорее в сопровождении матери и брата.

Несмотря на мнимое примирение двух принцев, раздор между ними вспыхнул снова на всем пути. Они не останавливались в одних и тех же местах, не разделяли трапезу за одним столом, жили в постоянном недоверии друг к другу и принимали бесконечные меры предосторожности против возможного отравления через напитки или пищу. Наконец, по прибытии в Рим, они разделили между собой императорский дворец, который превосходил размерами любой провинциальный город, и укрепились каждый на своей стороне, выставив стражу и возведя баррикады, полностью преграждавшие сообщение между частями.

Тем не менее, они совершили совместный въезд в Рим. Весь народ, увенчанный лаврами, вышел им навстречу; сенат в полном составе произнес приветственную речь за городскими воротами. Затем они торжественно вступили в город, шествуя впереди в полном императорском облачении; за ними следовали консулы, несшие урну с прахом Септимия Севера, и все, кто приветствовал новых императоров, воздавали почести также и погребальной урне их отца. Ее поместили в гробницу Антонинов. Оттуда процессия направилась к Капитолию для совершения жертвоприношений, customary при торжественных въездах императоров.

Север был причислен к сонму богов, и его сыновья совместно участвовали в церемонии апофеоза, проведенной с великой пышностью. Геродиан описывает это событие, но, поскольку я уже подробно изложил [по Диону] похороны Пертинакса, чтобы избежать повторений, заимствую у Геродиана лишь два обстоятельства, отсутствующие у другого историка.

Первое: в течение семи дней, пока восковая фигура умершего принца лежала на парадном ложе, врачи, словно он был лишь болен, ежедневно собирались у его ложа для консилиума и затем докладывали об ухудшающемся состоянии и близком конце – странная комедия, аналог которой встречается и в наших нравах.

Второе касается устройства погребального костра, представлявшего собой квадратное многоэтажное сооружение. Каждый следующий ярус был меньше предыдущего, и самый верхний представлял собой лишь небольшую камеру. На втором этаже помещали ложе с восковой фигурой принца, а на самом верху находился орел, который, взлетая, должен был унести душу императора на небеса.

После совместного воздания последних почестей памяти отца сыновья Севера всецело погрузились во взаимную ненависть, толкавшую их к уничтожению друг друга. Наши авторы отмечают лишь одну разницу между ними: старший был более жесток. Каждый интриговал против брата, стремясь править единолично; каждый тайно подкупал, обещал, вербовал сторонников. Гета преуспел больше, ибо был открытее, доступнее, приветливее. Он проявлял дружелюбие и доброту к приближенным, имел благородные склонности, любил науки и их представителей, а из физических упражнений предпочитал лишь те, что подобают высокому положению. Напротив, Каракалла был груб и свиреп, вспыльчив, угрожающ, более жаждал страха, чем любви. Он культивировал солдатские манеры и воинственный пыл – отчасти из расчета, отчасти из тщеславия.

Нетрудно было предвидеть пагубные последствия столь яростной вражды между братьями, которые, обладая нераздельной верховной властью, постоянно сталкивались. Если речь шла о назначениях, каждый продвигал своих. Совместно верша суд, они всегда расходились во мнениях, к ущербу для правосудия. Утомленные вечными раздорами, они решили, что лучший выход – разделить империю. Они довольно охотно согласились на этот план, который должен был навсегда развести их. Гета уступал брату Рим и весь Запад, беря себе Азию и восточные земли, с резиденцией в Антиохии или Александрии. Пропонтида стала бы естественной границей, а гарнизоны в Византии и Халкидоне – преградой для сообщения между двумя государствами. Что касается Африки, ее западная часть (Мавретания, Нумидия, собственно Африка) отходила Каракалле, а восточная – Гете.

Этот план, устраивавший братьев, не понравился римской элите. Ревнители величия Рима опасались, что раздел его ослабит. Идея Западной и Восточной империй, позже реализованная, тогда казалась кощунственной новизной. Императрица Юлия была возмущена. На созванном по этому поводу совете, где она присутствовала, она сказала сыновьям: «Вы можете поделить землю и море, но как вы разделите меня? Убейте меня, разрежьте мое тело пополам, чтобы каждому досталась часть!» Ее трогательная речь, рыдания, объятия, в которых она пыталась соединить сыновей, растрогали собрание. Проект был отвергнут.

Ссоры, тайные козни, попытки отравления, ненадолго приостановленные надеждой на соглашение, возобновились. Каракалла попытался убить брата во время Сатурналий, но, найдя его слишком хорошо охраняемым, решил, нарушив все священные законы, создать ситуацию, где Гета окажется беззащитным перед его parricide.

Он не обольщался, что Гета когда-либо поверит его клятвам. Любовь их матери к младшему сыну стала ловушкой, которую Каракалла использовал для убийства. Притворно желая примирения, он уговорил Юлию устроить встречу в ее покоях. Несчастный Гета явился без страха, считая, что мать – его защита. Едва он вошел, как на него набросились центурионы, спрятанные братом. Он бросился к Юлии, обнявшей его, но убийцы, подстрекаемые Каракаллой, не пощадили даже ее: они закололи Гету, несмотря на ее попытки заслонить его. «Мать, мать, спаси меня, меня убивают!» – кричал он, падая под ударами. Кажется, Каракалла не ограничился приказом, но и сам участвовал в убийстве, ибо годы спустя посвятил в храме Сераписа в Александрии меч, которым заколол Гету. Императрица, державшая сына на руках, была вся в его крови. Ее собственная рана на руке ничего не значила в сравнении с горем, но ей даже не позволили оплакать сына. Под угрозой смерти от жестокого сына, она должна была скрывать слезы и изображать радость.

Гете было двадцать два года и девять месяцев. Он родился 27 мая 189 года н. э., значит, его смерть приходится на конец февраля 212 года.

После отцеубийства [примечание: здесь имеется в виду убийство Каракаллой своего брата Геты, что в римской традиции могло символически приравниваться к отцеубийству, так как Гета был соправителем и «сыном» государства] Каракалла опасался гнева солдат. Он прибегнул к хитрости, стараясь хотя бы в первое мгновение обмануть их. Он выбежал из покоев матери и, делая вид, что сильно испуган, метался по всему дворцу, крича, что едва избежал великой опасности и с трудом спас свою жизнь; одновременно он приказал охране сопровождать его в лагерь преторианцев – единственное место, где он мог чувствовать себя в безопасности. Никто еще не знал о случившемся. Его стража последовала за ним, а поспешное шествие императора через весь город посеяло тревогу среди граждан.

Достигнув лагеря, Каракалла велел отнести себя в подобие святилища, где хранились военные знамена и изображения богов и цезарей, которым воздавались религиозные почести. Там он бросился на землю, возблагодарил богов-спасителей и принес благодарственные жертвы. Был уже вечер, и солдаты, одни из которых мылись, а другие уже отдыхали в своих палатках, сбежались со всех сторон, горя желанием узнать, что же за неожиданное событие так сильно взволновало императора.

Когда он увидел их собравшимися, то не стал признаваться в своем преступлении. Он рассказал им выдуманную историю, построенную так, чтобы они сами догадались о правде. Он сказал, что едва избежал коварных козней врага, что ему пришлось вступить в схватку, в которой оба императора подверглись величайшей опасности, и что лишь он один спасся благодаря особой милости судьбы. Он добавил, что для солдат это повод для радости, ведь теперь у них только один император. «Поздравьте себя, – сказал он, – с тем, что я, став полновластным господином всего, отныне ничто не помешает мне удовлетворить мое желание обогатить вас». Он хорошо знал, что лучшим оправданием перед солдатами будет щедрая раздача денег. Поэтому он пообещал каждому по десять тысяч сестерциев [1] и удвоил навсегда ежедневную выдачу зерна. К этой огромной щедрости он добавил самые льстивые и униженные речи: «Я считаю себя одним из вас. Если я желаю жить, то только ради вас, чтобы иметь возможность делать вам добро, ибо все наши сокровища принадлежат вам». Он демонстрировал свою любовь к войне: «Мое первое желание – жить среди вас; если же нет, то я хочу умереть в ваших рядах. Какая смерть достойна храбреца более, чем та, что сопровождается славой на поле боя?»

Этими уловками он добился от солдат того, чего хотел. Правда уже начала просачиваться за время, прошедшее с его прибытия в лагерь. Событие такого масштаба не могло долго оставаться в тайне, и дворцовые слуги разнесли весть. Солдаты знали правду, но, ослепленные щедротами Каракаллы, провозгласили его единственным императором, а Гету – врагом государства.

Но этого было недостаточно. Нужно было точно так же склонить на свою сторону второй лагерь, расположенный близ Альбы, по-видимому, расширенный после увеличения числа преторианцев при Септимии Севере. Каракалла отправился туда и столкнулся с большими трудностями. Солдаты этого лагеря, узнавшие об убийстве Геты без всяких смягчающих объяснений, пришли в ярость. Они громко заявляли, что присягали на верность обоим сыновьям Севера и не могут стать соучастниками насильственной смерти одного из них. Но деньги всесильны над людьми, не привязанными принципиально к добродетели. Каракалла сделал им те же обещания, что и их товарищам, и добился того же успеха.

Это были не просто слова: исполнение последовало немедленно. Солдаты, получив приказ Каракаллы, отправились в государственную казну и императорский фиск, чтобы самим взять причитающееся. Так в один день были растрачены огромные богатства, которые Север копил зачастую тираническими методами в течение восемнадцати лет правления.

Каракалла провел ночь в одном из двух лагерей (вероятно, в старом), а на следующий день, уверенный в поддержке солдат, осмелился явиться в сенат, хотя и принял все меры предосторожности, на которые его толкал страх – неизменный спутник преступления. Под тогой он носил панцирь. В зал вместе с ним вошли его телохранители, которых он расставил в два ряда вдоль скамей сенаторов.

Геродиан вкладывает в его уста на этот случай речь, в которой легко заметить риторику писателя, более способного украсить декламацию, чем справиться с такой сложной темой. Он начинает с общих мест, ссылается на примеры, которые его же и осуждают, и с безрассудством приписывает Марку Аврелию соучастие в смерти Луция Вера. Самое разумное, что можно найти в этом сочинении, – это замечание о пользе для государства иметь одного правителя вместо двух. Ограничимся словами Спартиана: Каракалла жаловался на козни, которые его брат строил против его жизни, и старался представить убийство Геты как акт самозащиты, поскольку ему пришлось выбирать между убийством и гибелью.

Не слишком довольный своими оправданиями, он, подобно тому как подкупил солдат щедротами, решил в некотором роде «купить» прощение сената демонстрацией милосердия. Сойдя с трона и уже находясь у дверей, он обернулся и громко сказал: «Послушайте, господа! Чтобы этот день стал радостным для всего мира, я повелеваю, чтобы все изгнанники, по каким бы причинам они ни были осуждены, получили право вернуться в Рим».

Каракалла плохо справлялся с ролью милосердного правителя. Этой слишком общей милостью он не делал различия между невиновными и преступниками, и Рим наполнился множеством негодяев, вполне заслуживших свое наказание. Вскоре он вернулся к своему характеру и вновь отправил в ссылку на острова многих знатных лиц, несправедливо осужденных.

Наши источники не сообщают, какое решение принял сенат по поводу речи императора, но, думается, здесь уместно привести рассказ Спартиана об обожествлении Геты. Каракалле дали понять, что, позволив чтить память брата, он частично успокоит общество, которое оценит эту умеренность. Он согласился со знаменитыми словами: «Пусть будет богом, лишь бы не был живым». Сенат издал декрет о причислении Геты к богам. Ему устроили пышные похороны, и его прах поместили в усыпальницу Антонинов.

Но это внешнее смягчение гнева Каракаллы по отношению к мертвому не распространилось на живых. Все, кто был связан с Гетой – мужчины, женщины, друзья, вольноотпущенники, рабы, солдаты, актеры, музыканты, атлеты, даже маленькие дети, – все были убиты. Покои несчастного принца превратились в кровавую бойню. Дион оценивает число погибших в двадцать тысяч; их тела вывозили через город на телегах, а затем сжигали без всяких церемоний или даже бросали на растерзание хищным зверям и птицам.

Каракалла не удовлетворился этими безымянными жертвами. Он принес в жертву своей ненависти множество знатных людей, среди которых первое место занимает Папиниан.

Этот великий человек, честь римской юриспруденции, имел тесные связи с Севером и его семьей. Говорят, что он был связан родством с этим императором через императрицу Юлию и, следовательно, был родственником его детей. Они были учениками одного и того же учителя, Цервидия Сцеволы, знаменитого правоведа; и Папиниан сменил Севера на посту адвоката фиска. Когда Север стал императором, он назначил Папиниана префектом претория; и, как говорят, пока он жил, пользовался советами этого мудрого друга, чтобы смягчить во многих случаях суровость своего характера, а умирая, особенно рекомендовал ему своих сыновей-принцев. Папиниан, чья честность равнялась глубокому знанию права и законов, которые он приобрел, считал себя обязанным честью отвечать своим поведением на доверие, которое Север оказал ему. Он призывал молодых императоров к единству и согласию, и вскоре стал неприятен Каракалле, который, как я уже говорил, лишил его должности префекта претория. Эта немилость, по-видимому, была прикрыта предлогом почтения к его заслугам; и г-н де Тильмон с большой долей вероятности предполагает, что, смещая его, Каракалла сделал его сенатором: ибо он не удалил его от себя; и рассказывают, что в день, когда он объяснялся перед сенатом по поводу убийства своего брата, выходя, чтобы вернуться в императорский дворец, он опирался на Папиниана и Килона, которых в тот момент оба предназначал к смерти.

Причина смерти Папиниана чрезвычайно почетна. Под давлением императора, требовавшего от него найти оправдания для убийства брата и помочь ему с оправдательной речью, он не проявил той угодливости, которую Сенека выказал Нерону. «Легче совершить отцеубийство, чем оправдать его», – твердо ответил он, – «и обвинять невиновного – это второе отцеубийство». Каракалла скрыл свой гнев в тот момент, но вскоре преторианцы, подстрекаемые его тайными приказами, потребовали смерти Папиниана, и ему отрубили голову ударом топора. Говорят, что император был недоволен тем, что его казнили топором, а не мечом: слабый и пустой знак уважения, основанный, без сомнения, на том, что казнь мечом считалась менее позорной и более достойной воина. Две эпитафии Папиниана, найденные в Риме, указывают, что он умер в возрасте всего тридцати шести лет. Но эта дата не согласуется с фактами, которые я привел на основании древних авторов. Если он был сокурсником Севера и его преемником на посту адвоката фиска, между ними не должно было быть большой разницы в возрасте.

Его слава в юриспруденции достигла наивысшего уровня. Правоведы всегда считали его превзошедшим всех своих предшественников и оставившим мало надежды на то, что его когда-либо сравнят с ним те, кто придет после. Закон императора Валентиниана III предписывал, что в случае разногласий среди юристов мнение Папиниана должно быть предпочтительным. У него были выдающиеся асессоры – Ульпиан и Павел, два великих учителя, которые гордились тем, что называли себя учениками Папиниана. Его сын был убит вместе с ним: он в то время был квестором.

Фабий Килон не лишился жизни, но испытал всевозможные унижения, и если Каракалла пощадил его, то лишь против своей воли. Он был одним из главных друзей Севера, дважды консулом и префектом города, а также руководил воспитанием принцев, так что Каракалла делал вид, что почитает его как второго отца. По этим причинам, хотя он ненавидел в нем критика, всегда подчеркивавшего антипатию между двумя братьями, он не осмелился открыто приказать его убить. Но солдаты, ведомые трибуном, действуя якобы по собственному усердию к императору, вытащили Килона из бани, разграбили его дом,

и позорно тащили его по улицам, разрывая на нем банную рубашку, единственную одежду на его теле, и били по лицу. Их план состоял в том, чтобы привести его таким образом во дворец, чтобы получить окончательные приказы императора относительно его судьбы. Вид столь уважаемого человека, подвергнутого такому оскорблению, вызвал волнения. Солдаты городских когорт, которыми он командовал в качестве префекта Рима, начали действовать, что испугало Каракаллу. Он поспешил на место, накрыл Килона своим плащом и воскликнул: «Перестаньте бить моего отца, моего учителя, того, кто воспитывал меня в детстве; нападать на него – значит нападать на меня самого». Таким образом, он был вынужден оставить Килону жизнь, но отомстил трибуну и солдатам, которых казнили под предлогом их жестокости по отношению к Килону, а на самом деле за то, что они не убили его сразу, как только захватили.

Юлий или Юлиан Аспер, отцом которого были два консула года гибели Геты, также был оскорблен и сослан, счастливый уже тем, что сохранил жизнь.

Дион перечислил множество знатных имен, павших от ярости Каракаллы. Но его сократитель, не знавший их, лишил нас этих подробностей и свел все к общим словам, из которых мы понимаем, что потоки самой уважаемой крови лились без разбора – невинных и виновных, без суда, без иного правила, кроме каприза бешеного принца. Геродиан и Спартиан сообщают нам немного больше; и хотя трагические смерти, которые они описывают, возможно, не все относятся ко времени сразу после убийства Геты, но, так как было бы трудно и несущественно разбирать даты, я не стану разделять то, что мои источники объединили.

Каракалла приказал убить сестру Коммода, дочь Марка Аврелия, уже очень старую, которую уважали все предыдущие императоры. Преступление этой дамы состояло в том, что она оплакивала смерть Геты вместе с императрицей Юлией.

Еще оставался отпрыск семьи Марка Аврелия – Помпеян, внук этого мудрого императора через Луциллу, достойный человек, дважды консул, занимавший важные командные должности. Поскольку Каракалла, боявшийся и ненавидевший его, не мог найти против него никакого предлога, он тайно приказал его убить и распустил слух, что разбойники убили его на большой дороге.

Он также лишил жизни своего двоюродного брата, носившего имя Север, как и его отец, и соединил против него коварство с жестокостью. После того как он оказал ему знак дружбы, послав блюдо со своего стола, на следующий день он приказал солдатам заколоть его. Несчастный Север, узнав о вынесенном ему смертном приговоре, попытался бежать и в страхе выпрыгнул из окна, сломав ногу. Тем не менее он дополз до покоев своей жены, но убийцы нашли его там и зверски расправились с ним, издеваясь над его несчастьем.

Император Пертинакс оставил сына того же имени, достигшего консульства. Его статус сына императора делал его подозрительным и обязывал по здравому смыслу быть настороже; но он пренебрег этой необходимой предосторожностью и позволил себе остроту, стоившую ему жизни. Через несколько лет после смерти Геты, когда претор Фаустин с пафосом перечислял в сенате славные титулы, которыми Каракалла себя награждал, называя его «величайшим Сарматским», «величайшим Парфянским», Пертинакс сказал: «Добавьте еще „величайший Гетский“». Это замечание было остроумным: внешне относясь к каким-то победам над гетами, с которыми Каракалла действительно имел дело, оно злорадно намекало на убийство Геты. Пертинакс, уже ненавистный, поплатился головой за эту колкую шутку.

У Диона также упоминается, но без подробностей, смерть Тразеи Приска, включенного Каракаллой в резню друзей Геты. Это был человек, не уступавший никому, говорит историк, ни по знатности происхождения, ни по мудрости поведения. Его имя, кажется, указывает на то, что он происходил от знаменитого Тразеи и Гельвидия Приска, его зятя.

Несколько наместников и управляющих провинциями погибли по той же причине и на тех же подозрениях.

Ученый муж разделил печальную участь многих великих людей, занимавших первые места в государстве. Серен Самоник, автор нескольких трудов, из которых до нас дошел лишь небольшой трактат в стихах о лекарствах от разных болезней, имел несчастье понравиться Гете, который любил читать его книги. Этого было достаточно, чтобы заслужить ненависть Каракаллы, который приказал убить его в его доме за обедом. Самоник собрал библиотеку в шестьдесят две тысячи томов – великолепное по тем временам собрание, одно из самых обширных, когда-либо составленных частным лицом до изобретения книгопечатания.

Память Геты была так ненавистна его брату, что он изливал свою ярость даже на камни, служившие опорами для статуй этого несчастного принца. Он переплавил монеты с его изображением, отменил праздники в день его рождения и любил выбирать этот день для совершения самых тяжких преступлений, чтобы осквернить его память. Произносить или писать его имя было запрещено. Поэты не смели использовать его в комедиях, где оно было довольно употребимо, как видно по Теренцию. Завещания, в которых ему оставляли что-либо, объявлялись недействительными, а имущество завещателей конфисковывалось.

Однако, по необъяснимому извращению – если только не считать, что преступление всегда непоследовательно и полно противоречий – Каракалла казнил многих из тех, кто участвовал в убийстве его брата. Лет, который подстрекал его к этому, был первым наказан и по его приказу принял яд; сам он часто плакал о смерти Геты: угрызения совести за это отцеубийство мучили его всю жизнь. Он пытался успокоить свою терзаемую совесть магическими жертвоприношениями и вызывал тени Севера и Коммода.

Чтобы попытаться забыться и отвлечься, вскоре после совершения своего преступления [убийства брата Геты] он устроил игры и зрелища. Но это средство оказалось малоэффективным, поскольку тревоги и душевные муки продолжались, как я уже говорил, до конца его жизни. Даже во время самих представлений он демонстрировал признаки того пагубного недуга, который отравлял его нрав. Он жадно наслаждался кровью гладиаторов. Одного из них, по имени Батон, он заставил сражаться трижды в один день против трех разных противников, последний из которых победил и убил его.

