Север, как я уже отмечал, примирился с Альбином и уступил ему титул Цезаря лишь для того, чтобы не иметь одновременно двух врагов на противоположных концах империи – в Сирии и в Британии. Когда же он победил Нигера и восстановил спокойствие на Востоке, одержав победы над варварами на этих границах, у него не осталось причин щадить единственного оставшегося соперника, и он задумал от него избавиться.

Не знаю, можно ли доверять свидетельству Геродиана и Капитолина, которые утверждают, что прежде чем прибегнуть к открытой силе, Север попытался пойти низким и вероломным путём убийства, отправив Альбину письмо, полное заверений в дружбе, с солдатами-убийцами, которым было приказано просить тайной аудиенции – якобы для сообщения важных дел – и заколоть его, как только он окажется вдали от своей охраны. Замысел убить полководца среди его войск, Цезаря в провинции, где его власть признавалась, кажется мне маловероятным; да и если бы Север был настолько зол, чтобы задумать такое, он был слишком умен, чтобы верить в возможность исполнения. Согласно тем же авторам, затея не увенчалась даже малейшим успехом. Альбин заподозрил неладное, велел схватить убийц и, вынудив их пытками признаться в своём поручении, предал их казни, после чего решил отомстить тому, кто их подослал. Впрочем, для разрыва едва ли требовались столь веские причины.

Я следую за Дионом, который просто говорит, что Север после победы над Нигером отказался признавать за Альбином прерогативы, связанные с титулом Цезаря, тогда как Альбин, напротив, претендовал даже на титул Августа. Этих немногих слов достаточно; ничего не добавляя к совершенно естественному ходу событий, они показывают, как война стала неизбежной между двумя честолюбцами, чьи притязания оказались столь непримиримы.

Правда, можно удивляться, почему Альбин так медлил с открытым выступлением. Но мы видели, что сначала он стал жертвой козней Севера, и неизвестно, как долго длилось это заблуждение. Когда же он прозрел, то, хотя и не предпринимал пока явных действий, всё же не терял времени даром. Тайно он старался приобрести друзей и сторонников в сенате, где его рекомендовали два важных обстоятельства: знатность, которую ему приписывали, и мягкость нрава, столь отличавшая его от сурового Севера. Он привлёк на свою сторону Галлию и Испанию, сосредоточив там значительные силы. Он даже обратил взор на восточные провинции, стараясь заручиться там поддержкой щедротами к городам, разорённым войсками Нигера. Наконец, когда он счёл себя достаточно сильным, чтобы больше не скрывать своих намерений, он сбросил маску и, ссылаясь, вероятно, на несправедливости Севера, велел провозгласить себя Августом. Наши историки не упоминают об этом последнем шаге, но он подтверждается монетами, на которых Альбин, что особенно примечательно, соединяет имя Септимия с титулом Августа, объявляя себя тем самым в одной надписи и сыном, и врагом Севера.

Север только этого и ждал. Его политика состояла в том, чтобы всегда сохранять видимость правоты, оставляя противнику роль агрессора. Он уже выступал в поход, как будто направляясь в Рим (и, если не ошибаюсь, прошёл большую часть пути), когда узнал об открытом мятеже Альбина. При этой вести он собрал солдат и, воспользовавшись прекрасным случаем обличить неблагодарность соперника, без труда добился, чтобы они объявили его врагом и выразили полную готовность идти на него войной. Император подкрепил их рвение щедрой раздачей денег.

Последовательность событий заставляет меня согласиться с г-ном де Тиллемоном, что именно на этом же сходе Север пожаловал титул Цезаря своему старшему сыну Бассиану, одновременно переменив его имя на Марк Аврелий Антонин. Это тот самый принц, которого мы обычно называем Каракаллой. Его отец, любивший демонстрировать глубокое почтение к памяти Марка Аврелия (хотя сам мало походил на него), желал дать тому особое свидетельство, передав своему наследнику имена этого мудрого императора. Что касается имени Антонина, известно, каким почитанием оно пользовалось в описываемую мной эпоху. Каракалле было тогда не больше восьми лет.

Место, где Каракалла был провозглашён Цезарем, известно нам из Спартиана. Север стоял тогда лагерем близ города Виминация в Мезии на Дунае. Весьма вероятно [1], как я уже отмечал, что там же войско Севера объявило Альбина врагом. С этого момента соперники перестали церемониться и открыто двинулись друг против друга: Север – из Мезии, Альбин – из Британии.

По-видимому, план последнего состоял в том, чтобы прорваться, если удастся, в Италию и добиться признания в Риме, где у него было много сторонников. Север, понимая, как важно помешать осуществлению этого замысла, отрядил часть войск занять альпийские проходы со стороны Галлии, а с главными силами поспешил навстречу, проявляя ту энергию, которую позволял его характер. Он подавал всем пример, мужественно перенося тяготы пути; никакие природные препятствия не могли его задержать; он бесстрашно шёл навстречу снегам и стуже; отдыхал лишь тогда, когда того требовала крайняя необходимость, – и такой пример действовал на всех сильнее любых увещеваний. Таким образом он успел опередить врага, уже завладевшего Лионом, и встретил его близ этого города у ворот Италии.

Между тем приготовления к новой гражданской войне встревожили Рим, и среди множества жителей мнения разделились в зависимости от интересов. Одни сенаторы, в том числе и Дион, оставались в стороне, выжидая исхода и готовые покориться победителю; другие, связанные личными узами либо с Севером, либо с Альбином, разделяли страхи и надежды обоих соперников. Народ, который война затрагивала непосредственно и который не мог от неё ждать никаких выгод, выражал своё горе и недовольство открыто и громко. Во время цирковых игр незадолго до сатурналий (что позволяет датировать это концом декабря), бесчисленные зрители наблюдали шесть заездов колесниц, почти не уделяя им внимания, поглощённые более важными мыслями. Перед седьмым заездом все, словно по уговору, воздели руки к небу и стали молить богов о спасении города. Затем раздались крики: «О царица городов! О вечный город! Что станется с тобой? Долго ли нам терпеть одни и те же беды? Долго ли будут длиться междоусобные войны?» После многих других подобных восклицаний они, однако, смолкли и вновь обратили внимание на зрелище.

Дион, человек суеверный, восхищается этим единодушием множества людей, говорящих на одном языке, и усматривает в этом нечто божественное: как если бы сходство чувств не должно было порождать и сходство выражений. Он приводит и другие мнимые чудеса: большое сияние на небе, которое было не чем иным, как северным сиянием; серебристую росу, выпавшую на площади Августа и сохранявшую свой цвет в течение трех дней. Но столь пустые замечания не должны нас задерживать.

Военные действия не были продолжительными. Произошло несколько стычек, несколько боев между отрядами двух больших армий; и люди Альбина довольно часто одерживали верх. Дион особо упоминает о сражении, в котором Луп, один из генералов Севера, был разбит и потерял много людей. Как только пролилась кровь, Север потребовал от сената – и получил – объявления Альбина врагом государства. Он поступил так же в отношении Нигера.

Мы находим у Диона любопытный факт, который, возможно, потерял бы часть своего удивительного характера, если бы автор изучил его более внимательно и проницательно. Я изложу его так, как передает наш автор. Некто Нумериан, преподававший грамматику в Риме, вздумал отправиться в Галлию и вмешаться в войну, которая его никак не касалась. Присвоив звание сенатора, он собрал несколько солдат, с которыми разбил кавалерийский отряд Альбина и совершил еще несколько мелких подвигов. Север, узнав об этом и считая его настоящим сенатором, направил ему полномочия и подкрепление, которые Нумериан эффективно использовал на службе у того, кому посвятил себя. Удивительно в этом приключении то, что этот грамматик-воин действовал без всякой корысти. Захватив у врагов семьдесят миллионов сестерциев [2], он отправил их Северу. После окончания войны он не потребовал никакой награды; не претендовал на то, чтобы официально получить звание сенатора, которое самовольно присвоил; и удалился в деревню, где провел остаток дней, живя на скромную пенсию, выплачиваемую императором. Таковы внешние обстоятельства дела, мотивы которого автор не сумел нам объяснить.