Не знаю, можно ли отнести к тому же времени смерть знаменитого возничего, который, одержав больше побед, чем кто-либо прежде, завоевал в цирковых гонках семьсот восемьдесят два венка. Каракалла приказал его убить за то, что тот поддерживал партию, враждебную той, которую император благоволил. По схожему поводу он обрушил свой гнев на весь народ. Во время цирковых игр большая часть зрителей осмеяла и освистала возничего, которого любил Каракалла. Император счел это личным оскорблением и приказал войскам схватить и казнить виновных. Поскольку отличить их было невозможно, солдаты, всегда готовые к грабежам и насилию, набросились на всех зрителей без разбора, убили многих, а с оставшихся в живых взяли выкуп.

Этот принцепс был вторым Калигулой – в своих бешеных порывах, неистовых капризах, презрении ко всем законам и приличиям, ненависти к сенату, грабежах и расточительности, наконец, в своей безумной жестокости. Его разум был поврежден, и расстройство психики проявлялось так явно, что никто не сомневался в этом, оставалось лишь найти причину. И ее увидели в колдовских чарах, которые против него применили варвары, против которых он, как мы вскоре расскажем, вел войну.

Грустно описывать такого монстра. Но историк не выбирает своих героев. Кроме того, подобные примеры, когда порок, соединенный с властью, делает несчастным и того, кто командует, и тех, кто повинуется, прекрасно развенчивают наше естественное восхищение величием и ложные представления о счастье, которые мы с ним связываем.

Я еще не исчерпал все проявления жестокости Каракаллы. Он постоянно восхвалял Тиберия и Суллу и в самом деле обладал всеми их пороками, но без тех качеств, которые в некоторых отношениях делали их достойными уважения. В частности, он подражал Тиберию в злобном обычае превращать малейшее неуважение к своим статуям и изображениям в государственное преступление. Один молодой римский всадник, зашедший в дом разврата с перстнем, на котором было изображение императора, был брошен в тюрьму и понес бы высшую меру наказания, если бы сама смерть не опередила Каракаллу.

Его бесчеловечность доходила до того, что он лишал погребения знатных людей, которых сам же и убивал. Напротив, он почитал гробницу Суллы, которую велел разыскать и восстановить.

Никакие заслуги не смягчали его ярости: во время одной тяжелой болезни те, кто ухаживал за ним, были награждены смертью.

Он никогда никого не любил, и его самые пышные демонстрации дружбы обычно скрывали непримиримую ненависть. Тех, чью кровь он по каким-то причинам пощадил, он придумывал способы погубить под предлогом почетных назначений – отправлял управлять провинциями с климатом, губительным для их здоровья, будь то лютый холод или палящий зной.

Отвратительное искусство отравления было ему хорошо знакомо. Его обвиняли в том, что он накопил огромные запасы ядов, и после его смерти, если верить свидетельству его убийцы Макрина, было найдено ядов на тридцать миллионов сестерциев [2].

Он жадно принимал доносы и даже поощрял их – это вечное зло, которое никогда не искоренялось. Поскольку это был верный способ ему угодить, все sorts of people – римские всадники, сенаторы, знатные дамы – занялись этим гнусным ремеслом. Дурной правитель делает подданных дурными.

Грабежи и вымогательства Каракаллы шли рука об руку с его жестокостью, и все свое правление он посвятил тому, чтобы разорять и обирать народы. Под предлогом своих мнимых побед, истинную цену которых мы раскроем далее, он требовал огромные суммы под видом «золотых венков» – следуя обычаю, вернее, злоупотреблению, которое добрые императоры всегда старались умерять. Он заставлял провинции бесплатно поставлять все необходимое для содержания его армий, а затем создавал такие огромные запасы, что наживался на них, продавая излишки. Часто свои поборы он маскировал под «подарки», которые вытягивал и у богатых частных лиц, и у городов. Он ввел новые налоги и увеличил старые. Так, вместо пятипроцентного налога на отпуск рабов на волю и наследство по завещанию он установил десятипроцентный, отменив все льготы, которые по особым случаям предоставляли его предшественники.

Особенно он старался разорить сенаторов. Когда он покинул Рим, по словам историка Диона, «нам пришлось за свой счет строить на всех дорогах, по которым он мог проехать, роскошные дома, полностью обставленные для его приема. И все же большинство из них остались невостребованными, а некоторые он даже не увидел. В городах, где он объявлял о своей зимовке, мы должны были строить для него амфитеатры для звериных травль, цирки для гонок колесниц – и эти сооружения, стоившие нам огромных денег, тут же разрушались, так что не оставалось сомнений: его план состоял в том, чтобы истощить наши состояния чудовищными расходами, которые он нам навязывал».

Этими разнообразными притеснениями он безвозвратно разорял и города, и провинции, и знатных, и простых, и даже не скрывал своего намерения забрать все себе. «Я хочу, – говорил он, – чтобы во всей вселенной только у меня были деньги. Я хочу владеть всем, чтобы раздавать это солдатам».

Однажды его мать попыталась образумить его, указав, что у него не осталось ни одного способа – честного или бесчестного, ненавистного или благовидного – добывать деньги. «Не бойся, мать, – ответил он, положив руку на меч, – пока у меня есть это, деньги у меня будут».

Главным образом он использовал эти суммы, выжатые из крови народа, чтобы раздавать их солдатам и покупать их преданность. Говорят, ежегодные увеличения жалования, которые он им назначил, достигали двухсот восьмидесяти миллионов сестерциев [3]. Он рассчитывал, что таким образом обеспечит себе защиту от народной ненависти, и в одном из писем сенату написал: «Я знаю, что многое во мне вам не нравится, и потому содержу солдат и армии – чтобы иметь возможность презирать ваши пустые осуждения».

Льстецы тоже получали щедрую долю его даров, и миллион сестерциев ничего не стоил ему, чтобы наградить понравившуюся лесть.

Зрелища звериных боев, конных скачек были другой статьей расходов, которым он предавался без меры. Помимо животных, которых ему поставляли за счет сенаторов, он сам покупал множество всякого рода зверей – слонов, тигров, носорогов. Крайний во всем и ставящий свои порочные прихоти выше любых соображений, он выставлял и унижал себя в этих недостойных схватках, и отмечают, что в один день он собственноручно убил сто кабанов. Он не краснел, управляя колесницами в цирке, и даже гордился этим, словно подражая в этом солнцу. Всегда следуя своему плану разорения богачей, он возлагал расходы на игры на какого-нибудь вольноотпущенника или богатого сенатора, удостоившегося чести председательствовать. Император, одетый возницей в ливрею «синей» партии, приветствовал председателя ударом бича, который держал в руке, и требовал у него несколько золотых монет, как самый низкий из наемников.

Таковы были склонности Каракаллы; и как неизбежное следствие его пристрастия к непристойному и легкомысленному, он презирал все, что достойно уважения. Письменность и те, кто ею занимался, были предметом его презрения и отвращения [4]. Его отец старался воспитать его всеми упражнениями, формирующими ум и тело. Юный принц превосходно научился ездить верхом, фехтовать, бороться, плавать; но что касается изящных знаний – будь то литература или философия – он не сделал никаких успехов, а то немногое, что насильно вложили в его ум, он впоследствии забыл настолько полностью, что, казалось, никогда даже не слышал этих названий. Не то чтобы ему не хватало природных способностей. Он легко схватывал, выражался хорошими словами. Благородное и прекрасное воспитание, высокое положение, дерзость, никогда не сдерживаемая размышлениями или каким-либо самоограничением, – все это обычно вдохновляло его довольно удачно: труд и учеба не играли здесь никакой роли.

Такой принц не мог любить отправление правосудия, которое добрые и мудрые императоры, и даже те, кто был посредственно дурен, как его отец Север, исполняли с большой старательностью и усердием. Каракалла судил очень редко, а когда делал это, то сопровождал это унизительным пренебрежением к своим советникам. Вот как об этом говорит Дион, который не раз испытывал это на себе:

«Он приказывал предупреждать нас, – говорит этот историк, – что будет судить или держать совет ранним утром. Мы неукоснительно являлись по его приказу в назначенное время, а он заставлял нас ждать до полудня, а иногда и до вечера. Мы ждали снаружи, не имея даже разрешения войти в передние покои. Наконец, он вызывал нас на очень короткие заседания, а в последнее время и вовсе привык часто отпускать нас, даже не дав возможности поприветствовать его. В эти долгие промежутки, которые принц, вызвавший нас, заставлял нас терять для своего удовольствия, он забавлялся пустяками: управлял колесницами, сражался с зверями или как гладиатор, пил, напивался. Мы видели, как мимо нас проносили яства и большие сосуды вина, которые он отправлял солдатам своей гвардии. Он находил удовольствие в том, чтобы оскорблять нас, изнуряя ожиданием».

Насколько Каракалла ненавидел обязанности, достойные императора, настолько же он с любопытством стремился узнавать все, что мог бы спокойно игнорировать. Он требовал докладов обо всех новостях, хотел знать все происходящее вплоть до мельчайших и самых пустяковых деталей. Солдаты были назначены его глазами и ушами: они рыскали повсюду, подслушивая, что каждый говорит и делает. Так они осуществляли тягостный гнет над гражданами, и чтобы ничто не мешало им в этом гнусном служении, император оставил за собой исключительное право их наказывать.

Именно таким людям он доверял. Будучи врагом добропорядочных людей, он мог окружать себя лишь негодяями. Дион упоминает евнуха по имени Семпроний Руф, испанца по происхождению, отравителя и шарлатана по профессии, сосланного за свои преступления Септимием Севером и возвышенного Каракаллой до главы государственных дел.

Феокрит, сын раба, покрытый позором и бесчестием в первые годы своей юности, был учителем танцев у детей Севера. Кажется, он не слишком преуспел даже в этом ремесле, ибо, выступив на сцене в Риме, был освистан и вынужден отправиться в Лугдунум развлекать провинцию. Этот же человек, из раба и танцора, по выбору Каракаллы стал военачальником и префектом претория. Он злоупотреблял своим положением со всей наглостью рабской души. Он был вором, он был жесток. Среди других знатных людей, которых он погубил, Дион называет Флавия Титиана, который, будучи префектом Египта, имел несчастье не угодить Феокриту. Тот в приступе ярости спрыгнул с трибуны с обнаженным мечом в руке.

«Вот, – холодно заметил Титиан, – прыжок танцора».

Эта насмешка вывела Феокрита из себя, и он приказал немедленно зарезать Титиана.

Эпагаф, вольноотпущенник цезарей, пользовался не меньшим влиянием и действовал не менее тиранично, чем Феокрит.

Пандион, некогда слуга цирковых возниц, удостоился управлять колесницей императора в войне против германских варваров. В связи с этим Каракалла не постеснялся назвать его другом и боевым товарищем в письме к сенату. Он признавал, что обязан ему жизнью, так как тот своей ловкостью вытащил его из крайней опасности. Он ставил его выше солдат, которым всегда отдавал предпочтение перед сенаторами.

Я уже говорил, что этот столь ненавистный князь предался еще и самому необузданному разврату. Он отдавался ему с таким излишеством, что, пораженный постыдными болезнями, сделал себя неспособным к тому, чего непрестанно желал, и заменил один вид распутства другим, еще более гнусным. Что удивительно, так это то, что при таком ужасном поведении и в то время, как он во многих случаях сам поощрял общественную распущенность, с другой стороны, он играл роль князя, ревностно заботящегося о чистоте нравов. Он карал смертью за прелюбодеяние. Он осудил четырех весталок, одну из которых, по имени Клавдия Лета, сам пытался обесчестить; она была заживо погребена вместе с двумя своими подругами – Аврелией Северой и Помпонией Руфиной. Четвертая, по имени Ланутия Кресцентия, избежала ужасной казни, предназначенной ей, бросившись сама с крыши на мостовую.

Это было не только рвение к нравам, но и показное религиозное усердие, с которым Каракалла совершал жестокости над, вероятно, невинными весталками: ибо он хотел слыть самым набожным из людей; и правда, его следует похвалить за то, что он запретил называть его именами божеств, которым поклонялся. Но эта мнимая набожность по отношению к своим богам сочеталась в нем со страстью к магии и уважением к магам, и именно этим Аполлоний Тианский заслужил его почитание. Этот князь также увлекался судебной астрологией; он приказывал составлять гороскопы первых граждан государства и судил по этому обманчивому методу, кто из них должен был, по его мнению, любить или ненавидеть его; так что то, что он воображал, читая в звездах, определяло милости и благодеяния, которые он оказывал одним, и суровости, которым подвергал других. В то же время он строго запрещал своим подданным любые суеверные практики; и при его правлении были осуждены люди за ношение на шее амулетов против лихорадки.

Его поведение и речь во всем противоречили друг другу. Он выдавал себя за человека воздержанного, которому достаточно самых простых вещей, а сам любил вино и хорошую еду. Провинции и частные лица были обязаны поставлять к его столу все самое изысканное, что производят земля и море: и все же он не умел этим пользоваться достойно. Он ел то, что ему присылали, не с сенаторами и знатными республики, а с вольноотпущенниками.

Он беспрестанно восхвалял великодушие древнего Фабриция, который предупредил Пирра о предательстве его врача, и сам хвалился тем, что посеял вражду и войну между прежде дружественными вандалами и маркоманами, а также тем, что сумел – несомненно, коварством – завладеть личностью Гаиомара, короля квадов, над которым он устроил судебный процесс и приговорил к смерти вместе с несколькими его офицерами.

Он убил своего брата; и в то время, когда воевал с парфянами, у которых тогда было два короля-брата, не слишком ладивших между собой, он писал сенату, что их империя подвергается великим бедствиям из-за раздоров между братьями, которые ею управляли.

Во главе армий он старался жить, как солдат, разделять с войсками их упражнения и тяготы, довольствоваться самой простой пищей, отказываться от бани, совершать длительные переходы пешком; но во всем этом было много хвастовства. Он тщательно оберегал себя от жары и холода; носил тонкую и легкую тунику, которая выглядела как панцирь, но не имела его неудобств.

Все в нем было лживо: даже его монета была обманчивой и фальшивой. Он давал нам, говорит Дион, посеребренный свинец вместо серебра и позолоченную медь вместо золота, приберегая самое чистое серебро для варваров, у которых покупал мир.

Был один пункт, в котором он не скрывался. Он никогда не таил своей ненависти к сенату и к римскому народу, проявляя в этом еще большую безумность, чем Калигула, который, зная, что заслуживает ненависти сенаторов, по крайней мере старался завоевать расположение толпы. Каракалла же нападал на оба эти сословия, то есть на всю нацию, с жестокими и надменными invectiva, которые публиковал либо в виде эдиктов, либо как речи: всю свою уверенность он возлагал на военных, от руки которых и погиб.

Из всех этих черт следует, что характер Каракаллы представлял собой смесь пороков, которые он проявлял, потому что считал их добродетелями, и видимости добродетелей, которые он напускал на себя, но сквозь которые легко проглядывал порок.

От стольких зол не было лекарства: все недостатки этого князя были неизлечимы, потому что он советовался только с самим собой. Он один претендовал на то, чтобы все знать, все мочь: он даже завидовал тем, в ком замечал какое-то превосходство ума; и вместо того, чтобы советоваться с ними, раздражался на них и стремился их погубить.

И все же именно этот император даровал всем жителям империи право римского гражданства. Политика Рима в этом вопросе сильно менялась. Ромул, его основатель, был очень щедр на право гражданства и давал его почти всем малым народам, которых побеждал. Причина такого поведения весьма проста: он укреплял зарождающееся государство, превращая в граждан своего города всех, кто сначала был его врагом.

Когда республика стала могущественной, и, следовательно, звание римского гражданина начало давать превосходство, почетные и полезные отличия и привилегии, римляне стали очень ревниво относиться к нему и предоставляли его лишь по заслугам. Народы Италии так и не смогли получить его добровольно, и им пришлось вырвать его в кровавой войне, которая поставила Рим на грань гибели.

Первые императоры, Август и Тиберий, придерживались той же сдержанности и следовали максиме поддерживать достоинство римского имени, избегая умножать число тех, кто его носил.

Чрезмерная снисходительность Клавдия начала ослаблять узы этой строгой политики. При этом слабоумном князе деньги решали все. Мессалина и вольноотпущенники продавали право гражданства, как и все прочее, любому, кто готов был его купить. Трансальпийские галлы даже получили, благодаря снисходительности Клавдия, доступ в сенат и к высшим должностям империи. Эта дверь, однажды открытая, уже не закрылась: уступки умножались до бесконечности, особенно после того, как Рим оказался под властью князей, которые не только не принадлежали к его древней знати, но даже не были италийского происхождения. Императоры [5] испанского, галльского, африканского происхождения или крови плохо смотрелись бы, если бы стали строги в отношении распространения права, которым сами пользовались лишь благодаря прежней снисходительности. Тогда не только отдельные лица, но и города и провинции получили для всех своих жителей право римского гражданства. Сенат наполнился провинциалами: в Риме обычным делом стали консулы, рожденные в Афинах, Вифинии, Сирии, Африке и других частях империи. Тем не менее различие между гражданином и подданным, между римлянином и чужеземцем, сохранялось – пока Каракалла не отменил его торжественным указом, как явствует из совместных свидетельств Диона и Ульпиана.

Легко догадаться о тех благовидных предлогах, которые выдвигал император. Было прекрасно объединить под одним именем все народы империи и сделать Рим общей родиной для жителей вселенной. [Примечание: Здесь автор иронизирует над декларируемыми целями Каракаллы, подчеркивая их показной характер.] Его истинный мотив, вполне достойный его, заключался в увеличении доходов казны. Граждане были обязаны платить несколько налогов, от которых были освобождены иностранцы. Таким образом, под видом привилегии и милости, Каракалла возлагал новые тяготы на всех своих подданных.

Вопрос о том, было ли это установление само по себе полезным или вредным для государства, представляет большую проблему, решение которой превосходит мои способности. Рим, предоставляя гражданство всем, кто ему подчинялся, полностью смешивая права победителей и побежденных, давал всем общие и равные основания любить его. Он присваивал себе всю доблесть и все заслуги, рождавшиеся в недрах его обширной империи. Но, с другой стороны, насколько должны были измениться его древние принципы из-за смешения с чуждыми взглядами и национальными предрассудками, которые приносила с собой эта толпа новых граждан? Даже привязанность к общей родине, уравновешенная и разделенная у них любовью к родной земле, неизбежно должна была ослабеть. И мы действительно видим, что Рим стал безразличен даже своим императорам. Диоклетиан за более чем двадцатилетнее правление почти никогда его не видел и обычно проживал в Никомедии, а Константин построил новый имперский город, чтобы основать там свою резиденцию.

Таким образом, все свободные лица получили по указу Каракаллы право гражданства, и в империи не осталось никого, кроме римлян. Казалось бы, вследствие этого должны были исчезнуть различия между свободными и муниципиальными городами, колониями, латинским и италийским правом. Однако их следы встречаются и в более поздние времена. Дело в том, что, по закону природы, старое никогда не уступает место новому сразу; и если оно не уничтожено насилием, оно всегда борется некоторое время, чтобы сохраниться хотя бы отчасти. Обсуждение этих деталей не входит в мою задачу: можно обратиться к диссертации Эзекииля Спанхейма о рассматриваемом здесь эдикте (том XI собрания «Римских древностей» Гревия).

Мне осталось рассказать только о военных походах Каракаллы, где на каждом шагу мы встретим доказательства того же самого заблуждения и расстройства ума, которые мы наблюдали до сих пор.

Первым проявлением его безумия в этом роде была его страсть к Александру. С детства он занимался и говорил только о подвигах этого знаменитого завоевателя; он стремился взять его за образец на всю жизнь и копировал то, что было легко имитировать – одежду и вооружение. Если находили какую-нибудь вазу или оружие, которое, как говорили, принадлежало Александру, он присваивал его себе как доказательство сходства. Среди статуй, которые он воздвиг этому князю во всех городах, а в Риме в частности – на Капитолии и во всех храмах, было несколько, на которых лицо было разделено пополам: одна половина изображала Александра, другая – Каракаллу. Он называл его «Августом Востока» и однажды написал сенату, что душа Александра перешла в тело Августа, чтобы благодаря долгой жизни этого императора возместить краткость своего пребывания в первоначальной форме. Не знаю, почему он не присвоил себе честь, которую воздал Августу, который, конечно, не претендовал на то, чтобы быть Александром.

Привязанность Каракаллы к Александру побудила его создать македонскую фалангу. Он сформировал корпус из шестнадцати тысяч человек, все – уроженцы Македонии, обученные и вооруженные по образцу древних македонян и командовали ими офицеры, носившие имена тех, кто служил под началом Александра. Он повсюду возил с собой множество слонов, чтобы изображать завоевателей Индии – Александра и Вакха.

Все, что касалось Александра, глубоко трогало Каракаллу. Его рвение к памяти этого царя дошло до того, что он возненавидел перипатетиков, потому что их учитель Аристотель считался некоторыми соучастником отравления и смерти этого князя. Это была чистая клевета, и само отравление, по крайней мере, весьма сомнительно; но Каракалла судил иначе и в результате хотел сжечь книги Аристотеля; и он сделал его учеников, спустя столько веков, ответственными за мнимые преступления их учителя. Он лишил их пенсий и других преимуществ, которыми они пользовались в Мусейоне Александрии.

Напротив, он особенно любил и покровительствовал македонянам. Однажды, заметив трибуна, который ловко и легко садился на коня, он сильно похвалил его и спросил, из какой он страны. «Из Македонии», – ответил офицер. «Как вас зовут?» – «Антигон». – «А вашего отца?» – «Его звали Филипп». – «У меня есть все, что я хотел», – сказал император. Он повысил македонского офицера, основываясь только на этом рекомендации, в воинских званиях, и вскоре после этого ввел его в сенат, дав ему ранг среди бывших преторов.

В другом случае перед ним предстал человек, виновный в нескольких преступлениях, но носивший имя Александр. Обвинитель в своей речи не щадил оскорбительных эпитетов и часто повторял: «негодяй Александр», «Александр, враг богов». Каракалла почувствовал себя оскорбленным, как если бы оскорбляли его самого, и, прервав адвоката, сказал ему: «Если Александр не защитит вас, вы погибли».

Страстно любя Александра, Каракалла не мог не хотеть быть воином; но не всем дано достичь высоты талантов этой героической души. Каракалла был солдатом, а не генералом: он любил военные упражнения. Он смешивался с последними из своих солдат в одежде, вооружении, трудах и простоте пищи. По словам Геродиана, он часто сам молол необходимое ему количество зерна, месил муку, пек тесто и ел хлеб, который был плодом его труда. Иногда он носил на плечах знамена легионов, которые у римлян были очень тяжелыми. Во всем этом, как я заметил у Диона, было больше показухи, чем правды, и Каракалла владел искусством ослеплять глаза видимостью, избегая реальной усталости. Но даже если бы этот князь действовал добросовестно, эти второстепенные занятия очень далеки от превосходства взглядов, внимания и знаний, необходимых для ведения войны; и об этом Каракалла даже не имел понятия. Он воображал себя Александром, потому что работал в траншее, точно так же, как он льстил себя мыслью, что перенес в себя и свою армию доблесть древних лакедемонян, потому что набрал одну или две когорты в области Спарты. И успехи соответствовали таким хорошо продуманным мерам: во всех войнах, которые он предпринимал, мы найдем почти исключительно позорные события, которые его тщеславие тщетно пыталось выдать за победы.

Он начал свои походы с посещения, то есть разорения Галлии. Г-н де Тильмон относит это путешествие к третьему году его правления. Беспокойство и легкомыслие этого принца, а еще более угрызения совести за свои преступления, и особенно за убийство брата, не позволяли ему оставаться в покое в Риме. Он прибыл в Нарбоннскую Галлию и по прибытии приказал казнить проконсула. Он совершал всевозможные насилия как против магистратов и должностных лиц, так и против народов Галлии; и, несмотря на некоторые тщетные притворные проявления милосердия, ложность которых легко было распознать, он показал себя таким, каким был – жестоким тираном, и вызвал всеобщую ненависть.

Можно предположить, что он вернулся в Рим либо в конце этого года, либо в начале следующего и привез с собой каракаллы – галльскую одежду, о которой я уже говорил в другом месте.

Вскоре он снова отправился в поход, чтобы вести войну в Германии за Рейном. Там он столкнулся с кеннами [6], малоизвестным народом, и с алеманнами, которые здесь впервые упоминаются в истории. Это имя, ныне столь знаменитое, заменившее название «германцы» и под которым мы объединяем все народы, составляющие то, что мы называем Германской империей, вначале было весьма невзрачным. Даже происхождение народа, который его носил, не отличается благородством, если верно, как обычно считают ученые, что он возник из сборища галльских авантюристов, которые, испытывая во всем нужду на родине и будучи смелыми скорее по необходимости, чем по характеру, поселились чуть более чем за сто лет до описываемых событий между Майном, Рейном и Дунаем, на землях, которые они нашли пустующими, и где сначала жили как подданные римлян. Говорят, что имя, которое они приняли, соответствовало их положению, и что Alemanni означает «всякие собранные вместе люди».

Каракалла начал придавать им известность, напав на них. Он вступил на их земли как друг и союзник и построил в разных местах укрепления и замки, которым дал имена, производные от своего собственного. Эти тогда еще варварские народы не почувствовали последствий такого нововведения: многие даже не обратили на это внимания, другие же решили, что это просто забава римского императора. Их равнодушие внушило Каракалле презрение к ним. Он решил, что может безнаказанно прославиться против них актом вероломства. Он собрал всю их молодежь, якобы желая нанять ее на службу, и приказал перебить ее войсками, которые заранее окружили их. Такова была славная победа, за которую он принял титул Аламанникус. Он даже не постеснялся сам разгласить позор этого деяния, открыто заявив, что одержал победу хитростью над народами, которых невозможно было победить силой.

С кеннами ему пришлось не так легко. В одном из столкновений с ними они сражались с такой яростью, что, будучи ранены стрелами осроенов, которых Каракалла имел в своем войске, вырывали железные наконечники зубами из ран, чтобы освободить руки и продолжать битву. Кажется, перевес был на их стороне, но золото сделало их сговорчивыми. Император предложил им огромные суммы, и за эту цену они продали ему титул победителя, позволив перейти Рейн и безопасно отступить в провинцию, которую римляне называли Германией.

У нас нет последовательного и подробного рассказа об этих событиях, а лишь отрывочные сведения или фрагменты: поэтому приходится восполнять молчание древних памятников догадками. Например, следует предположить, что Каракалла все же одержал верх в некоторых стычках, раз он увел в плен множество женщин кеннов [7] и алеманнов. Известно, что у германских народов женщины сопровождали своих мужей на войну. Эти пленницы проявили столь же свирепое мужество, как и мужчины их народа. Когда император предоставил им выбор – быть убитыми или проданными в рабство, они предпочли смерть. Тем не менее их продали как рабынь, и почти все сами лишили себя жизни, которой их лишили: некоторые убили вместе с собой и своих детей.

Единственным плодом своего германского похода Каракалла снискал презрение варваров, которые прекрасно разглядели сквозь его хвастливые речи трусость и коварство, составлявшие суть его характера. Это презрение к римскому императору проникло даже на север, до устья Эльбы. Народы этих земель, жаждущие денег и видя, что пример кеннов открывает им легкий путь к их получению, прислали ему угрозы войной. Он ответил их послам надменно, но выплатил им огромные суммы; и варвары охотно простили ему высокомерный тон за реальное золото, которым он их обогатил.

Хотя германцы презирали его и играли им, Каракалла проникся к ним симпатией. Он не удовлетворился тем, что привязал их к себе союзным договором; он выбрал среди них самых красивых и храбрых мужчин, чтобы доверить им охрану своей особы, возобновив обычай, введенный еще при Августе, но, по-видимому, прерванный. Он даже перенял их одежду и, пренебрегая всякими приличиями, часто снимал военную кирасу, которую носили императоры, и появлялся на публике в германском плаще. Он также носил светлые парики, подражая цвету и укладке волос германцев.

С берегов Рейна Каракалла перебрался к нижнему Дунаю, где встретил дотоле почти неизвестный народ – готов. Это первое упоминание в римской истории об этом варварском народе, которому впоследствии суждено было сыграть большую роль в падении Римской империи на Западе. В то время римляне так мало знали о готах, что называли их гетами – по имени народа, который некогда занимал земли, где поселились эти новые обитатели. Считается, что изначально они вышли из Готии (название которой сохранилось до наших дней в Швеции); что в ходе первой миграции они переселились в Германию, недалеко от Вислы, на побережье Балтийского моря, где были известны под именем готтонов или гуттонов; что оттуда, продвигаясь все дальше на юг, они захватили часть Дакии к северу от Дуная, где Каракалла и встретил их. Он первым испытал против них римское оружие в нескольких мелких стычках, в которых, как говорят, одержал верх, но которые не остановили стремительного роста могущества этого народа, произошедшего в довольно короткое время.

В той же стране Каракалла заключил союз с даками, независимыми от римского владычества, и получил от них заложников в обеспечение условий, на которых они договорились.

С берегов Дуная он отправился во Фракию, где не задержался надолго и не совершил ничего примечательного. Замечу лишь, что близость Македонии пробудила и усилила в нем манию представлять себя новым Александром.

Затем он переправился через Геллеспонт, не без опасности, попав в бурю. По прибытии в Илион он осмотрел остатки этого знаменитого города; и, не заботясь о предполагаемом родстве римлян с троянцами, будучи полон воинственных идей, он особо почтил Ахилла – величайшего врага Трои. Он воздвиг ему бронзовую статую, возлил возлияния и возложил венки из цветов на его гробницу, устроил в его честь турниры и состязания со всем своим войском и по этому случаю выдал солдатам значительное вознаграждение, как за великий военный подвиг.

Чтобы походить на Ахилла, он захотел обрести своего Патрокла, над которым мог бы устроить погребальный обряд на месте [смерти]. Смерть Феста, самого дорогого из его вольноотпущенников, представила ему такой случай; или, что не менее вероятно для такого чудовища, как он, он сам создал эту возможность ценой жизни своего вольноотпущенника, приказав его отравить. Он не пожалел ничего, чтобы сделать похороны пышными. Он воздвиг погребальный костер, на который положили тело и окропили кровью всевозможных животных. Он возносил молитвы с возлияниями, призывая ветры – не знаю, к чему, ведь у него не было никакого плавания [впереди]. Чтобы в обряде не упустить ничего, он пожелал принести мертвецу прядь своих собственных волос; а так как их у него было очень мало, он вызвал смех у зрителей, водя рукой по плохо покрытой голове в поисках трех-четырех волосков, которые он срезал и бросил в пламя.

Из Илиона он отправился в Пергам, чтобы попытаться найти в храме Эскулапа здоровье для духа и тела; ибо он был болен и тем, и другим. В теле его мучили различные недуги – одни известные всем и явные, другие скрытые; дух же его терзали пугающие видения. Часто ему казалось, что за ним гонятся отец и брат с обнаженными мечами в руках. Его преступления стали его мукой и, как видно, больше способствовали помрачению его рассудка, чем колдовство германцев, хваставшихся, что наслали на него сильные чары. Поэтому он искал облегчения своих страданий у Эскулапа, который, как говорили, во сне указывал лекарства, необходимые больным для исцеления. Каракалле снились угодные ему сны, но он не выздоровел. Позже он обратился к оракулу Аполлона Гринейского, к египетскому богу Серапису – и все было напрасно. Дион ничуть не удивлен этому; он считает, что боги меньше внимали его жертвам и приношениям, чем гневались на его преступные и нечестивые желания и поступки, которые делали его недостойным их милости.

Каракалла провел зиму в Никомедии; готовясь к войне против парфян и армян, он приказал построить в этом городе две большие машины, которые намеревался использовать в этой кампании и которые пришлось разбирать для погрузки на корабли, доставившие их в Сирию.

Он все еще был в Никомедии 4 апреля, в день своего рождения, который отметил зрелищем, весьма неподобающим, как замечает Дион, для радостного торжества. Он устроил бой гладиаторов, добавив к этому и без того жестокому развлечению новую степень жестокости; ибо когда один гладиатор, видя себя побежденным, попросил у него пощады, он ответил: «Обратись к своему противнику; мне не позволено спасти тебя». Победитель, который, возможно, пощадил бы поверженного врага, оказался милосерднее императора и убил несчастного.

Затем он отправился на войну с парфянами и прибыл в Антиохию. Его истинным мотивом в этой войне была лишь тщеславная слава получить имя «Парфянский» и хвастаться покорением Востока. Для начала войны ему нужен был предлог, ведь парфяне и не думали нападать на него. Он жаловался, что парфянский царь дает убежище на своих землях двум важным перебежчикам, которых следовало выдать, – Тиридату и Антиоху. Мы мало знаем о Тиридате и совершенно не ведаем его истории: лишь то, что он был сыном Вологеза, царя Армении, и что именно он был восстановлен Макрином на престоле своего отца. Антиох же был авантюристом, киликийцем по происхождению, сначала изображавшим философа-киника, но даже в этом качестве сумевшим послужить императорам, которых сопровождал в армии. В краях, где холод сковывал солдат и повергал их в уныние, закаленный киник бросался в снег, валялся в нем и своим примером воодушевлял войска. Он был щедро вознагражден за свои услуги Севером и самим Каракаллой. Разбогатев, он бросил суму и посох Диогена; новая судьба вскружила ему голову, и, видимо, он задумал честолюбивый план, для исполнения которого вступил в союз с Тиридатом. Успех не оправдал их ожиданий, и они отправились искать спасения в Парфянской империи.

Итак, Каракалла высокомерно требовал выдачи этих перебежчиков, угрожая войной в случае отказа. Он выбрал удачный момент. Вологеза, царь парфян, только что умер, и его два сына оспаривали корону: это время было благоприятным для нападения на империю, ослабленную междоусобицей. Действительно, Артабан, который тогда же или вскоре после одержал победу над братом, испугался угроз римского императора: он выдал ему Тиридата и Антиоха и получил за это мир.

Абгар, царь Эдессы, был союзником римлян, поскольку, как я уже отмечал, его подданные-осроены сражались в армии Каракаллы против германцев; но для этого вероломного императора не было ничего святого. Он пригласил Абгара прибыть к нему в Антиохию, и когда тот оказался в его власти, приказал заковать его в цепи. Так он подчинил Осроену, лишенную царя, и есть основания полагать, что она тогда стала римской провинцией. Впрочем, здесь остаются некоторые затруднения, касательно которых можно обратиться к г-ну де Тиллемону [8].

Каракалла поступил с царем Армении так же, как с царем Эдессы. Мы видели, что при Севере в Армении правил некий Вологеза, сын Санатрука: возможно, это был тот же самый, который, поссорившись с сыновьями, был вызван Каракаллой под предлогом примирения, в котором римский император хотел выступить посредником и судьей. Царь Армении явился с детьми к императору без всякого подозрения, и все они были схвачены. Но Армения была сильнее Осроены, и склонить ее под ярмо оказалось не так просто: армяне взялись за оружие, чтобы отомстить за своего царя и защитить свою свободу; а жалкий Феокрит, о котором я говорил, посланный против них во главе армии, был разбит и отброшен с огромными потерями. Таким образом, Каракалла не извлек из своего вероломства ничего, кроме заслуженного позора и всеобщего недоверия, которое он вызвал; но подобные последствия мало трогали такую душу, как его.

Напротив, он гордился своими успехами и превозносил тяготы, перенесенные им в стольких войнах, которые он, впрочем, завершил, не покидая Антиохии и предаваясь всем удовольствиям этого сладострастного города. Он даже использовал это как повод для нападок на сенат, которому писал, подобно Калигуле, письма, полные упреков за то, что сенаторы вели мягкую и удобную жизнь и даже исполняли свои спокойные обязанности небрежно, в то время как их император в далеком походе преодолевал труды и опасности.

Для Каракаллы было недостаточно проявлять коварство по отношению к иностранным царям и принцам, если он не направлял свой отвратительный талант против собственных подданных; и глубокое почтение, которое он выказывал к памяти Александра, не смогло защитить от последствий его низкой и жестокой мести город Александрию, основанный этим завоевателем. Правда, александрийцы, народ ветреный и насмешливый, навлекли на себя его гнев злыми шутками. Они любили, как говорит Геродиан, потешаться за счет своих правителей; и часто рисковали, отпуская в их адрес якобы остроумные шутки, которые им самим казались изящными, но которые оставляли глубокую рану в сердцах оскорбленных: а известно, что в этом отношении ничто не ранит так сильно, как правда. Так, намекая на ненависть Этеокла и Полиника, пример которой возродился в Каракалле и Гете, они присвоили Юлии, матери последних, имя Иокасты. Они высмеивали тщеславие Каракаллы, который, будучи малорослым и дурно сложенным, и не имея никаких военных заслуг, сравнивал себя, с одной стороны, с Ахиллом, самым красивым и храбрым из греков; а с другой – с Александром, величайшим из героев. Каракалла дал им повод раскаяться в этой вольности и решил заставить их искупить ее кровью. Он начал с того, что обманул их.

Он объявил, что намерен посетить самый прекрасный памятник, сохранившийся от славы Александра, и лично воздать почести богу Серапису. Александрийцы, никоим образом не думая о поводах, которые они дали ему для ненависти, польстились честью, которую император хотел оказать их городу, и приготовились встретить его с радостью и великолепием. Когда он прибыл, бесчисленная толпа вышла ему навстречу: музыка, благовония, иллюминации, цветы и венки – всё было расточено в изобилии.

Каракалла позаботился поддержать их заблуждение. Он сначала направился в храм Сераписа, где принес гекатомбы и сжег на алтаре огромное количество ладана. Оттуда он перешел к гробнице Александра и, сняв с себя императорскую одежду пурпурного цвета, пояс, украшенный драгоценными камнями, и драгоценные кольца, которые носил на пальцах, возложил все эти украшения на гроб героя.

Все эти благовидные поступки скрывали мрачный замысел истребить жителей Александрии. В том, как он это осуществил, есть некоторые расхождения между Дионом и Геродианом, которые, однако, можно согласовать. Достаточно дополнить одного другим. Согласно Геродиану, Каракалла притворился, что хочет сформировать александрийскую фалангу, как уже сделал с македонской; и под этим предлогом собрал на равнине за стенами всю молодежь города, после чего его солдаты окружили и перебили их. Дион, который не упоминает об этой казни, рассказывает, что Каракалла сначала велел зарезать знатнейших граждан, которые явились к нему с самыми священными религиозными символами и которых он милостиво принял и допустил к своему столу; затем его армия рассыпалась по всему городу, куда стеклось бесчисленное множество иностранцев, и беспощадно убивала всех, кто находился в домах; ибо все получили приказ не выходить на улицу, а улицы и площади были заняты войсками. Резня была столь ужасна, и пролилось столько крови, что Каракалла, как бы ни был он чужд чувствам стыда и жалости, не осмелился сообщить сенату число погибших. Он написал, что неважно знать имена и количество тех, кто потерял жизнь, потому что все они заслуживали одинаковой участи. Тела были сброшены в глубокие рвы, чтобы их нельзя было сосчитать и таким образом точно оценить масштабы катастрофы. Даже некоторые из тех, кто прибыл с императором, погибли в этой ужасной бойне, которая длилась несколько дней и ночей и где хаос достиг крайней степени из-за спешки, ярости, темноты и сопротивления самых отважных александрийцев. Автор этой кровавой резни созерцал ее, как приятное зрелище, с высоты храма Сераписа, откуда время от времени посылал приказы, подстегивающие жестокость убийц. Он достойно завершил трагедию, посвятив в храме бога кинжал, которым убил своего брата.

Легко догадаться, что разграбление Александрии сопровождало резню ее жителей. Ничто не было пощажено – ни светское, ни священное, ни дома, ни храмы. Каракалла, не довольствуясь этими злодеяниями, окончательно добил несчастные остатки этого прежде столь богатого и многолюдного города новыми жестокостями. Он изгнал иностранцев, кроме торговцев; лишил александрийцев игр и зрелищ; упразднил сообщества ученых, которые содержались и получали жалование в Музее. Он разделил разные кварталы города стенами и башнями, чтобы прервать сообщение между ними.

Впрочем, это опустошение оказалось лишь временным бедствием. Каракалла вскоре умер, и Александрия восстановилась собственными силами, вновь став вторым городом империи.

Примечательно, что этот жестокий враг александрийцев был первым из императоров, кто допустил их в римский сенат. До Севера у них даже не было своего сената в городе, а его сын разрешил им входить в сенат столицы. В другом месте я упоминал о Коране, первом из египтян, ставшем римским сенатором и консулом.

Каракалла прибыл в Александрию лишь для того, чтобы учинить там свою ужасную и коварную месть [примечание: имеется в виду резня, устроенная Каракаллой в Александрии в 215 г.], и не забывал о восточных завоеваниях и войне с парфянами, с которыми только что заключил мир. Чтобы найти повод для разрыва, он задумал потребовать у Артабана [примечание: Артабан IV – царь Парфии из династии Аршакидов] руки его дочери, рассчитывая на одно из двух: либо его предложение будет принято, и он приобретет права на империю Аршакидов; либо ему откажут, что станет оскорблением, за которое можно будет потребовать удовлетворения силой оружия. Этот брачный проект противоречил как римским, так и парфянским обычаям. Тем не менее, если верить Геродиану [примечание: греческий историк III в.], Артабан после некоторых колебаний дал свое согласие. Я без колебаний присоединяюсь к мнению г-на де Тилемона [примечание: французский историк XVII в.], предпочитающего свидетельство Диона [примечание: Кассий Дион, римский историк], который утверждает, что парфянский царь, разгадав честолюбивые и несправедливые замыслы Каракаллы, стойко отказался от союза, последствия которого казались ему крайне пагубными. Однако он проявил недостаточную осторожность и был застигнут врасплох Каракаллой, который, вернувшись в Антиохию и завершив все приготовления, внезапно оказался в состоянии вторгнуться во владения парфян.

Артабан не успел собрать войска, и римский император не встретил никакого сопротивления. Он опустошал сельские области, захватывал города, в том числе Арбелу [примечание: древний город на территории современного Ирака], прошел через Мидию, приблизился к царской столице и, как подлый враг, обрушил свою месть даже на мертвых. Он вскрыл гробницы Аршакидов и развеял их прах по ветру.

Пока он хозяйничал на равнинах, парфяне, отступив за Тигр в горные районы, собирали силы и рассчитывали взять реванш в следующем году. Они не боялись ни императора, ни римских солдат: императора – потому что считали его хвастуном, лишенным подлинной отваги; солдат – потому что знали, что те изнежены роскошью и развращены безнаказанностью, которая делала их более опасными для союзников, чем для врагов.

Каракалла вернулся в Месопотамию, преисполненный ложной славы и выдавая себя за победителя парфян, которых даже не видел. В таком тоне он писал сенату и римскому народу, утверждая, что покорил весь Восток и заставил все земли за Евфратом признать его законы. Он был настолько лишен здравого смысла, что среди этих мнимых подвигов упомянул в письме ничтожный и жалкий эпизод: он хвастался, будто спустившийся с горы лев сражался на его стороне. Сенат прекрасно понимал, чего стоили завоевания их императора, ибо деяния правителей невозможно скрыть. Но страх позволял открывать рот лишь для лести, и Каракалле были назначены триумфальные почести и титул «Парфянский» [примечание: Parthicus – почетное прозвище, присваивавшееся за победы над парфянами].

Между тем, узнав о приготовлениях Артабана, Каракалла стал готовиться к продолжению войны. Но его опередила насильственная смерть – достойный плод его преступлений и тирании. Виновником его гибели стал Макрин, один из префектов претория [примечание: командующий преторианской гвардией], который навлек на себя его ненависть колкими и оскорбительными речами и, опасаясь неминуемой опасности, предпочел убить, чем погибнуть самому.

Марк Опеллий Макрин, которого мы будем называть просто Макрин, родился в Кесарии Мавританской [примечание: современный Алжир] в семье весьма низкого происхождения, так что после его возвышения его сравнивали с ослом, которого фортуна завела во дворец. По-видимому, он был мавром по происхождению, и доказательством этому служила проколотая ухо – обычай этого народа. Путь, который он избрал, чтобы вырваться из ничтожества, уготованного ему рождением, было изучение законов. Он не стал выдающимся юристом, но приобрел репутацию справедливого и честного человека, что ценилось выше учености. Ему приписывают несколько стихов, которые не приносят ему чести как поэту. Пройдя через различные незначительные должности, он занялся адвокатурой и, защищая друга Плавтиана при Севере [примечание: Септимий Север, римский император (193—211)], был замечен и обласкан этим министром, который сделал его управляющим. Падение Плавтиана, казалось, разрушило зарождающиеся надежды Макрина и едва не погубило его. Лишь заступничество Фабия Цилона спасло ему жизнь, но не избавило от изгнания. Макрин был отправлен в Африку и, находясь в немилости, избежал нищеты, совмещая профессии ритора, адвоката и юрисконсульта. Однако со временем он добился возвращения, и Север назначил его ответственным за императорскую почту на Фламиниевой дороге. Каракалла даровал ему золотое кольцо и звание римского всадника; он последовательно стал управляющим частью императорских владений, адвокатом фиска [примечание: казначейства] и, наконец, достиг должности префекта претория – самой влиятельной и престижной в империи. Без сомнения, его низкое происхождение сыграло ему на руку при таком императоре, как Каракалла, который, будучи подозрительным и завистливым, опасался сочетания власти и знатного происхождения. Дион свидетельствует, что, исполняя важные обязанности префекта претория (в то время эта должность совмещала гражданскую и военную власть), Макрин вел себя как человек чести и проявлял рвение в отправлении правосудия – по крайней мере, в тех делах, которые решал самостоятельно.

Его должность обязывала сопровождать императора в походах, и поскольку он больше держал в руках перо, чем меч, он постоянно становился мишенью для насмешек Каракаллы, который называл его трусом и слабаком и гораздо больше ценил своего коллегу по имени Адвент – человека необразованного и грубого, сохранившего в высоком звании повадки простого солдата. Макрин, напротив, любил хорошую кухню, носил дорогие одежды, чем неизбежно вызывал недовольство императора, который демонстративно довольствовался самой простой едой и одеждой. Каракалла ненавидел и презирал Макрина, часто угрожал ему смертью и старался ослабить его, удаляя его приближенных под предлогом более почетных назначений. Макрин понял, что ему грозит неминуемая гибель, если он сам не станет императором, и последний инцидент, поставивший его в крайне опасное положение, заставил его действовать без промедления.

Каракалла, вечно встревоженный, вечно опасающийся заговоров, не ограничивался для их раскрытия и предотвращения средствами человеческой предусмотрительности. Он прибегал ко всем видам гаданий: авгуриям, осмотру внутренностей жертвенных животных, колдовству и заклинаниям; и призывал к себе всех, кто практиковал эти лживые искусства – астрологов, прорицателей, магов. Однако и им он не слишком доверял – и в этом был менее всего неправ. Он подозревал, что их ответы, когда он консультировался с ними лично, могли быть продиктованы лестью; поэтому он поручил Флавию Матерниану, оставленному им в Риме во главе управления и пользовавшемуся его большим доверием, тайно проводить такие consultations и присылать ему результаты. Матерниан исполнил поручение; и либо из-за ненависти к Макрину и желания его погубить, либо потому, что префект претория недостаточно скрывал свои замыслы, – факт в том, что Матерниан написал императору, будто Макрин стремится к власти и что от него следует избавиться кратчайшим путем.

Это донесение, адресованное Каракалле, попало в руки Макрина. Дион и Геродиан по-разному описывают, как произошла эта роковая ошибка. Согласно Диону, во время пребывания Каракаллы в армии существовал приказ доставлять все пакеты, предназначенные императору, его матери Юлии, оставшейся в Антиохии. Она вскрывала их, сортировала и отправляла сыну только те, что имели значение. Эта процедура неизбежно вызывала задержку; тогда как Макрин, напротив, был напрямую предупрежден другом из Рима о содержании письма Матерниана. Геродиан же приписывает самому Каракалле событие, которое раскрыло Макрину истину. Он пишет, что император, предаваясь своим непристойным развлечениям, собирался управлять колесницей и уже облачился в одежду возничего, когда курьер подал ему пакет с письмом Матерниана. Каракалла не захотел прерывать удовольствий и, по своему обыкновению, передал пакет Макрину, поручив ему доложить о содержании. Так роковое письмо стало известно тому, против кого оно было направлено; и Макрин тем более не колебался в выборе дальнейших действий, что незадолго до этого некий египетский прорицатель прямо предсказал Каракалле, что жизнь его будет коротка, а преемником станет Макрин. Префект претория сумел добиться казни египтянина как обманщика – его бросили львам; но он не сомневался, что подозрение засело в сердце императора, и понимал, что это первое впечатление, подкрепленное сообщением Матерниана, предвещает ему неминуемую гибель. Единственным выходом было опередить Каракаллу, и он решился на это.

Среди офицеров гвардии был центурион [9] по имени Марциал, давно преданный Макрину и недовольный императором, который незадолго до этого казнил его брата по бездоказательному обвинению. Макрин обратился к нему, напомнил о своих благодеяниях, пообещал еще большие, подстрекая отомстить за смерть брата, и убедил его убить Каракаллу при первом удобном случае. Марциал вовлек в заговор нескольких товарищей, и вот как это было исполнено.

8 апреля император, находившийся в Эдессе, где провел зиму, отправился в Карры, чтобы совершить жертвоприношение в храме Луны [10]. Поскольку расстояние было значительным, он не захотел утомлять армию, взяв ее с собой, и ограничился конной охраной. По дороге ему понадобилось отлучиться по естественной нужде, и он сошел с коня. В этот момент, когда он остался почти один, Марциал нанес ему удар кинжалом – столь точный и сильный, что Каракалла упал замертво. Убийца попытался бежать, но был опознан по окровавленному кинжалу, который неосмотрительно оставил в руке; его настигли скифы и германцы из императорской стражи. Несколько римских офицеров, вероятно, участников заговора, приблизились будто бы для помощи, но вместо этого убили его – несомненно, чтобы скрыть следы соучастия.

Так погиб Каракалла в расцвете лет, прожив лишь двадцать девять лет, из которых шесть лет, два месяца и два дня провел у власти.

История дает нам множество примеров изменчивости человеческих дел и тщетности величия. Но не знаю, есть ли пример более поразительный, чем судьба Севера и его дома. Что может быть ярче участи этого государя, который, родившись в скромном состоянии, достиг верховной власти, одолел двух грозных соперников, распространил страх перед своим именем и оружием до краев вселенной и после двадцатилетнего правления оставил трон двум сыновьям, готовым наследовать ему!

Могла ли честолюбивая страсть, разжигая желания, предложить себе участь более блистательную? Однако, не говоря уже о тревогах, усталостях и опасностях, неотделимых от власти, добытой острием меча, сколь отравленной была вся эта процветающая судьба для Севера из-за яростной вражды его двух сыновей, к которой все его старания не смогли ни принести исцеления, ни смягчить её? После его смерти лучший – или менее дурной – из двух юных принцев был убит своим братом на руках их общей матери. Другой, покрытый преступлениями, ненавидимый небом и землей, после весьма краткого правления погиб от домашней засады. И вот к чему пришло это столь блистательное и, казалось, столь прочно утвержденное благополучие Севера.

Удел императрицы Юлии не противоречил судьбе её супруга и детей: разделяя их величие, она разделила и их несчастье. Мы видели, что при правлении Севера, преследуемая и став подозрительной, она была вынуждена, чтобы обеспечить себе хоть какое-то спокойствие, заниматься исключительно изучением литературы и философии. Первым плодом возвышения её сыновей на трон стало жестокое убийство того из двоих, кого она любила больше всего, – кровью которого она была обагрена и чью потерю она даже не осмелилась оплакать. При своем сыне-отцеубийце она пользовалась некоторым уважением, и это было утешением для честолюбивой женщины. Обремененная важной частью управления, она видела, как вельможи оказывали ей почтение; Каракалла ставил имя своей матери рядом со своим во главе писем, которые он адресовал сенату и народу. Тем не менее, её огорчало, что этот сын не слушал её спасительных увещеваний, которые она время от времени ему делала, чтобы удержать его от гибели, – и его злосчастная смерть погрузила её в горчайшую скорбь. Она ненавидела его при жизни, но оплакивала мёртвым, потому что, лишившись этой опоры, боялась вновь впасть в частное состояние. Она предалась самым бурным порывам, била себя в грудь, изрыгала проклятия против Макрина. Но когда она увидела, что новый император оставляет за ней прерогативы и ранг императрицы, не лишает её ни дома, ни стражи, даже пишет ей почтительно, – она утешилась, вновь обрела мужество, почувствовала, как в ней возрождается честолюбие, и, считая себя не ниже Семирамиды и Нитокрис, которые в стране, не столь далёкой от той, где она родилась, некогда царствовали со славой, она возымела подобные надежды и, чтобы их осуществить, затеяла интриги с войсками. Макрин был предупреждён и приказал ей покинуть Антиохию, а по некоторым сведениям – даже лишить себя жизни. Достоверно то, что её смерть последовала вскоре и была вовсе не естественной, и что Юлия, жена и мать императоров, – то ли повинуясь приказу Макрина, то ли измученная болями от рака, который она давно носила в груди и который обострился от ударов, наносимых ею самой себе, – позволила себе умереть от голода. Так она довершила бедствие дома Севера и всего, что ему принадлежало.

Каракалла сделался столь ненавистен, что ему приписывали даже преступления сверх тех, в которых он был действительно виновен. К числу таких я отношу мнимый инцест с матерью, в котором его обвиняет Спартиан. Правда, этот писатель полагает, что Юлия была лишь мачехой Каракаллы, который, по его мнению, родился от первой жены Севера. Но в этом пункте его опровергают свидетельства всех историков, да и само обвинение столь чудовищно, что потребовалась бы иная авторитетная поддержка, кроме его, чтобы придать ему правдоподобие.

Не знаю, не следует ли так же судить и о том, что Дион рассказывает нам насчёт тайных бесед, которые Каракалла часто вёл с послами варварских народов – скифов и германцев. Мне нетрудно поверить, что он набирал среди этих народов стражу, которой даже доверял больше, чем римским солдатам, но можно ли допустить, что, беседуя с послами варварских племён, он уговаривал их, в случае его гибели, вторгнуться в Италию и поощрял их свирепость надеждой, уверяя, что завоевание Рима весьма легко? Для этих бесед ему нужны были переводчики – и он убивал их по окончании аудиенции. Стало быть, Дион утверждает, что впоследствии узнал об этом гнусном факте от самих варваров, что весьма походит на слух, пущенный легкомысленно и подхваченный всеобщей ненавистью.

Макрин распустил ещё один слух, о котором я уже упоминал и который столь же неправдоподобен. Он хотел заставить поверить, что после смерти Каракаллы в его казне нашли запасы ядов стоимостью в семь миллионов пятьсот тысяч драхм (три миллиона семьсот пятьдесят тысяч ливров). В это очень трудно поверить на слово врага, и тут можно заподозрить не что иное, как чудовищное преувеличение.

Тем более позволительно сомневаться в этих фактах, что я нахожу у Диона и Спартиана другой, того же рода, выдвинутый вопреки очевидности. Дион говорит, что знаки благосклонности и предпочтения, оказываемые Каракаллой скифам и германцам, служившим в его войсках, отвратили от него сердца римских солдат. Спартиан же утверждает, что этот принц был ненавидим всеми войсками, кроме преторианцев. Однако дальнейшее покажет нам, как дорога была его память воинам. Он слишком хорошо заслужил их любовь.

Он был ненавидим и проклинаем всеми остальными людьми, и после его смерти, вместо того чтобы продолжать называть его Антонином – почтенным именем, которое он опозорил, – его обозначали прежним именем Бассиана, или прозвищем Каракалла, или даже прилагали к нему имя Тара́нта – гладиатора, малорослого, дурного сложения, безобразного лицом, который в своем кровавом ремесле проявлял особенную жажду крови.

Этот государь, в высшей степени отвратительный и презренный, тем не менее украсил Рим великолепными зданиями. Упомянуты термы, названные в его честь Антониновыми, которые превосходили красотой архитектуры все прочие в городе; а рядом с этими термами он проложил новую улицу, сделав её одной из красивейших в Риме. Он также воздвиг портик, названный им Септимиевым, где были изображены все военные подвиги его отца и триумфы, которыми они были увенчаны.

Он оставил после себя сына, достойного себя, если верно, как утверждают, что он был отцом Гелиогабала, который достиг верховной власти после Макрина и стал её позором.

Литература, уже более века приходившая в упадок, не обрела силы при государе, которого привлекали лишь телесные упражнения. Однако она не совсем угасла. Кроме Серена Саммоника, о котором я уже говорил, в это же царствование жил Оппиан, греческий поэт, уроженец Аназарбы в Киликии, от которого до нас дошли две поэмы: одна – об охоте, другая – о рыбной ловле. Рассказывают, что он поднёс Каракалле эти два сочинения и был награждён золотыми монетами в количестве, равном числу стихов. Если это правда, то, сравнив судьбу Оппиана с судьбой Гомера, можно ещё раз убедиться, что награды далеко не всегда распределяются по заслугам. Оппиан достоин похвалы за свою сыновнюю почтительность, если верить автору его жизнеописания, утверждающему, что, когда император предложил ему просить любой милости, он не пожелал ничего, кроме возвращения своего отца, давно сосланного Септимием Севером. Хотелось бы, чтобы этот факт был подтверждён авторитетным источником, способным придать ему достоверность.

Говорят, что Каракалла любил музыку, и в доказательство приводят кенотаф, который он воздвиг в честь Месомеда, лирического поэта, о котором я упоминал в другом месте.

Примечания:

[1] Тысяча двести пятьдесят ливров.

[2] Три миллиона семьсот двадцать пять тысяч турских ливров.

[3] Тридцать пять миллионов наших турских ливров.

[4] Филострат (Soph., II, 30) сообщает, что Филостин, преподаватель в Афинах, претендовавший на освобождение от некоторых повинностей в связи со своим статусом, был осуждён Каракаллой, который вынес ему презрительный приговор: «Несправедливо, чтобы из-за нескольких жалких декламаций уменьшалось число тех, кто должен нести общественные тяготы». Я не использовал этот эпизод в основном тексте по двум причинам: во-первых, потому что он плохо сочетается с личностью Филоска, чьим талантом было скорее много говорить, чем хорошо говорить; во-вторых, потому что привилегия, отказанная Филоску, вскоре была дарована Каракаллой Филострату Лемносскому, который, по-видимому, заслуживал её больше. Тем не менее, свидетельство Диона однозначно говорит о том, что этот император питал лишь презрение к людям учёным.

[5] Траян и Адриан были испанского происхождения. Предки Антонина Пия происходили из Нима в Галлии. Север родился в Лептисе в Африке. Правда, эти императоры вышли из римских колоний и имели право гражданства по рождению. Но весьма сомнительно, чтобы они смогли легко доказать своё происхождение от истинных римлян.

[6] Некоторые учёные полагают, что у Диона здесь следует читать название «хатты», более известное, чем «кенны».

[7] В тексте Диона в этом месте указано название «хатты». В своём повествовании я придерживался однажды принятого варианта.

[8] ТИЙМОН, Каракалла, ст. 11.

[9] Согласно Диону, Марциалий не был офицером, а причиной его недовольства Каракаллой был отказ императора в повышении до центуриона. Разница несущественна.

[10] В этом храме, как и в некоторых других, Луна почиталась как бог, а не как богиня. Её называли «бог Луны». Местные жители утверждали, что те, кто поклонялся Луне как женскому божеству, находились в подчинении у женщин и повиновались им; напротив, те, кто почитал её как мужское божество, властвовали над своими жёнами и ничего не боялись с их стороны. Безумная идея, но имеющая некоторую связь с различием положения женщин в зависимости от страны: на Востоке – рабыни, на Западе – свободные и нередко хозяйки положения.

Макрин

Книга первая

ФАСТЫ ПРАВЛЕНИЯ МАКРИНА

C. Бруттий Пресент – Т. Мессий Экстрикат. Год Рима 968. От Р. Х. 217.

Макрин избран императором 11 апреля солдатами, которые не знали о его участии в убийстве Каракаллы.

Он во всем отдаляется от правления этого принцепса, хотя и не решается открыто нападать на его память из страха разозлить солдат.

Он пишет сенату, который охотно признает его и предоставляет все титулы императорской власти.

Он назначает цезарем своего девятилетнего сына Диадумена и дает ему имя Антонин.

Солдаты требуют обожествления Каракаллы. Макрин соглашается, и сенат присуждает апофеоз.

Доносчики наказаны. Планы отменить рескрипты принцепсов и свести всё право к древним и торжественным законам.

Дважды разбитый царем парфян Артабаном, Макрин покупает у него мир.

Он возвращает армянскую корону Тиридату, который, по-видимому, был сыном последнего царя Вологеза.

Он возвращается на зиму в Антиохию и предается там безделью и изнеженности. Он пытается скрыть высокомерными манерами низость своего происхождения. Он назначает на должности малоспособных людей и смещает хороших, чья преданность Каракалле и таланты делали их подозрительными в его глазах.

М. Опеллий Макрин Август II – ….. Адвент. Год Рима 969. От Р. Х. 218.

Макрин принял в предыдущем году консульство, но заместительное, и считал его первым, хотя уже имел консульские отличия при Каракалле.

Адвент был его коллегой по должности префекта претория – грубым и неотесанным солдатом, без всякого образования и знаний в гражданских делах.

Недовольство и ропот войск против Макрина.

Юлия Меза, сестра императрицы Юлии, пользуется этим настроением, чтобы возвести на престол своего внука Гелиогабала, четырнадцатилетнего ребенка, которого она выдает за сына Каракаллы.

Он провозглашен императором легионом, стоявшим близ Эмесы. Его партия быстро растет. Макрин дает своему сыну титул Августа.

Битва 7 июня близ Антиохии. Макрин трусливо бежит и оставляет победу своему сопернику.

Желая добраться до Рима, он арестован в Халкидоне и доставлен обратно в Каппадокию, где, узнав о смерти своего сына, который был схвачен и убит, он бросается из повозки, сильно ранится при падении и закалывается. Его голова доставлена Гелиогабалу.

Если бы Макрин, после убийства Каракаллы, использовал свое влияние, чтобы возвести на престол кого-то из первых сенаторов, он, по мнению Диона, стяжал бы себе бесконечную славу. Ему не вменили бы в вину заговор, ставший необходимым для спасения его жизни, и вселенная сочла бы себя обязанной ему благодарностью за избавление от угнетателя и тирана. Но честолюбие примешалось к мотивам, побудившим его посягнуть на жизнь своего императора, и тем самым он лишился всех заслуг поступка, который, учитывая господствовавшие тогда взгляды, принес бы ему большую честь, и вскоре навлек на себя и своего сына кровавую катастрофу.

Сначала он тщательно скрывал и свое участие в убийстве Каракаллы, и намерение занять его место. Трагическая смерть этого принцепса, любимого солдатами, вызвала в армии скорбь, жалость и сожаление. Макрин, более других усердный, пришел оплакивать тело своего господина; он устроил ему почетные похороны и, собрав его прах в урну, отправил его императрице Юлии, находившейся тогда в Антиохии, как я уже отмечал. Пока он казался всецело поглощенным этими заботами, он работал над тем, чтобы завоевать расположение солдат, которые тем легче поддавались его влиянию, что нисколько не подозревали его в соучастии в смерти Каракаллы и считали, что центурион Марциалис, убив его, отомстил за личные обиды. Макрин действовал не только среди войск, находившихся при нем: через своих эмиссаров он агитировал и те, что стояли в разных местах Месопотамии. Эти интриги длились три дня, в течение которых Римская империя оставалась без правителя. Тем временем парфянский царь Артабан приближался с мощной армией, и промедление было невозможно. На четвертый день после смерти Каракаллы, 11 апреля, преторианцы и легионеры собрались для избрания императора.

Адвент, коллега Макрина по должности префекта претория, мог бы оспорить голоса. По крайней мере, он хвастался этим и осмелился сказать солдатам: «Империя принадлежит мне, потому что я старше своего коллеги; но я слишком стар и уступаю ему свои права». Макрин был избран и, после притворного сопротивления, которым хотел прикрыть неправомерность своих действий, согласился принять власть и тут же наградил войска за их усердие денежными выплатами.

День его избрания был днем рождения Севера, и Макрин, чтобы скрыть темноту своего происхождения, взял имя этого императора. К нему он добавил имя Пертинакса, почитаемого всеми любителями добродетели.

Чтобы не только солдаты были довольны его возвышением и чтобы сразу создать благоприятное впечатление о своем правлении, он отменил все приговоры, вынесенные в правление его предшественника за якобы совершенные преступления против величества, и запретил преследовать обвинения такого рода, уже возбужденные. Он также отменил указ Каракаллы, повысивший налоги на освобождение рабов и боковые наследства с одной двадцатой до одной десятой, и восстановил прежние ставки. Он положил конец отвратительным вымогательствам, от которых страдали и народы, и богатые частные лица; отменил пенсии, выплачиваемые из государственной казны недостойным подданным: во всем он показал себя решительным последователем принципов, прямо противоположных правлению его предшественника.

Ему также были благодарны за скромность, с которой он запретил возводить в свою честь какие-либо статуи весом более пяти фунтов серебра или трех фунтов золота.

Это были весомые рекомендации для сената, которому он сообщил о своем избрании в очень сдержанном письме. В очень скромных выражениях он просил собрание подтвердить то, что было сделано солдатами в его отношении, и обещал правление, которое будет более аристократическим, чем монархическим, где он ничего не будет делать без совета сенаторов и где граждане будут пользоваться своими правами, имуществом и полной свободой. Что касается Каракаллы, то, заявив, что не имел никакого отношения к его смерти, он избегал ясных оценок его правления. Сдерживаемый, с одной стороны, страхом перед военными, а с другой – собственными чувствами и соображениями выгоды, он не говорил всего плохого, что думал о нем, и остерегался говорить что-то хорошее. В вопросе войны с парфянами, зная, что она не нравится войскам, он высказывался более открыто. Он осмелился осудить эту затею, приписав ее несправедливости и вероломству своего предшественника. Он также жаловался, что пенсии, которые Каракалла выплачивал варварам, достигали огромных сумм и равнялись расходам на содержание римских армий. В остальном он не предлагал ни объявить его врагом народа, ни причислить к богам. Он был бы рад, если бы сенат опорочил его память, но боялся начать такое предложение.

Сенат предоставил Макрину все, что могло удовлетворить его личное честолюбие. Несмотря на темноту его происхождения, он включил его в число патрициев; он даровал ему все титулы императорской власти: его сын Диадумениан был объявлен «князем молодежи» и удостоен имени Цезаря. Сенат даже хотел постановить, чтобы день его восшествия на престол отмечался празднествами и зрелищами. Макрин отказал в своем согласии на эту часть решения, заявив, что этот день и так достаточно почтен играми, которые давались в честь рождения Севера. Сенат также присвоил ему прозвища «благочестивый» и «счастливый», которые в то время по почти установившемуся обычаю давались императорам. Макрин принял последнее, но не пожелал присвоить себе имя «благочестивый», возможно, из уважения к памяти Тита Антонина, который первым его носил.

Он был обязан тем усердием, с которым исполнялись его желания, ненависти, которую питали к Каракалле. Сенат не скрывал своих чувств по этому поводу и выражал их с предельной ясностью и силой. «Мы предпочитаем, – кричали со всех сторон, – мы предпочитаем любого другого тому отцеубийце, от которого мы только что избавились, любого другого, кроме князя с отвратительными нравами, любого другого, кроме палача сената и народа». Были отменены празднества, учрежденные в его честь; приказано переплавить его золотые и серебряные статуи; с явным удовольствием повторяли возгласы в честь Марциала, убийцы Каракаллы, и с удовольствием настаивали на сходстве имени этого центуриона с именем бога Марса, отца и основателя римского народа. Однако никто не осмелился зайти слишком далеко и объявить Каракаллу врагом государства. Страх быть растерзанными солдатами города остановил сенаторов. Вскоре после этого, как мы увидим, тот же самый страх заставил их удостоить того, кого они ненавидели, божественных почестей.

Одной из первых забот Макрина, провозглашенного и признанного императором, было удаление своего коллеги Адвента, в котором он опасался найти соперника. Но он прибегнул к хитрости и, осыпав его почестями, отослал. Он поручил ему доставить в Рим прах умершего императора; назначил его префектом города и консулом вместе с собой на следующий год. Это возвышение Адвента было очень плохо воспринято публикой, не только потому, что он был человеком низкого происхождения и выдвинувшимся солдатом, но и потому, что он казался совершенно неспособным к должностям, которыми его обременяли: старый до почти полной потери зрения, невежественный до неумения читать, совершенно неопытный в гражданских делах и даже не имеющий о них элементарных понятий. Он не мог даже произнести речь в четыре строки; и в день церемонии его избрания в консулы, когда он должен был бы произнести благодарственную речь, он отсутствовал под предлогом болезни. Его неспособность вскоре заставила Макрина лишить его должности префекта города, и этот пост был передан Марию Максиму, возможно, автору нескольких жизнеописаний императоров, часто цитируемых писателями «Истории Августов».

Я уже говорил о титуле Цезаря, пожалованном сенатом Диадумениану, сыну Макрина, мальчику, которому было всего девять лет. Его отец не ждал этого декрета, чтобы приобщить его к почестям империи. Убежденный, что это полезная мера для укрепления его собственного положения, он поспешил вызвать Диадумениана из Антиохии в армию. По дороге солдаты, которые его сопровождали, несомненно следуя тайным приказам, провозгласили его Цезарем.

Но особенно Макрин считал гениальным ходом дать своему сыну имя Антонин. Последний император носил его, и это имя было в таком почете, что солдаты, в отчаянии от того, что у них больше нет Антонина во главе, воображали, что с этим священным именем погибнет и Римская империя. Макрин опасался, что они попытаются найти лекарство от этого зла в родстве с Титом Антонином, которое еще существовало по боковой линии, и несколько представителей которого занимали даже важные посты в армии. Против воображаемой опасности нужно было воображаемое же средство; и Макрин, собрав солдат, объявил им, что намерен, с их согласия, возродить имя Антонина в лице Диадумениана. На это предложение радость была всеобщей; Макрин и его сын были осыпаны похвалами и пожеланиями; с восторгом повторяли имя Антонина Диадумениана. Но среди этих приветствий солдаты потребовали, чтобы Антонин Каракалла был причислен к богам. Они добились всего, чего хотели. Макрин начал с раздачи, пообещав им по восемь золотых монет [1] на человека: три – за его восшествие на престол, и пять – за имя Антонина, как если бы это имя было чем-то большим, чем верховная власть. Сам Антонин (Диадумениан) также выступил. Он поблагодарил и взял на себя те же обязательства перед солдатами, что и его отец. Это был миловидный ребенок, высокий для своего возраста, с приятной внешностью – качества, которые имеют вес в глазах толпы. Апофеоз Каракаллы довершил удовлетворение солдат. Макрин объявил богом того князя, которого приказал убить; и сенат, по его приказу, удостоил его божественных почестей. Таким образом, этот чудовищный тиран, ненавидимый небом и землей, получил в Риме храм, жрецов и празднества в свою честь.

Макрин хотел, чтобы сенат и римский народ также разделили радость по поводу возрождения имени Антонина в лице его сына. Он написал сенату; по этому поводу он пообещал раздачу денег народу. Толпа, несомненно, разделяла чувства, которых он желал. Но сенат был недоволен тем, что солдаты опередили его в вопросе возвышения Диадумениана, и с нетерпением переносил уничтожение своих прав или, по крайней мере, их сведение к пустой формальности.

Другие мотивы также вызывали недовольство этого высшего государственного органа против нового императора: почести, которые он заставил его воздать Каракалле; смерть некоего Аврелиана, который открыто выражал ненависть к памяти этого князя и которого Макрин принес в жертву негодованию солдат. Кроме того, считали, что он делал плохой выбор при распределении должностей. Я уже не говорю здесь об Адвенте. Макрин также назначил префектами претория двух ничтожных людей, совершенно неопытных в военном деле и даже скомпрометированных своими дурными действиями при предыдущем правительстве – Ульпия Юлиана и Юлиана Нестора. Правда, они оказали ему услугу, дав полезные советы для его безопасности. Но должности – не награды за личные заслуги или даже благодарность: это справедливость, которую следует оказывать талантам, и князь должен учитывать здесь интересы государства, а не личные связи. Таким образом, Макрина сильно порицали за смещение Сабина и Кастина, которые командовали один в Дакии, другой в Паннонии, – людей достойных и умных, но подозрительных для него из-за их возвышенного мужества и преданности Каракалле, – и за назначение их преемниками Марция Агриппу, рожденного в безвестности и выдвинувшегося благодаря грязным должностям, и Деция Трициана, который не был лишен достоинств, но чье совершенно низкое происхождение не соответствовало высокой должности. Некоторые другие подобные поступки заставили здравомыслящих людей считать Макрина князем, не умеющим разбираться в людях или руководствующимся личными интересами без учета общественного блага.

Главный недостаток Макрина, который сильно ему вредил, заключался в том, что он пытался скрыть темноту своего происхождения надменными и высокомерными манерами. По меткому замечанию Диона, ему следовало бы вести себя совершенно иначе. Способ заставить других забыть низость его прежнего положения состоял в том, чтобы самому казаться помнящим о ней. Мягкие и скромные поступки, доступность, благожелательное внимание ко всем, кто мог нуждаться в его помощи, несомненно, расположили бы к нему сердца. Вместо этого он окружал себя и всё, что его касалось, показной роскошью, переходившей даже в изнеженность, был неприступен, ревниво оберегал свое величие, чем лишь показывал, что не создан для него: нет преступления, которое наказывалось бы строже, чем чрезмерная озабоченность измерением дистанции между своими истоками и высоким положением, которого он достиг.

Однако эти пороки в поведении Макрина компенсировались достойными похвалы чертами. Дион отмечает его скромность и уважение к законам, проявленные в том, что он не считал вторым консульством то, которое принял при восшествии на престол, хотя и имел консульские отличия при Каракалле. Противоположный злоупотребление вошло в обычай при Севере, и Макрин начал реформу с себя самого.

Его политика в отношении доносчиков сочетало справедливость и политическую осторожность. Сенат потребовал предоставить ему тайные записи императорского дворца, чтобы наказать тех, кто своими коварными нападками погубил или вверг в немилость множество невинных. Как я уже отмечал, этим гнусным ремеслом занимались все – мужчины и женщины, знатные и простые, всадники и сенаторы. Макрин понимал, что расследование стольких преступлений, затрагивающих все семьи Рима, вызовет шум и беспорядки. Вспомним, какие бури подобные дела вызвали в сенате в начале правления Веспасиана и как они были усмирены лишь авторитетом Муциана, прекратившего преследование доносчиков. Макрин избрал несколько иной, но столь же эффективный способ. Он ответил сенату, что записи, представленные доносчиками Каракалле, были уничтожены по приказу этого принцепса или возвращены их авторам. Этот ответ, истинный или ложный, заставил сенаторов замолчать. Но чтобы они не остались слишком недовольны, Макрин выдал им три жертвы – самых отъявленных преступника, доведших до крайности наглость и ярость доносов: Манилия, Юлия и Сульпиция Аррениана, всех троих – членов сената. По решению собрания они были сосланы на острова, ибо Макрин прямо запретил казнить их, дабы, как он говорил, «нам не могли упрекнуть в том, что мы сами делаем то, за что осуждаем других».

Сенат по собственной инициативе добавил четвертый пример правосудия – Луция Присциллиана, который заслужил дружбу Каракаллы двумя способами: невероятной силой и ловкостью в боях с дикими зверями и кровавыми обвинениями против многих знатных людей. Дион свидетельствует, что этот Присциллиан сражался одновременно со львом и львицей, с медведем и леопардом и вышел победителем, хотя и покрытый следами зубов этих свирепых животных. Еще более грозный для людей, чем для зверей, он погубил многих всадников и сенаторов. Награжденный Каракаллой, он был ненавидим сенатом, который приговорил его к ссылке на остров.

Что касается менее значительных доносчиков, чье наказание не имело серьезных последствий, Макрин обходился с ними сурово. Он карал их смертью, а рабов, обвинявших своих господ, даже распинал. По римским законам, доносчики были необходимым злом. Но положение тех, кто при Макрине осмеливался продолжать это опасное занятие, стало крайне тяжким. Если они не могли доказать свои обвинения, их ждала смерть или, по крайней мере, изгнание; если же доказательства были, они получали денежное вознаграждение, положенное по закону, но навсегда оставались опозоренными.

Легко понять, что подобные меры должны были сократить число доносчиков до минимума. Поэтому Геродиан отмечает, что при Макрине в империи воцарились спокойствие и мир, и граждане, которые при Каракалле постоянно чувствовали меч над головой, наконец вздохнули свободно и ощутили подобие свободы.

Из всего сказанного о правлении Макрина следует, что основная масса населения была им довольна; те же, чье положение и образование возвышало их над толпой, находили в нем многое, что их оскорбляло; а солдаты презирали его за трусость на войне.

Напуганный приближением Артабана, он проявил робость, достойную его страха. Он вернул пленных, захваченных римлянами в предыдущей кампании; предложил мир, возложив вину за разрыв на покойного Каракаллу. Артабан, высокомерный по характеру и ставший еще надменнее от того, что к нему обращались с просьбами, презирал Макрина как выскочку, недостойного занимаемого положения, и не удовлетворился предложенным, выдвинув тяжелые условия. Он требовал, чтобы римляне восстановили разрушенные в его стране крепости и разграбленные города; настаивал на возвращении Месопотамии и возмещении ущерба, понесенного его царством, а также за оскверненные и уничтоженные гробницы предков. Как ни жаждал Макрин мира, он не мог принять столь суровых условий, и ему пришлось сражаться.

Армии сошлись близ Нисибиса, и в первой стычке из-за воды, которую оспаривали оба лагеря, римляне потерпели неудачу. Во второй битве – тот же результат. Макрин, дважды разбитый и плохо повинуемый своими войсками, в которых начинал бродить дух мятежа, снова прибег к переговорам. К счастью для него, у Артабана были веские причины пойти на это. Парфяне, не привыкшие к долгим кампаниям, устали от войны и хотели вернуться домой. Кроме того, не делая запасов, они сильно страдали от голода. Макрин отделался деньгами: заплатив двести миллионов сестерциев [2], которые были переданы парфянскому царю или розданы при его дворе, он получил мир.

Он написал сенату, слегка приукрасив факты и представив их в выгодном для себя свете. Сенат не стал жертвой этого недобросовестного отчета, однако проявил малодушие, приказав устроить празднества и торжества, как по случаю победы, и даровав императору титул «Парфянский» (Parthique). Макрин не принял этого титула, сохранив достаточно стыда, чтобы не называть себя победителем народа, которым сам был побежден.

В описании войны этого правителя с парфянами я следовал исключительно Диону. Геродиан, менее осведомленный, к тому же вплетает в свой рассказ вымышленные детали, которые лишают его достоверности.

Макрин уладил беспорядки в Армении теми же методами, что и в случае с парфянами. Он передал корону Тиридату, по-видимому, сыну последнего царя; вернул ему мать, которая одиннадцать месяцев содержалась под стражей Каракаллой; возместил ущерб, нанесенный римскими войсками в Армении; восстановил Тиридата во владении всеми крепостями, которые его отец удерживал в Каппадокии. И если он не выплатил ему пенсию, которую армянские цари ежегодно получали от его предшественника, то лишь потому, что угроза войны с даками вынуждала его беречь казну. Он сам спровоцировал волнения среди этих народов, проявив излишнюю уступчивость и вернув заложников, которых Каракалла взял для их усмирения.

Как видно, он жертвовал всем ради спокойствия. Установив мир с парфянами и армянами, он вернулся в Антиохию и вел себя так, будто ему оставалось лишь наслаждаться своим положением. Он объявил себя подражателем Марка Аврелия, но лишь во внешних и легко копируемых вещах: важная походка, медлительность в ответах, настолько тихий голос, что его едва можно было расслышать. Ему было далеко до великих качеств этого мудрого императора – его трудолюбия и упорства, рвения к общественному благу, благородной простоты и строгой умеренности. Напротив, Макрин пренебрегал делами, предавался удовольствиям, зрелищам и музыке, впал в роскошь и появлялся в великолепных одеждах, с золотым, украшенным драгоценностями головным обручем. Эта любовь к пышности, более свойственная азиатским нравам, чем римской строгости, особенно бросалась в глаза, поскольку Макрин наследовал императору, который старался жить не как государь, а как солдат.

Если бы он осознал свое положение, у него были бы куда более важные заботы. Недовольная неудачами в войне, к тому же недисциплинированная и непокорная армия, отвыкшая от военных упражнений и тягот, развращенная изнеженностью, требовавшая огромных вознаграждений и подачек, но не желавшая ничего делать для их заслужения, – все это должно было внушать Макрину серьезные опасения. Даже энергичный и смелый император с трудом удержал бы таких солдат в повиновении, а как мог добиться этого Макрин, которого они презирали?

Тем не менее, он попытался провести среди них реформу, и надо признать, что в этом отношении проявил достаточную мудрость. Он подтвердил права и привилегии, дарованные Каракаллой воинам, находившимся на службе, но объявил, что для будущих новобранцев вернет порядки, установленные Севером. Если бы к этим мерам он добавил роспуск армии, отправив легионы по своим гарнизонам, и сам поспешил в Рим, куда его страстно призывал народ, возможно, он избежал бы роковой катастрофы. Но он без всякой необходимости (ведь войны уже не было) оставил войска собранными в Сирии и ее окрестностях, дав им возможность стать еще более дерзкими, видя свою объединенную силу. К этому добавился страх. Старые солдаты, убежденные, что подтверждение их привилегий было вырвано хитростью, не сомневались, что, как только их ослабят рассредоточением, их приравняют к новобранцам. Наконец, казни, которые Макрин учинил над некоторыми из них за насилия и бесчинства в Месопотамии или за мятежи, окончательно взволновали и ожесточили умы. Капитолин обвиняет его в чрезмерной, даже жестокой строгости в таких случаях, но этот писатель настолько предвзят к Макрину, что его хула мало заслуживает доверия. Видно, он основывался на клеветнических слухах, распространяемых Гелиогабалом, чтобы очернить память своего предшественника.

Армия, настроенная таким образом, не могла не ухватиться за первую же возможность мятежа. Так и случилось: чтобы избавиться от Макрина, в чьем характере смешивались добро и зло, она возвела на трон самого позорного и недостойного человека, когда-либо осквернявшего пурпур и имя Цезарей. Здесь необходимо его представить.

У императрицы Юлии была сестра, Юлия Меза, не уступавшая ей в честолюбии и интригах. Меза жила с сестрой в императорском дворце во время правления Севера и Каракаллы. После смерти последнего и вскоре последовавшей кончины Юлии, Макрин вынудил Мезу удалиться в Эмесу в Финикии, ее родной город, где ее отец Бассиан был жрецом храма Солнца.

Она была замужем за Юлием Авитом, лицом консульского звания, и от этого брака имела двух дочерей – Юлию Соэмис и Юлию Мамею. Мамея хорошо известна как мать того достойного императора, который получил имя Александр Север. Соэмис была замужем за Варием Марцеллом, чья преждевременная смерть не позволила ему достичь консульства, и от этого мужа (или от связи с Каракаллой) она родила сына, носившего множество имен. Его звали Бассиан – в честь прадеда; Авит – по деду; Варий – по отцу. Став императором, он принял имена Марк Аврелий Антонин. Наконец, сан жреца Солнца, почитаемого в Эмесе под именем Гелиогабала [3], и безумное рвение, с которым он служил этому культу, закрепили за ним имя Гелиогабал, под которым он преимущественно известен в истории.

Меза, удаляясь в Эмесу, взяла с собой обеих дочерей, овдовевших, и двух внуков, из которых старшему, Гелиогабалу, было тринадцать лет, а младшему – девять. Сначала она утешалась в перемене своей судьбы тем, что добилась для старшего внука жреческого сана в храме Эмесы, который некогда занимал их прадед. Это была важная и почетная должность в тех краях: она давала управление великолепным храмом, сверкавшим золотом и драгоценными камнями, куда стекались дары от всех восточных князей и народов. Изображение бога, как и у Венеры в Пафосе, представляло собой черный конический камень, якобы упавший с неба, который суеверие почитало как нерукотворный образ Солнца. Религиозные церемонии совершались с большой пышностью; жреческие одеяния были великолепны, и когда юный жрец, соединявший детскую серьезность с ослепительной красотой, появлялся в этих облачениях, он привлекал все взгляды. Его можно было сравнить, как говорит Геродиан, с прекраснейшими изображениями Вакха. Со всех сторон стекались люди, чтобы увидеть, как он совершает жертвоприношения и празднества, танцует в хоре под звуки флейт и других инструментов, и нельзя было наглядеться на этого прекрасного ребенка.

Но ни одни зрители не рассматривали его с большим любопытством, чем солдаты. Возле Эмесы стоял лагерем целый легион: воины толпами приходили оттуда в храм; они видели Гелиогабала, привязывались к нему; а любовь, которую они сохраняли к Каракалле, и ненависть к Макрину заставляли их живо интересоваться юным принцем, родственником одного и естественным врагом другого.

Меза, женщина чрезвычайно честолюбивая и готовая на любой риск, лишь бы не оставаться в безвестности частной жизни, как только узнала об этих благоприятных настроениях, немедленно решила ими воспользоваться. Она начала распускать слухи, что юный Гелиогабал – не просто родственник, но сын Каракаллы; и, не боясь опозорить своих дочерей, утверждала, что император любил их, и они отвечали ему полной взаимностью. К этому доводу, сильно действовавшему на войска, она добавила еще более мощный стимул. Собрав за время своего влияния огромные богатства, она щедро раздавала деньги солдатам и обещала им еще более щедрые дары в будущем: она готова была истощить свои сокровища, лишь бы возвести внука на трон.

В осуществлении своих замыслов она нашла верных помощников в лице Евтихиана и Ганниса – первый был вольноотпущенником цезарей, второй – воспитателем и наставником Гелиогабала в детстве. Хотя характеры этих двух людей сильно различались, оба были искусны в интригах. Они разожгли души солдат легиона, стоявшего под Эмесой, и действовали так успешно, что убедили их ночью принять юного принца в лагерь и провозгласить императором. В назначенный час они облачили его в одежду, подобную той, что носил в детстве Каракалла, чтобы усилить сходство, которое они ему приписывали с тем, кого называли его отцом. И когда Гелиогабал в сопровождении бабки и всей семьи предстал у ворот лагеря, его встретили тысячами радостных возгласов, нарекли именем Антонина и приветствовали как императора. Дион датирует это событие ночью с 15 на 16 мая. Солдаты, совершив такой шаг, ожидали нападения Макрина и потому укрепили лагерь всеми возможными припасами, готовясь в случае необходимости выдержать осаду.

Сначала Макрин счел это выступление незначительным и, пренебрегая лично выступить против ребенка, ограничился отправкой Ульпия Юлиана, одного из своих префектов претория, с небольшим отрядом для усмирения мятежников. В войске префекта были мавританские вспомогательные части, чрезвычайно преданные Макрину как своему земляку и всецело поддерживавшие его дело. Если бы он воспользовался их рвением, то мог бы сразу взять лагерь мятежников и быстро покончить с восстанием. Уже несколько ворот лагеря были сломаны; но то ли из-за нерешительности, то ли надеясь на добровольную сдачу осажденных, он приказал войскам отступить и упустил момент, который больше не повторился.

Ночью осажденные укрепили ворота новыми сооружениями, и на следующий день, когда Юлиан предпринял второй штурм, они отразили его с удвоенной отвагой, вдохновленные успехом предыдущего дня. В то же время они подняли на стену юного Гелиогабала, которого называли Антонином, и, показывая его своим товарищам, призывали их признать сына и наследника императора, так их любившего. «Что вы делаете? – кричали они. – Зачем обращаете оружие против сына вашего благодетеля?» Они сравнивали лицо нового принца с изображениями Каракаллы в детстве и, видя то, что хотели видеть, находили сходство, которое подсказывало их предвзятое воображение. Окончательно склонив осаждающих на свою сторону, они показали им деньги, полученные от Мезы, и намекнули, что те тоже могут заслужить подобные щедроты. Сам Гелиогабал обратился к ним со стены; он произнес заранее заученные речи и подтвердил обещания, данные от его имени. Солдаты Юлиана, которые (за исключением мавров) мало дорожили делом, за которое сражались, легко поддались этим соблазнам. Напрасно трибуны и центурионы пытались их удержать: разъяренные воины не только не слушали уговоров, но набросились на своих командиров и перебили их, подстрекаемые эмиссаром Евтихиана, который обещал убийцам имущество и звание тех, кого они убьют. Юлиан бегством спасся от их ярости, а мятежники, не встречая больше сопротивления, перешли в лагерь тех, кого должны были осаждать. Число восставших еще увеличилось за счет перебежчиков, стекавшихся со всех сторон, привлеченных жаждой перемен и заманчивыми надеждами.

Отправляя Юлиана против мятежников в Эмесу, Макрин не оставался бездейственным, но занимался спокойными и политическими мерами, более соответствующими его натуре, чем военные операции. Опасность заставила его осознать, как необходимо укрепить свою власть, и, желая сделать новую щедрую раздачу войскам, расположение которых ему так нужно было завоевать, он решил возвести своего сына в ранг Августа. Для этого он отправился в Апамею, где стоял лагерь преторианцев, и с их согласия провозгласил Августом юного Диадумена, которому не было еще и десяти лет. Он пообещал солдатам по двадцать тысяч сестерциев на человека [4] и тут же раздал по четыре тысячи [5], добавив к этому и другие подарки и милости. Он также одарил народ по этому случаю, раздав по шестьсот сестерциев [6] каждому римскому гражданину, как бы в знак всенародного ликования; и, прибегнув к маленькой хитрости, чтобы скрыть истинную причину, которая и так была очевидна, в письме, извещающем об этой щедрости, он не упомянул ни слова о мятеже в Эмесе, представив всё как празднество по случаю возведения сына в сан Августа.

В это самое время он получил известие о неудаче под Эмесой и измене своих войск, перешедших в лагерь противника. Эта новость была доставлена ему в оскорбительной и зловещей форме. Юлиан вскоре был обнаружен в убежище, где скрывался. Его убили, и один из солдат, отрубив ему голову, завернул ее в несколько кусков ткани, крепко перевязал и запечатал печатью самого Юлиана; затем он отправился к Макрину, объявив, что принес голову Гелиогабала. Пока сверток разворачивали, солдат скрылся, и Макрин, узнав голову Юлиана, понял, что потерпел поражение, о подробностях которого вскоре узнал. В ужасе он отступил в Антиохию, а солдаты, только что провозгласившие его сына Августом, тут же отвернулись от него и перешли на сторону Гелиогабала.

Обе стороны оказались тогда в состоянии уравновешивать друг друга. Несмотря на множество дезертирств, у Макрина оставалось еще достаточно войск, чья верность пока не поколебалась; а Гелиогабал, благодаря приобретенным силам, стал достаточно могущественным, чтобы не бояться выйти из лагеря и вести кампанию. В то же время с обеих сторон были отправлены гонцы, письма разосланы во все провинции и ко всем армиям. Противоречивость интересов вызвала там волнения, породила беспорядки, но они не имели серьезных последствий, так как спор вскоре был решен.

Дион сохранил для нас краткое изложение писем, которые Макрин написал в этой ситуации сенату и префекту города Марию Максиму, и надо признать, что они не дают особенно лестного представления ни о мужестве, ни о благоразумии этого императора. В письме, адресованном сенату, Макрин говорил с большим презрением о Гелиогабале, называя его ребенком и легкомысленным юнцом. В этом нет ничего удивительного; но он, как мне кажется, весьма опрометчиво жаловался на солдат, которых у него было столько причин щадить, упрекая их в ненасытной жадности, которой, по его словам, объяснялась их склонность покидать его. Он также выказал малодушие и недоверие, утешая себя в своем несчастье тем, что, как он говорил, испытывал удовлетворение от того, что пережил отцеубийцу-тирана, бывшего бичом вселенной. Наконец, его недостаток рассудительности проявился в том, что он много настаивал на юном возрасте Гелиогабала, тогда как только что провозгласил Августом своего сына, который был на четыре года моложе. Письмо к Марию Максиму содержало исключительно жалобы на солдат. Макрин писал, среди прочего, что невозможно выплатить им то, что они считали причитающимся им, поскольку одни только увеличения жалования, дарованные Каракаллой, составляли двести восемьдесят миллионов сестерциев в год [7]. Это утверждение могло быть правдой, но оно было совершенно неуместно в смутное время, когда судьба писавшего полностью зависела от военных.

Сенат, хотя и не слишком довольный Макрином и не питавший к нему особого уважения, имел еще более плохое мнение о правлении ребенка, руководимого женщинами и двумя министрами – Евтихианом и Ганнисом. Поэтому это собрание осталось верно своим принципам: оно сохранило верность признанному им императору и объявило врагами государства Гелиогабала, его двоюродного брата, их матерей Соэмис и Мамею, а также их бабку Мезу, предложив, вслед за Макрином, амнистию тем, кто примкнул к их партии, если они одумаются. Но подобный спор не мог быть разрешен сенатскими декретами: его должен был решить меч.

Макрин, собрав все свои силы, готовился атаковать Гелиогабала. Тот избавил его от более чем половины пути: выступив в поход, он продвигался так быстро, что Макрин едва успел встретить его возле деревушки, находившейся всего в восемнадцати милях от Антиохии.

Там армии сошлись седьмого июня. Ганнис, командовавший войсками Гелиогабала, хотя и не имел никакого опыта в войне и всегда жил в роскоши, тем не менее обнаружил в своем природном уме достаточно сообразительности, чтобы справляться с обязанностями полководца. Он сумел занять важную позицию, выгодно построил свои войска для битвы и сильно воодушевил их, указав на необходимость победы, если они не хотят испытать месть справедливо разгневанного врага. Однако преторианцы Макрина, все как на подбор отборные воины, ставшие еще проворнее и подвижнее после того, как их избавили от самой тяжелой части доспехов, сражались с такой отвагой, что опрокинули врага и начали сеять в его рядах беспорядок. В этот опасный момент честолюбие и смелость превратили Мезу и Соэмис в героинь: они сошли с колесниц и, бросившись наперерез беглецам, старались удержать их криками и слезами. Юный Гелиогабал тоже, единственный раз в жизни, подал здесь признаки храбрости. Взобравшись на боевого коня, с обнаженным мечом в руке, он собственным примером побуждал своих воинов вернуться в бой. Эти увещевания возымели действие. Стыд пробудил мужество в побежденных. Они остановились, перестроились, устояли и приготовились отвоевать потерянную территорию.

Именно в этот момент, когда дела Гелиогабала поправились, можно поместить рассказ Геродиана о множестве перебежчиков, покинувших Макрина и перешедших на противоположную сторону. Это дезертирство испугало Макрина, и, преждевременно отчаявшись, он малодушно покинул поле битвы, в то время как его преторианцы храбро сражались за его дело. Эти доблестные воины, не зная, куда делся их император, тем не менее продолжали бой еще долгое время. Их собственная слава была для них достаточным стимулом. Однако в конце концов Гелиогабал, предупрежденный перебежчиками о бегстве Макрина, велел передать преторианцам, что они сражаются без цели и что трус, бросивший их, не заслуживает, чтобы они жертвовали собой ради него; что, кроме того, им нечего бояться, сдаваясь, и что он не только дарует им прощение, но и сохранит их службу при своей особе. Тогда они решили покориться, не будучи побежденными, и признали Гелиогабала императором.

Макрин, покинув поле боя, чтобы получить доступ в Антиохию, распустил слух, что одержал победу. По прибытии в город его первой заботой было попытаться обеспечить безопасность сына, и он поручил доверенным лицам отвезти его к парфянскому царю Артабану. Сам же он намеревался добраться до Рима, надеясь найти там сенат и народ, благоприятно к нему расположенных, и возобновить войну с силами Запада. Его надежда не была совсем тщетной; и, как я уже отмечал, в Риме боялись сирийской тирании, жадности и высокомерия Мезы и молодости Гелиогабала.

Макрин покинул Антиохию переодетым и с малым сопровождением и, прибыв в Эги в Киликии, взял почтовых лошадей, как императорский гонец. Таким образом он пересек Каппадокию, Галатию, Вифинию и прибыл в Халкидон, где, послав за деньгами к управляющему императорскими владениями, был узнан и арестован. Вскоре прибыли те, кто был послан в погоню за ним по приказу Гелиогабала. Они захватили его и повезли обратно в Каппадокию. Там, узнав, что его сын был убит, Макрин не смог пережить это последнее несчастье и в отчаянии бросился из повозки, сломав плечо при падении. Поскольку его рана, видимо, не оставляла надежды на то, что он сможет продолжить путь, его убили в каппадокийском городе Архелаиде, а голову доставили Гелиогабалу.

Так погиб Макрин в возрасте пятидесяти четырех лет, процарствовав лишь четырнадцать месяцев без трех дней. Его сын, чья смерть предварила и ускорила его собственную, был всего десяти лет от роду. Их внезапное возвышение послужило обоим лишь к тому, чтобы обрести кровавый и гибельный конец. Столь же странно, сколь и позорно для Макрина, что в зрелом возрасте, наученный долгим опытом величайших дел, он был побежден ребенком, имя которого едва ли знал.

Его жалели хотя бы по сравнению с его гнусным преемником: ибо Дион утверждает, что сам по себе он мало заслуживал любви, а изнеженность, которой он предавался, и некоторые проявления несправедливой строгости предвещали правление, которое, без сомнения, сделало бы его ненавистным.

Тем не менее несомненно, что у него были некоторые добрые качества. Капитолин [Capitolin], вовсе не благосклонный к нему, приписывает ему прекрасный план реформы в юриспруденции. Он утверждает, что Макрин намеревался отменить все рескрипты императоров, дабы в судах единственно законы имели силу. Ему казалось злоупотреблением, что прихоти таких князей, как Каракалла и Коммод, обретали силу закона; и он замечал, что Траян никогда не отвечал рескриптами на поданные ему прошения, опасаясь, чтобы не придали общего значения тому, что государь часто даровал в частных случаях и из личного уважения. Краткость правления Макрина не позволила ему исполнить этот замысел.

Можно судить, что он легко удержался бы против мятежного движения, его низвергшего, если бы имел столько же мужества, сколько ума.

Новия Цельза [Nonia Celsa], его супруга, не пользуется в истории доброю славою за нравы и поведение. Едва ли можно сомневаться, что она получила титул Августы. Лампридий [Lampride] приводит письмо, в котором Макрин поздравляет ее с тем, что их сын получил имя Антонина, в преувеличенных выражениях, доходящих до смешного. Но следует мало доверять документам, выдаваемым за подлинные писателями «Истории Августов» [histoire Auguste]: многие из них явно подложны, и я по этой причине часто их вовсе не упоминаю.

Примечания:

[1] Двести денариев, или восемьсот сестерциев, сто турских ливров.

[2] Двадцать пять миллионов наших турских ливров.

[3] Утверждают, что это имя следует писать «Элагабал»: и действительно, такое произношение лучше соответствует его предполагаемой еврейской или финикийской этимологии – el haggabar (могучий бог). Я придерживался формы, которая стала общеупотребительной.

[4] Две тысячи пятьсот ливров.

[5] Пятьсот ливров.

[6] Семьдесят пять ливров.

[7] Тридцать пять миллионов турских ливров.

Гелиогабал

Книга первая.

ЛЕТОПИСЬ ПРАВЛЕНИЯ ГЕЛИОГАБАЛА.

ОПЕЛЛИЙ МАКРИН АВГУСТ II. – … АДВЕНТ. ГОД Р. 969. ОТ Р.Х. 218.

Гелиогабал, победив, прибывает в Антиохию и спасает город от разграбления.

Он направляет письмо сенату и эдикт народу, присваивая себе все титулы императорской власти исключительно по воле солдат.

Он обещает не мстить за решения, принятые сенатом против него и памяти Каракаллы, и сдерживает слово.

Он казнит главных друзей и сторонников Макрина, а также других знатных лиц.

Перебирается в Никомедию, где начинает проявлять склонность к разврату и безумной роскоши.

Собственноручно убивает Ганниса, которому был многим обязан.

Вспыхивают мятежи, но они подавляются.

М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ II. – … САЦЕРДОС. ГОД Р. 970. ОТ Р.Х. 219.

Гелиогабал считал занимаемое им в этом году консульство вторым, поскольку он абсурдно приписал себе консульство Макрина.

Его безумие в поклонении богу Гелиогабалу, жрецом которого он был и чьё имя носит в истории.

Он прибывает в Рим. Его бабка и мать входят в сенат вместе с ним.

Женский сенат.

Он строит храм своему богу, куда переносит все самые священные объекты римского почитания. Сам председательствует на религиозных церемониях и празднует торжества этого чужеземного бога с невероятной пышностью и затратами.

Все события его правления сводятся к чудовищным развратным оргиям и безумной роскоши. На высокие должности назначаются недостойные лица.

М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ II. – ЕВТИХИАН КОМАЗОН. ГОД Р. 971. ОТ Р.Х. 220.

Коллегой Гелиогабала по консульству был вольноотпущенник, чьё прежнее занятие шута дало ему прозвище «Комазон» (что означает «гуляка» по-гречески). Он также стал префектом претория и трижды префектом Рима.

ГРАТ САБИНИАН. – СЕЛЕВК. ГОД Р. 972. ОТ Р.Х. 221.

Колония Эммаус, иначе Никополь, восстановлена трудами Юлия Африкана, христианского хронолога, завершившего свою хронику в этом году.

Появление мнимого призрака Александра, который с четырьмя сотнями людей проходит через Мезию и Фракию, затем исчезает в Азии.

Гелиогабал, по настоянию Массы, усыновляет своего двоюродного брата Алексиана, сына Марнея, делает его Цезарем, назначает консулом на следующий год вместе с собой и меняет его имя на Александр.

Вскоре он возненавидел его и попытался лишить данных титулов и убить. Преторианцы подняли мятеж, вынудив Гелиогабала примириться с приёмным сыном.

М. АВРЕЛИЙ АНТОНИН АВГУСТ IV. – М. АВРЕЛИЙ АЛЕКСАНДР ЦЕЗАРЬ. ГОД Р. 973. ОТ Р.Х. 222.

Гелиогабал, возобновив свои козни против Александра, был убит вместе с матерью в лагере преторианцев 11 марта.

Его память предаётся проклятию, имя вычеркивается из летописей.

[1] История не знает примера, более ярко демонстрирующего пагубность и ужасные последствия военного правления и выбора правителя по прихоти солдат, чем возведение Гелиогабала на трон Цезарей. Четырнадцатилетний мальчик сирийского происхождения, не имеющий ничего римского, чьей главной рекомендацией была молва о его незаконнорожденности от одного из самых жестоких императоров – вот кого необузданная солдатская вольность поставила во главе Римской империи, вручив судьбу прекраснейшей и благороднейшей части мира.

Последствия подтвердили безрассудную дерзость этого недостойного выбора. Гелиогабал был чудовищем – как по развращённости, ставящей его выше всех прочих князей, прославившихся гнусными нравами, так и по роскоши, доходившей до крайнего безумия, по презрению ко всем законам и даже – что удивительно для такого характера – по жестокости. Несмотря на юный возраст, он уже успел проявить многие из этих пороков, а верховная власть дала ему возможность раскрыть их без всякого стеснения.

Тем не менее, начало его правления отмечено действием, заслуживающим некоторой похвалы. На следующий день после победы над Макрином он прибыл в Антиохию, и его солдаты хотели разграбить этот богатый город. Гелиогабал остановил их, пообещав выплатить по две тысячи сестерциев каждому [1]. Правда, это не стоило ему ничего, так как сумма была взята у жителей Антиохии, но они сочли себя счастливыми, что отделались так дёшево.

Из Антиохии он написал письмо сенату и издал эдикт для римского народа. Оба документа были наполнены нападками на Макрина, которого он особенно упрекал за низкое происхождение и дерзость, с которой тот осмелился провозгласить себя императором, не имея даже права входа в сенат. Этот упрёк звучал особенно нелепо из уст четырнадцатилетнего императора. С тем же отсутствием здравого смысла он подчёркивал малолетство Диадумена, провозглашённого императором своим отцом до достижения десяти лет. Он питал особую ненависть к этому юному принцу, видя в нём соперника, и впоследствии распространял о нём всевозможные клеветнические слухи, которые даже заставлял вносить в исторические сочинения.

Что касается себя, то Гелиогабал в письме и эдикте щедро раздавал великолепные обещания. Он объявлял, что будет брать за образец Августа и Марка Аврелия. В частности, он обязался не мстить за решения, принятые против него или памяти Каракаллы по приказу Макрина, и в этом сдержал слово. Другие дела и преступления поглотили его внимание, и прошлое было забыто.

Он сразу показал, насколько мало уважает сенат и старые традиции, присвоив себе все титулы императорской власти исключительно по воле солдат. В упомянутых документах он именовал себя: «Император Цезарь, сын Антонина, внук Севера, Благочестивый, Счастливый, Август, проконсул, облечённый трибунской властью». Ни один из его предшественников не поступал так. Все они получали титулы и полномочия верховной власти лишь по декрету сената и постановлению народа. Это нововведение имело опасные последствия и свидетельствовало о крайнем невежестве или пренебрежении законами со стороны принцепса и его советников.

Возмущение сенаторов было подавлено страхом, тем более что действующему консулу Поллиону было приказано применять силу против любого сопротивления. Поэтому они утвердили все титулы, которые Гелиогабал себе присвоил. Вероятно, тогда же они даровали Мезе и Соэмии титул Августы, который те носят на своих монетах. Они скорбели о Макрине и ненавидели Каракаллу, но их жалкое рабское положение дошло до того, что, вопреки всем своим принципам, они осыпали Макрина проклятиями, объявили его врагом государства, осыпали Каракаллу величайшими похвалами и, как верх позора, выразили пожелание, чтобы его сын был на него похож.

Ожесточение Гелиогабала против Макрина, хотя и неудивительное для врага, всё же шокировало своей крайностью. Желая опорочить предшественника в глазах военных и завоевать их любовь сравнением, он обнародовал секретные записи о планах Макрина по реформированию армии и письмо, в котором тот жаловался на солдат городскому префекту Марию Максиму.

Люди также сочли не только чрезмерной, но и безумной его прихоть присвоить себе консульство Макрина. Тот стал консулом в начале года и занимал должность не более четырёх месяцев, сложив полномочия задолго до появления Гелиогабала на политической сцене, когда будущий император довольствовался титулом жреца Солнца. Новый император выглядел смехотворно, заменяя имя Макрина своим в летописях и официальных актах, будто бы он занимал должность, о которой даже не помышлял. Но это мелочи, не стоящие упоминания в истории Гелиогабала.

Его жестокость проявилась ещё до того, как он покинул Сирию. Главные друзья и сторонники Макрина пали жертвами его мести: префект претория Юлиан Нестор, наместник Сирии Фабий Агриппин, несколько римских всадников, арабский командующий Реан, проконсул Кипра Клавдий Аттал, Деций Трициан, командовавший преторианцами в Альбанском лагере во время переворота, ранее бывший, как я упоминал, наместником Паннонии. В Рим также были отправлены приказы казнить нескольких знатных лиц, чья связь с Макрином делала их подозрительными для нового правительства. Другие, не замешанные в прежних беспорядках, но чьё влияние, должности или таланты могли внушать опасения, пали жертвой подозрительности. Дион называет несколько имён, неизвестных нам, хотя они занимали высокое положение в государстве, и замечает, что Гелиогабал, уничтожив столько знатных людей, не соизволил даже сообщить об этом сенату.

Этот принц и его совет обращались с самыми серьезными делами совершенно кавалерски [1] и, казалось, играли жизнью первых людей империи. Силий Мессала и Помпоний Басс были обвинены по приказу министерства [2] как недовольные правительством и на этом смутном основании приговорены к смерти. После вынесения приговора пришло письмо Гелиогабала к сенату, в котором он сначала жаловался на то, что эти два сенатора стали цензорами его поведения и соглядатаями того, что происходило во дворце, а затем добавлял: «Я не присылаю вам доказательств заговора, который они устроили против меня, потому что эти документы теперь бесполезны, и вы найдете их уже мертвыми».

Впрочем, подозрения его насчет интриг, направленных на захват трона, не были совсем безосновательными. После примера его возвышения и в хаосе, царившем повсюду из-за военной своеволия и дурного управления, не было человека, который не считал бы себя вправе стремиться к императорской власти. Дион упоминает о пяти подобных попытках, предпринятых людьми, один другого презреннее; и это не единственные, но самые значительные из известных ему заговоров. Двое из этих заговорщиков были сенаторами, но один долгое время служил центурионом, а другой был сыном врача. Сын центуриона и шерстяных дел мастер также осмелились на подобное. Простой человек попытался поднять мятеж среди флота в Кизике, когда император находился в Никомедии. Все эти выступления остались без последствий и привели лишь к гибели их зачинщиков. Но они не менее ясно свидетельствуют о том, в какой ужасный беспорядок могут ввергнуться даже могущественнейшие государства, когда забываются прежние принципы и высшие должности занимают недостойные люди. И это лишь предвестие тех смут и потрясений, которые мы увидим в Римской империи через несколько лет.

Я только что упомянул о пребывании Гелиогабала в Никомедии. Он отправился туда, чтобы приблизиться к Риму, и провел там зиму. По прибытии он запятнал себя убийством, еще более вопиющим, чем все те, что я до сих пор описывал. Он был бесконечно обязан Ганнису, своему воспитателю и главному орудию своего возвышения. Это Ганнис организовал заговор, поднял солдат, ввел юного Гелиогабала в лагерь и более всех способствовал победе над Макрином. Ганнис пользовался уважением Мезы и слишком нравился Соэмиде. Мало того – он чуть было не женился на ней с согласия ее сына-императора, который даже склонялся к тому, чтобы дать ему титул Цезаря. При всех своих пороках он обладал и весьма достойными качествами. Он любил удовольствия, охотно брал деньги, но никогда не прибегал к отвратительным вымогательствам и даже проявлял благотворительность. Мы видели, что он был храбр и сведущ в военном деле. Как усердный министр и внимательный наставник, он желал, чтобы его воспитанник охотно занимался государственными делами и соблюдал в своем поведении правила благоразумия и умеренности. Именно за это он навлек на себя гнев Гелиогабала, который, проявив подлую жестокость, нанес ему первый удар собственной рукой, так как ни один солдат не осмелился начать казнь. Эта ужасная неблагодарность полностью раскрыла дурную натуру нового принца и сделала его предметом всеобщей ненависти.

Не менее достойный порицания в своих дружбах, чем в своих ненавистях, Гелиогабал осыпал милостями и доверием Евтихиана, льстеца и подражателя его порокам, человека, совершенно лишенного стыда, шута и скомороха по профессии, так что даже прозвище его – Комазон (что по-гречески означает «скоморох») – употреблялось так же часто, как и его настоящее имя. Гелиогабал осыпал этого ничтожество почестями и должностями. Он сделал его префектом претория, консулом вместе с собой и, что не имело прецедента, трижды префектом города. Он слушал только его и ему подобных; а Меза, которой он был так многим обязан и чья мораль отнюдь не была строгой, потеряла часть своего влияния на него, потому что осмелилась делать ему некоторые увещевания.

В Никомедии Гелиогабал принял консульство, которое считал вторым, так как первым приписал себе консульство Макрина. Дион отмечает, что этот принц, презиравший все приличия, вопреки обычаю появился в день ежегодных обетов, 3 января, в триумфальном одеянии. Его эксцентричность в этом отношении, по свидетельству Геродиана, заходила гораздо дальше. Он презирал все одежды и ткани, принятые у греков и римлян. Шерсть была для него слишком грубой; ему нужен был шелк, окрашенный в пурпур и расшитый золотом. Известно, насколько редким и драгоценным товаром был тогда шелк. Даже самая смелая роскошь не решалась использовать его иначе, как в смеси с другими материалами, за исключением некоторых женщин, которые изредка носили полностью шелковые ткани. Гелиогабал стал первым из римлян, кто ввел эту дотоле неизвестную мужчинам изнеженность. Форма его одежд не менее противоречила римским нравам. Он одевался как жрец Солнца, а не как император: финикийская туника, ожерелье, браслеты, нечто вроде тиары или короны, сверкающей золотом и драгоценными камнями – и в таком наряде он публично праздновал торжества в честь своего любимого бога и исполнял ритуальные танцы.

Меза, обладавшая рассудительностью и здравым смыслом, понимала, насколько такое попрание всех обычаев может повредить ее внуку. Она указала ему, что, собираясь в Рим, он шокирует всех своим нарядом, который сочтут чужеземным и варварским, недостойным серьезности мужчины и императора и простительным разве что женской изнеженности. Вывод, который он сделал из этих увещеваний своей бабки, был своеобразен. Он решил, что должен приучить римлян к своей манере одеваться, прежде чем явиться перед ними лично. С этой целью он приказал написать свой портрет в полный рост в жреческом облачении, с изображением своего бога рядом, и повелел поместить эту картину в сенате на самом видном месте – над статуей Победы, чтобы все сенаторы, входя, возлагали перед ней курения и возлияния вина. Геродиан не сообщает, какое действие произвела эта странная мера, но легко догадаться, что она лишь усилила негодование римлян, показав им воочию то, о чем они до сих пор знали лишь по слухам. Чтобы окончательно их разгневать, он начал демонстрировать им свое безумное рвение к культу своего бога, приказав всем жрецам произносить и призывать его имя в своих жертвоприношениях прежде любого другого божества.

Поскольку Меза очень желала вернуться в Рим, где она некогда блистала и где теперь должна была появиться в несравненно большем величии, вероятно, Гелиогабал отправился туда как можно скорее. При въезде в столицу он, по обычаю, одарил народ и устроил великолепные игры.

Честолюбие Мезы помешало ей применить к себе [2] то, что она так хорошо внушала своему внуку. Она не побоялась раздражить и оскорбить умы нововведением, еще более шокирующим, чем наряд Гелиогабала. Она вошла в сенат вместе с императором и ввела туда же свою дочь; она высказывала свое мнение как член собрания; ее имя стояло во главе сенатского постановления как присутствовавшей при его составлении. Это единственный пример в римской истории. Ни Ливия, ни даже Агриппина не позволяли себе ничего подобного, и впоследствии ни одна принцесса не ссылалась на прецедент, созданный Месой и Соэмидой, чтобы требовать таких же привилегий.

Государственные дела мало интересовали Соэмиду, которая, по выражению Лампридия, жила как куртизанка. Она была создана для пустого, и ее сын угодил ее вкусу, учредив на Квиринале сенат женщин, председательницей которого он ее назначил. В этом месте и прежде собирались дамы по некоторым церемониальным случаям. Превратившись в сенат, эти собрания решали вопросы, касавшиеся женских нарядов, различия экипажей, которые каждой дозволялось использовать в соответствии с ее положением, церемониала приветствий между дамами и прочих дел подобной важности.

Дела, которыми занимался император, не были более серьезными. Как только он прибыл, у него не было более важной заботы, чем установить культ бога, которому он поклонялся, на руинах всех прочих культов. Он не удовлетворился тем, чтобы отдать ему предпочтение перед другими богами, и даже перед Юпитером Капитолийским; ему было мало унизить их всех и сделать их камердинерами своего бога, его управителями, его секретарями; он желал, чтобы в Риме не почитали никакого другого бога, кроме этого новоприбывшего; и с этой целью в храме, который он построил ему на Палатинском холме, он собрал все самые священные предметы почитания римлян. Он велел перенести туда камень из Пессинунта, который называли Великой Матерью богов, Палладиум, вечный огонь Весты, щиты Нумы. У него также было намерение объединить там религиозные обряды иудеев и самаритян, и даже – в рамках самого разумного из всех его замыслов – христианский обряд, непримиримого врага всякого языческого культа. В этих последних намерениях он не мог преуспеть. Язычники оказались более сговорчивыми, и Гелиогабал получил удовольствие собрать вокруг своего бога всё самое великое в империи: сенат и сословие всадников, окружавших его амфитеатром, преторианскую гвардию, сопровождавшую его, когда он исполнял обязанности своего жречества. Тем не менее, в умах это вызвало живое чувство негодования, но оно уступало политическим соображениям.

Я не стану здесь описывать роскошь и расточительство, царившие в украшениях храма и в пышности жертвоприношений: гекатомбы быков, груды благовоний, самое старое и изысканное вино, разливаемое бочками и текущее ручьями вместе с кровью жертв, внутренности закланных животных, которые знатнейшие лица государства, вынужденные считать за честь эти унизительные обязанности, носили на золотых блюдах. Сам Гелиогабал, забыв всякую пристойность, выставлял себя напоказ в своем финикийском жреческом облачении, с подведенными глазами, нарумяненными щеками и, как говорит Геродиан, бесчестил этим искусственным макияжем прекрасное и миловидное лицо, дарованное ему природой. В таком виде он плясал и пел, пятясь назад перед статуей бога, которую несли в процессии. Общественные празднества, иллюминации, раздачи мяса, животных, золотых и серебряных сосудов, драгоценных тканей делали торжество полным.

Эти комедии не были для принцепса просто игрой. Подлинное убеждение – или, если говорить точнее, суеверие – играло в них немалую роль. Только этим, кажется, можно объяснить обрезание, которому он подвергся, и принятый им закон воздерживаться от свинины. Не знаю, стоит ли верить, что у него даже была мысль оскопить себя, чтобы подражать жрецам Кибелы; но нет оснований отвергать свидетельства историков, которые утверждают, что он носил на себе бесчисленные амулеты всех видов, что он совершал магические обряды и что, соединяя, как это часто бывает, жестокость с нечестием, приносил в жертву детей, надеясь прочесть будущее в их внутренностях.

Черта менее отвратительная, но до крайности нелепая и безумная – это то, что он захотел женить своего бога. Сначала он подумывал дать ему в супруги Палладу; но эта воинственная богиня не была подходящей партией для совершенно мирного и даже сластолюбивого бога: он отверг этот план и остановился на Небесной Венере Карфагена, богине финикийского происхождения, почитавшейся там под именем Астарты. Кроме того, она считалась той же самой божественной сущностью, что и Луна, и ничто не могло быть более подходящим, чем сочетать браком Луну с Солнцем. Статую Небесной Венеры перевезли из Карфагена в Рим, и Гелиогабал взял в качестве её приданого всё золото и все сокровища, находившиеся в её храме. Он отпраздновал брак бога и богини с величайшей пышностью и потребовал, чтобы все народы и города империи преподнесли им свадебные дары.

Подобным же вымогательствам он предавался по случаю своих собственных браков, в которых проявлялось то же безумие и та же утрата стыда, что и во всём остальном его поведении. За менее чем четыре года своего правления он женился четыре раза. Первой его супругой стала Корнелия Паула, дама редкой красоты и знатного происхождения. Она была замужем за Помпонием Бассом [3], чье осуждение и печальный конец я уже описал. Одним из преступлений этого несчастного сенатора было то, что у него была красивая жена. Едва его казнили, как Гелиогабал женился на Пауле, не дав этой даме времени завершить траур по мужу. Он даровал ей титул Августы и устроил свадьбу с колоссальными тратами. Не только сенаторы, но их жены и римские всадники получили подарки. Принцепс распорядился раздать гражданам по шестьсот сестерциев [4] на человека, а солдатам – по тысяче [5]. Он устроил гладиаторские бои, травли зверей, в которых за один раз было убито пятьдесят один тигр. После всех этих грандиозных празднеств Гелиогабал с позором отослал Паулу, лишив её всех почестей, которыми он её осыпал.

Затем он возымел – или пожелал показать, что возымел – неистовую страсть к весталке по имени Аквилия Севера. Самым сильным соблазном для него, без сомнения, была незаконность и нечестивость этого предприятия. Он лично силой вырвал свою добычу из храма Весты и осмелился написать сенату, что от такого верховного жреца, как он, и жрицы родятся дети, угодные богам. Так, по словам историка Диона, он хвалился поступком, достойным величайших мук, за который заслуживал быть высеченным розгами на площади, а затем задушенным в тюрьме.

Он недолго держал при себе опозоренную весталку: вскоре он взял третью жену, затем четвертую и в конце концов вернулся к Севере.

Эти крайние беспутства – еще ничто по сравнению с чудовищными мерзостями, которыми Гелиогабал осквернил себя в остальном и которые дают ему то преимущество, что скромный писатель не может их описать. Как можно рассказать о жизни принцепса, который занимался ремеслом куртизанки, который женился как женщина, который, одевшись в женское платье и занимаясь прядением шерсти, требовал, чтобы его называли госпожой и императрицей?

Ее мужем был некий Гиерокл, кариец по происхождению, раб и возница цирка. Этот ничтожный человек приобрел власть, превосходившую даже власть императора. Он продавал все милости [6]; одним сулил, другим угрожал и всех обманывал, вытягивая деньги. «Я говорил о вас с императором», – говорил он жадным придворным, – «вы получите такую-то должность»; или наоборот: «Вам есть чего опасаться». Часто все это было ложью, но тем не менее Гиерокл умел хорошо платить себе. Он продавал дым, если воспользоваться выражением, ходившим тогда среди римлян; он извлекал большой доход из своего влияния: уловка, которая, по словам историка, удавалась не только при дурных государях, но и при тех, кто, имея добрые намерения, пренебрегал делами. Его мать, которая еще оставалась рабыней, когда началось его возвышение, была с почетом доставлена в Рим в сопровождении солдат и поставлена в ряд дам, чьи мужья были консулами. Гелиогабал был настолько покорен Гиероклу, что позволял ему бить себя и наносить удары по лицу до появления следов; и он гордился этим дурным обращением как свидетельством страстной любви. Он хотел вознаградить виновника, сделав его Цезарем, и его привязанность к этому мерзавцу стала одной из главных причин его падения.

Гиерокл, однако, опасался соперника. Аврелий Зотик, уроженец Смирны, сын повара, понравился Гелиогабалу; но его влияние было недолгим: Гиерокл лишил его этого влияния способом, который стыд не позволяет описать. Зотик был изгнан из Рима и Италии, и эта немилость пошла ему на пользу: она спасла ему жизнь, тогда как Гиерокл погиб во время переворота, возведшего на престол Александра Севера.

После сказанного я не считаю нужным отмечать, что государь, столь бесстыдный в поступках, был таковым и в речах. Я также не стану настаивать на некоторых непристойностях, которые были бы огромными пятнами в жизни любого другого правителя, но в жизни Гелиогабала едва ли заслуживают упоминания. Он управлял колесницами в цирковых играх, на которых председательствовали его префекты претория, первые сенаторы, его мать, бабка и другие дамы; и, исполняя эту низкую функцию, он кланялся судьям наград и солдатам, как будто был простым возницей: он требовал плату и получал в руку несколько золотых монет. Он танцевал не только на сцене, но и во время самых серьезных занятий, давая аудиенции и обращаясь к народу.

Эти странности были у него общими с некоторыми из его предшественников; но его безумная роскошь доходила до таких крайностей, что затмевала Вителлия и Нерона; и многие из фактов, которые Лампридий приводит в длинной статье, кажутся ему самому невероятными. Не будем верить тому, что выходит за пределы возможного в природе: за этим единственным исключением, все правдоподобно в чудовище, у которого безумство соперничало с развратом.

Он начал рано; и, будучи еще частным лицом, то есть до четырнадцати лет, уже говорил, что хочет быть Апицием. Действительно, покрывала его обеденных лож были из золотой ткани; он никогда не выезжал иначе как с свитой в шестьдесят экипажей. Напрасно его бабка Меза упрекала его, указывая, что он разорит свои дела и рискует впасть в самое жалкое состояние. «Мой план, – отвечал он, – состоит в том, чтобы самому быть своим наследником».

Став императором, он дал волю всем своим прихотям. Все его занятие в жизни состояло в поиске новых удовольствий. Он предлагал награды тем, кто изобретал доселе неизвестные яства. Если они преуспевали, шелковое платье – подарок в то время очень богатый и дорогой – было их наградой. Если их соус не нравился, их приговаривали не есть ничего другого, пока они не исправят свою ошибку более удачным изобретением. От меня не ждут, что я приведу точный перечень всех безумств роскоши Гелиогабала; я выберу то, что покажется мне наиболее поразительным.

Его ложа, как обеденные, так и спальные, были из чистого серебра. Ему подавали блюда, наполненные печенью султанок, мозгами дроздов и экзотических птиц, головами попугаев, фазанов и павлинов. Стоит ли удивляться, если он кормил своих собак гусиной печенью, а львов своего зверинца – попугаями и фазанами? Никогда он не тратил на ужин меньше ста тысяч сестерциев [7], часто втрое больше.

Любитель необычного и причудливого, он любил устраивать один обед в пяти разных домах друзей, расположенных в разных кварталах. Каждый из этих домов должен был предоставить свое угощение. Переходили из одного в другой, и таким образом обед длился целый день.

Если он находился у моря, он не ел рыбы; на большом расстоянии от моря его стол был уставлен морской рыбой. Иногда в деревнях в глубине страны он угощал крестьян молоками мурен. Дороговизна и трудность были для него приправами; и он любил, когда ему завышали цену на мясо, говоря, что это повышение возбуждает его аппетит.

Про него точно можно сказать, что он умел расточать, но не давать [8]. Он часто приказывал выбрасывать в окно те же самые кушанья, которые подавались на его стол, и в таком же количестве. Вместо сухих конфет или других подобных безделиц, которые часто дают гостям, чтобы унести домой, гости Гелиогабала получали евнухов, верховых лошадей со сбруей, кареты или колесницы, запряженные четверкой лошадей, тысячу золотых монет, сто фунтов серебра по весу. Если он делал подарки народу, то раздавал не серебряные или золотые монеты: он выставлял на разграбление откормленных быков, верблюдов, ослов, оленей [9]. Грабеж вызывал драки, в которых часто гибло множество людей, и это служило забавой для принцепса; ибо он находил удовольствие в злодеяниях, и тиранический дух примешивался к его безумствам.

Он приглашал на свои пиры первых людей города и заставлял их пить сверх всякой меры. Напротив, он веселился, мучая голодом своих паразитов, для которых приказывал накрывать стол яствами из слоновой кости, воска, стекла или раскрашенного дерева. Иногда он душил их под горами фиалок и других цветов, которые велел нагромождать в таком огромном количестве, что эти несчастные оставались погребенными под ними без малейшей возможности выбраться.

Я боюсь утомить читателя этими мерзостями, которые я не мог полностью опустить, потому что они показывают, до чего может дойти злоупотребление верховной властью и императорским богатством, но которые бесполезно прослеживать в мельчайших подробностях, потому что факты, которые я добавил бы к своему рассказу, не прибавили бы ничего к поучению.

Тем не менее, я не могу не сказать несколько слов о роскоши Гелиогабала в одежде и украшениях. Он носил туники из золотой ткани, усыпанные драгоценными камнями, чей вес был так велик, что он не мог не жаловаться и говорить, что сгибается под бременем великолепия. Он украшал свои башмаки резными камнями работы лучших мастеров: как будто труд этих искусных художников, который нужно рассматривать вблизи, мог сиять и вызывать восхищение на его ногах.

Он также хотел увенчать свое чело диадемой, украшенной драгоценными камнями. Он находил, что это украшение подчеркивает красоту его лица и придает ему более женственный вид. Он действительно пользовался этим во дворце; но не осмелился появиться на публике с этим знаком царственности, слишком ненавистным римлянам.

Он никогда не носил беленого белья, говоря, что этот обычай годится только для нищих; никогда не надевал одни и те же башмаки дважды и, как говорят, не носил дважды одно и то же кольцо. Он приказывал посыпать золотым и серебряным песком портики, по которым он должен был проходить к своей лошади или карете. Он расточал драгоценные камни даже на свои экипажи, для которых золотые и слоновокостные украшения казались ему слишком обыкновенными.

Завершим этот утомительный перечень экстравагантностей тем, что Гелиогабал, далеко не краснея от них, казалось, наслаждался своим позором. Фабий Гургий и сын первого Сципиона Африканского были известны в истории за беспутства своей юности; и говорили, что их отцы, пытаясь исправить их через стыд, заставляли их появляться на публике в некоем странном одеянии. Князь, о котором мы говорим, сам принял это одеяние, превратив для себя в украшение то, что было наказанием для юных распутников.

Замечу, что некоторые изобретения роскоши, которые этот столь порицаемый император первым ввел в употребление, сохранились и после него. Лампридий отмечает это в трех разных местах [10], что дает нам повод заключить, что роскошь обладает столь мощной притягательностью для людей, что она переживает даже самые дискредитирующие ее примеры.

Легко догадаться, каким образом и каким людям раздавались должности и посты при Гелиогабале. Я уже отмечал, что он не постеснялся сделать префектом претория, префектом города и консулом вместе с собой шута Евтихиана. Но в целом он унизил и осквернил все звания низостью и гнусными пороками тех, кого выбирал для их занятия. Он назначал своих вольноотпущенников правителями провинций, легатами императора, проконсулами; со сцен, из цирка и с арены он брал чиновников для императорского дворца. Возницы, танцоры становились первыми лицами государства. При отсутствии иных рекомендаций деньги решали все. Князь продавал – лично или через своих рабов и приспешников удовольствий – все гражданские и военные должности. В сенат допускали за заслуги денег, без различия возраста, происхождения и даже доходов и земельных владений.

Этот князь, погрязший в пороках и утопший в бесчестии, однако же, задумал стяжать военную славу, начав войну с маркоманами. Но это была минутная прихоть легкомысленного ума, которая прошла без последствий и вскоре рассеялась как дым.

Вот что авторы сообщают наиболее примечательного о правлении и личном поведении Гелиогабала. Мне остается рассказать лишь о его падении, которое, согласно Диону, было предвозвещено несколькими знамениями, в частности, мнимым чудом, рассказ о котором не делает чести суждению историка.

«Гений, – говорит этот легковерный писатель, – называвший себя Александром Великим и подражавший его облику и доспехам, внезапно явился (не могу сказать, каким образом и при каких обстоятельствах) на берегах Дуная. Оттуда он прошел через Мезию и Фракию в сопровождении четырехсот человек, путешествовавших как служители Вакха, одетых в звериные шкуры, с тирсами в руках и никому не причинявших вреда. Везде его почитали и хорошо принимали. Для него готовили гостиницы, снабжали обильной провизией; и никто – ни чиновники, ни солдаты, ни управляющие, ни наместники – не осмелился его задержать или оказать ему сопротивление. Он объявил, что хочет перейти в Азию; и в назначенный им день его с почестями проводили до Византия. Он прибыл в Халкидон; но там, совершив ночью жертвоприношение и закопав в землю деревянного коня, исчез».

Чтобы никто не сомневался в этом чуде, Дион заботливо заверяет, что сам в то время находился на месте событий; и он, видимо, убежден, что этот призрак указывал на Александра Севера, который вскоре должен был сменить своего кузена Гелиогабала. Что касается меня, то я вижу здесь лишь авантюриста, который ловко пожил некоторое время за общественный счет и которому недавнее воспоминание о безумном обожании Каракаллой Александра Македонского подсказало мысль принять имя этого завоевателя и, в доказательство сходства, скопировать его причуду – соревноваться с Вакхом. Подобные фокусы не могут длиться долго; и когда наш авантюрист понял, что чары вот-вот рассеются, он благоразумно скрылся во тьме. Но, не задерживаясь на столь несерьезном событии, перейдем к предметам, более достойным нашего внимания.

Ужасное поведение Гелиогабала восстановило против него всех. Не только сенаторы и почтенные граждане города, но даже солдаты были им возмущены. Еще в то время, когда он впервые проявил свои беспутства в Никомедии, они начали раскаиваться в своем выборе; и с тех пор, как эксцессы Гелиогабала только умножались, ненависть солдат росла в той же пропорции. Напротив, они благоволили к его кузену, чье доброе и добродетельное детство подавало самые счастливые надежды.

Алексиан – так звали юного князя – родился около 208 или 209 года от Р. Х. в городе Арка в Финикии, от Генесия Марциана и Мамеи. Все, что мы знаем о его отце, – это то, что он был сирийцем и достиг консульства. Мамея, его мать, вторая дочь Мезы, весьма знаменита. Рожденная в семье, погрязшей в разврате, она избежала заразы дурного примера. Не по вине матери ее репутация не пострадала, а ее сын не считался рожденным от Каракаллы. Для честолюбивой Мезы все пути, ведущие к богатству, были хороши. Но эти речи, уже тогда подозрительные из-за корысти, опровергаются безупречностью поведения Мамеи с того времени, как она становится известной в истории; и строгость принципов, в которых она воспитала сына, должна в глазах разумных людей оправдать мать.

Даже утверждали, что она была христианкой; и надо признать, что выражения, которыми Евсевий говорит о ней, допускают такую мысль. Он называет ее «благочестивейшей княгиней в отношении к Божеству»: что в устах христианина и епископа должно означать исповедание христианства. Он добавляет, что, пораженная славой Оригена, она призвала его во время своего пребывания в Антиохии и получила от него наставления о славе Господней и евангельском учении. Но в конце концов он не говорит, что она приняла христианскую религию; и не всегда следует настаивать на словах Евсевия, который, при всем своем епископском сане, был весьма мирским человеком. Не подлежит сомнению, что она сохранила расположение к христианам и внушила его своему сыну.

Она воспитала его с величайшей заботой и дала ему прекрасных учителей, чтобы с детства обучить его всем изящным искусствам и военным упражнениям. Юный Алексиан, обладавший счастливыми природными задатками, охотно поддавался обучению; и он завел себе правило, которому следовал всю жизнь, – не проводить ни дня, не уделив времени как наукам, так и упражнениям, относящимся к военному делу. В греческом красноречии он преуспел больше, чем в латинском. Греческий был его родным языком. Рожденный в Сирии у сирийских родителей, он, естественно, меньше интересовался латынью, которая была для него иностранным языком. Мамея еще больше заботилась о привитии ему добродетели, чем о науках; и она нашла в нем душу, готовую воспринять все добрые впечатления. Кроме того, он был красив лицом, статен, крепок для своего возраста; взгляд его был живым и полным огня. Таким образом, в нем не было недостатка ни в чем, что способно расположить к себе.

Итак, не без оснований Меза возложила на него свои надежды, обманутые ужасными excessами Гелиогабала. Она видела, что возмущение солдат, присоединяясь к негодованию всех прочих сословий государства, не оставит ее старшего внука долго на троне. Она боялась последствий, которые могли обрушиться на нее саму и грозили ей по меньшей мере возвратом в частную жизнь. Чтобы предотвратить эту опасность, она решила добиться усыновления Алексиана Гелиогабалом. Ее не остановило нелепость усыновления, которое давало бы тринадцатилетнему ребенку семнадцатилетнего отца. Это соображение легко уступило более важным; но трудность состояла в том, чтобы заставить Гелиогабала согласиться на шаг, который должен был ему не понравиться и последствий которого он мог опасаться. Она очень ловко подвела его к этому; она проникла в его образ мыслей. «Ты должен, – сказала она ему, – заниматься обязанностями своего священства, таинствами, празднествами, всем, что относится к культу твоего бога. Возьми себе помощника, на которого ты возложишь заботы о человеческих делах и который, взяв на себя управление делами, оставит тебе весь блеск и всю сладость императорской власти, избавив тебя от ее тягот и неприятностей. Этот помощник у тебя под рукой: и пока у тебя есть кузен, было бы неразумно думать о чужом».

Гелиогабал не обладал тонким умом; он принял предложение своей бабки: в этом новом устройстве он создал себе счастье, которое удовлетворило бы его самые заветные склонности. Охваченный этой идеей, он явился в сенат в сопровождении Мезы и Соэмиды и объявил, что усыновляет Алексиана и назначает его Цезарем. Он даже радовался, что может сразу обрести такого сына, и заявил, что не желает другого наследника и доволен, что единственный преемник избавит его дом от смут и внутренних раздоров. Он добавил, что его божество вдохновило его на этот шаг и что тот же бог желает, чтобы его приемный сын был назван Александром. Посредством усыновления он передал ему имя Марка Аврелия; весьма вероятно, что почитание Каракаллой памяти покорителя Азии и Индии стало причиной, побудившей Гелиогабала изменить имя Алексиана на Александр. Из монет явствует, что в это же время ему было дано имя Север, несомненно, чтобы напомнить о князе, положившем начало величию этого дома. Новый Цезарь был назначен консулом вместе с императором на следующий год.

Удовлетворение, которое Гелиогабал сначала испытывал от этого усыновления, было недолгим. Обладая отцовской властью над Александром, он пожелал руководить его воспитанием; и можно представить, каков был план воспитания, направляемый Гелиогабалом. Он не раз говорил, что не желает иметь сыновей из страха, что они огорчат его, обратившись к добру. Он сам поставил себя в это положение, усыновив своего двоюродного брата, все склонности которого тяготели к добродетели. Поэтому он принялся развращать его. Он хотел сформировать его по своему образцу, приобщить к обязанностям своего жречества, заставить исполнять непристойные и сладострастные танцы. Он встретил сильное сопротивление со стороны Мамеи, которая ограждала сына от всех поступков и действий, недостойных положения, для которого он был предназначен, и, продолжая удачно начатое, укрепляла в нем успехи мудрости с помощью наставлений самых искусных и добродетельных учителей. Она также заботилась об укреплении его тела, как я уже говорил, подходящими для принца упражнениями, заставляя его учиться борьбе, владению оружием и верховой езде.

Гелиогабал был крайне раздражен таким поведением Мамеи. Он изгнал из дворца всех учителей Александра, утверждая, что они портят его сына, потому что готовят его стать добродетельным человеком. Некоторые из учителей были отправлены в изгнание, другие казнены. Среди последних Лампридий называет ритора Сильвия. Знаменитый юрист Ульпиан отделался лишь немилостью, которая вскоре закончилась смертью его гонителя; и мы увидим, как он будет пользоваться высочайшим расположением Александра Севера.

Гелиогабал на этом не остановился. Он возненавидел своего приемного сына и сначала попытался избавиться от него с помощью яда; но бдительность Мамеи разрушила все его планы. Никто не приближался к юному принцу, кроме тех, кого она сама выбрала. Она не допускала, чтобы его обслуживали дворцовые служители; и он не получал ни пищи, ни питья, которые не были бы приготовлены и поданы верными и внимательными руками. Мамея также старалась поддерживать с помощью тайных щедрот благоприятное расположение солдат, уже склонявшихся к ее сыну, в то время как Гелиогабал, продолжая те же бесчинства, все больше навлекал на себя их презрение и ненависть и еще сильнее возбуждал их негодование своей яростью против Александра.

Меза деятельно помогала Мамее и защищала ее дело. Умелая княгиня, давно искушенная во всех придворных интригах, ей ничего не стоило расстроить дурные замыслы Гелиогабала, который искал всевозможные способы погубить Александра и его мать, но, будучи тщеславным, неосмотрительным и легкомысленным, сам разглашал свои планы, не дав им созреть.

После многих тщетных попыток убить юного принца или утопить его в бане, раздраженный неудачей тайных предприятий, Гелиогабал решил действовать открыто. Приняв предосторожность удалиться в сады на окраине города, он отправил приказ с одной стороны сенату, а с другой – преторианцам, лишить Александра титула Цезаря; и в то же время подослал убийц, чтобы те убили его, если в суматохе им представится случай.

Сенат ответил на приказы императора лишь глубоким молчанием и всеобщим смятением. Но солдаты действовали: увидев, что дворцовые служители, посланные Гелиогабалом, замазывают грязью надписи у подножия статуй Александра, они пришли в ярость и мгновенно выступили. Одни направились во дворец, чтобы обезопасить жизнь молодого Цезаря; другие, решив отомстить, бросились к садам, где укрылся недостойный император.

Первые нашли Александра с матерью и бабкой, хорошо охраняемых верными людьми, и отвели их в лагерь. Те, кто двинулся против Гелиогабала, застали его врасплох. Он в полной уверенности ожидал исполнения своих приказов и, думая лишь о развлечениях, готовился блистать в гонке колесниц, надеясь завоевать приз. Испугавшись шума и криков, он поспешно спрятался и послал одного из префектов претория, Антиохиана, уговорить солдат. Их было немного, и их трибун Аристомах, удержав знамя в лагере, заставил большую часть когорты остаться. Будучи менее самоуверенными из-за своей малочисленности, они выслушали увещевания Антиохиана, который напомнил им клятву, данную императору, и призвал не осквернять себя ужасным преступлением, проливая столь священную кровь. Они согласились уступить при условии, что Гелиогабал явится в лагерь.

Он прибыл туда униженный и дрожащий: и солдаты, став судьями своих государей, продиктовали Гелиогабалу условия. Они потребовали, чтобы он удалил от себя недостойных спутников своих бесчинств – актеров, возниц, людей дурной жизни и всех тех, кто торговал его милостями. Гелиогабал соглашался на все, кроме выдачи Иерокла. Он умолял, плакал; обнажая горло, кричал: «Ударьте! Лучше пронзите меня самого. Пощадите жизнь этого единственного друга или убейте вашего императора». Солдаты, уже однажды смягчившиеся, проявили снисходительность и перестали требовать смерти Иерокла. Но они наказали своим префектам не допускать, чтобы император продолжал вести прежний распутный образ жизни. Они также поручили им заботиться о безопасности Александра и не допускать, чтобы юный принц виделся с кем-либо из друзей Гелиогабала, дабы их пример не повредил его невинности. Преторианцы были правы во всех своих требованиях. Но что это за правительство, где войска отдают приказы, а государи и их высшие чиновники принимают законы!

Примирение императора с приемным сыном длилось лишь столько, сколько длился страх, его вызвавший. Как только опасность миновала, Гелиогабал возобновил свои прежние замыслы и снова стал строить козни против жизни Александра. Он даже не пытался скрывать свою ненависть; и когда наступило 1 января, день, когда он должен был вступить в консульство вместе с юным Цезарем и торжественно отправиться с ним в сенат, а затем на Капитолий, он долго отказывался исполнять этот обязательный обряд. Наконец, его мать и бабка, указав ему на готовый вспыхнуть мятеж солдат, если он будет упорствовать в столь явной неприязни к своему двоюродному брату, добились, чтобы около полудня он облачился в тогу и отправился в сенат. Но уговорить его пойти на Капитолий не удалось, и городской префект должен был совершить жертвоприношения, в которых в этот торжественный день должны были участвовать консулы.

Он был занят лишь мыслью погубить Александра; и опасаясь, что после его смерти сенат не решится избрать другого императора, внезапно приказал всем сенаторам покинуть Рим. Он давно привык презирать это августейшее собрание, составлявшее славу империи, и открыто называл сенаторов переодетыми рабами, выдающими себя за вельмож. Для них не оставалось выбора, кроме немедленного повиновения. Им не дали времени собраться в путь, и те, у кого не было под рукой повозок, вынуждены были нанимать их. Лишь консулярий Сабин не спешил с отъездом. Узнав об этом, император приказал центуриону убить его. К счастью, он произнес приказ очень тихо, а центурион, будучи немного глух, решил, что ему велено лишь выпроводить Сабина из города. Эта ошибка спасла сенатору жизнь.

Избавившись от сената, Гелиогабал устранил лишь наименьшую опасность, и удивительно, что он не понимал, что главную угрозу представляли солдаты. Он попытался проверить их, распустив слух о близкой смерти Александра, но эта затея обернулась против него. Преторианцы, услышав новость, пришли в ярость: они отказались высылать обычную стражу для самого императора и громко потребовали представить им Александра, приведя его в лагерь.

Император уступил и, посадив юного принца в свой пышный золотой колесницу, украшенную драгоценными камнями, отправился в лагерь – навстречу гибели. Преторианцы сразу ясно выразили свои чувства: встретили его холодно, тогда как его приемного сына (или, вернее, соперника) приветствовали тысячами восторженных криков. Ненависть и ревность вспыхнули в сердце Гелиогабала, и он, забыв о прежней осторожности, приказал арестовать самых дерзких солдат, особенно тех, кто рьяно поддерживал Александра. Этот приказ стал сигналом к схватке. Некоторые еще подчинялись Гелиогабалу и пытались схватить жертвы; другие, более многочисленные, встали на защиту товарищей. Марнея и Соэмида, прибывшие в лагерь, подлили масла в огонь, возглавив каждая сторону своего сына. Исход битвы не вызывал сомнений. Гелиогабал, всегда трусливый, бежал при первых же криках и спрятался в позорном укрытии. Его приближенные и сообщники в разврате, брошенные им, первыми испытали гнев победивших солдат, которые казнили их мучительными казнями, соответствовавшими гнусности их деяний. Затем начали искать самого императора. Его быстро нашли и убили вместе с матерью, крепко обнимавшей его.

Так оказались бесполезными приготовления, которые он сделал, чтобы даже смерть его была окружена роскошью. Предвидя гибель, он запаслись шелковыми шнурами для удушения, золотыми кинжалами для самоубийства, драгоценными сосудами для яда. Говорят даже, что он построил высокую башню, чье основание было выложено драгоценными камнями, чтобы, бросившись вниз, разбить голову и члены с роскошью. Но все эти траты оказались напрасны – он был растерзан в отхожем месте.

Ему отрубили голову, как и Соэмиде – столь же преступной, сколь и несчастной, матери, достойной такого сына. Их обнаженные тела таскали по городу, подвергая всяческому поруганию. Судьба тела Соэмиды неизвестна. Тело же Гелиогабала толпа попыталась затолкать в городскую клоаку, но вход оказался узок, и его бросили в реку. Более почетного погребения он не заслуживал.

На момент смерти ему было всего восемнадцать лет, а правил он три года, девять месяцев и четыре дня – со дня победы над Макрином. Таким образом, его гибель приходится на 11 марта.

Об этом принце всегда говорили с ужасом и презрением. Сенат приказал стереть его имя из анналов. Ни Дион, ни Лампридий не называют его Антонином – именем, которое он опозорил своими пороками. Дион именует его Лже-Антонином, Ассирийцем, Сарданапалом. А после смерти, издеваясь над судьбой его тела, брошенного в Тибр, его прозвали Тиберином.

С ним погибли Иерокл, префекты претория, городской префект Фульвий; почти все соучастники его преступлений были казнены. Аврелий Эбулл, уроженец Эмесы, управлявший его финансами и грабивший народ ради обогащения одного, был растерзан толпой и солдатами.

Из общественных сооружений Гелиогабала упоминают лишь храм его бога и портики вокруг терм Каракаллы, причем последние он не завершил – их достроил преемник.

Колония Эммаус, основанная Веспасианом после взятия Иерусалима [как я уже упоминал], пришла в упадок. Юлий Африкан, уроженец тех мест (как полагают), христианин, автор знаменитой хронологии, фрагменты которой сохранил Евсевий, был отправлен в Рим в конце правления Гелиогабала с просьбой восстановить колонию. Это удалось при Александре Севере. Возможно, тогда Эммаус и получил имя Никополь.

Примечания:

[1] Двести пятьдесят ливров.

[2] Я приписываю преимущественно бабке Гелиогабала то, что Лампридий говорит о его матери, поскольку заботы и черты честолюбия более соответствуют характеру Мезы, нежели Соэмиды. Кроме того, сам Лампридий в двух местах (12, 15) прямо упоминает, что Гелиогабал приводил свою бабку в сенат.

[3] Г-н де Тильмон отличает Паулу от вдовы Босса. Однако, внимательно изучив формулировки Диона, я пришел к выводу, что этот историк считает их одним и тем же лицом.

[4] Семьдесят пять ливров.

[5] Сто двадцать пять ливров.

[6] Я приписываю Гиероклу то, что Лампридий говорит о Зотике, о котором вскоре будет речь в моем тексте. Согласно Диону, влияние последнего было столь кратковременным, что он не успел им злоупотребить.

[7] Двенадцать тысяч пятьсот ливров.

[8] Это сказано об Отоне у Тацита («История», I, 30): «Perdere iste sciet, donare nesciet» («Он умеет губить, но не умеет щадить»).

[9] В тексте упоминаются рабы (servos). Сомез полагает, что следует читать cervos (оленей), чтобы все части перечня соответствовали друг другу и речь повсюду шла о животных.

[10] ЛАМПРИДИЙ, «Гелиогабал», 19, 22, 31.