Война завершилась решающим сражением на равнине между Лионом и Треву. Обе армии были равны по численности, насчитывая по сто пятьдесят тысяч человек каждая, и возглавлялись своими императорами. Север, лично не участвовавший ни в одной из битв против Нигера, сам командовал своей армией в сражении против Альбина. Доблесть войск с обеих сторон была велика. Британские легионы, сражавшиеся за Альбина, ни в чем не уступали иллирийским; но Север считался более искусным полководцем, чем его соперник.

Победа колебалась и долго оставалась нерешенной. Левое крыло Альбина не оказало сильного сопротивления, вскоре было разбито и преследовалось людьми Севера вплоть до своего лагеря. На другом фланге события развивались иначе. Войска правого крыла Альбина вырыли на пространстве перед собой множество ям, прикрытых тонким слоем земли, и сделали это так, что поверхность почвы казалась ровной и не вызывала подозрений. Чтобы заманить врага в ловушку, они притворились робкими; ограничивались метанием дротиков издали и отступали после залпа. Хитрость удалась. Солдаты Севера, полные желания сразиться врукопашную и презирая противников, казавшихся трусливыми, наступали на них без всякой осторожности. Но внезапно они были остановлены препятствием столь же грозным, сколь и неожиданным. Достигнув места, где была скрыта ловушка, земля ушла у них из-под ног, и вся первая линия рухнула в ямы. Поскольку ряды были сомкнуты, вторая линия не успела остановиться и рухнула на первую. Те, кто следовал за ними, охваченные ужасом, резко отступили и опрокинули товарищей, находившихся позади. Таким образом, все левое крыло Севера пришло в ужасный беспорядок, и враги, бросившись вперед, учинили жестокую резню.

В такой крайней опасности Север поспешил на помощь своим с гвардией. Но сначала, вместо того чтобы исправить положение, он увидел, как даже его преторианцы были смяты и изрублены, а его конь пал под ним. Неудача разожгла его мужество. Он разорвал свой императорский плащ, обнажил меч и, собрав несколько беглецов, повел их обратно на врага, решив победить или умереть. Его маленький отряд рубил всех подряд, друзей и врагов. Это заставило многих бегущих развернуться; а победители, уже рассеявшиеся и потерявшие строй, с трудом выдержали удар, которого больше не ожидали.

Бой возобновился, но победа все еще висела на волоске. Лет, командующий кавалерией Севера, решил исход. До сих пор он бездействовал, имея, как говорят, коварный замысел дать двум соперникам уничтожить друг друга, чтобы затем занять место, которое оставит их гибель. Увидев, что удача начинает склоняться на сторону Севера, он осознал, какой опасности подвергает его преступная игра. Он двинулся в атаку и ударил во фланг войскам Альбина, которые уже сильно теснили спереди отряд Севера. Они не смогли выдержать этот новый натиск и, думая только о бегстве, укрылись в городе Лионе, как и их несчастный вождь Альбин. Север, полностью победив, стал благодаря этой славной победе единоличным властелином всей империи, уничтожив менее чем за четырех лет трех императоров – Дидия, Нигера и Альбина.

Битва при Лионе была очень кровопролитна. Наши авторы не оценили потери каждой из сторон; но они должны были быть значительными, даже для победителя; и Дион с горечью истинного гражданина отмечает, что кровь, пролитая с обеих сторон, была одинаково потеряна для Рима.

Спартиан сообщает нам месяц и день этого великого события – девятнадцатое февраля. Он не указывает года; и только путем сравнения с предшествующими и последующими фактами г-н де Тильмон относит его к 197 году от Р. Х., четвертому году правления Севера.

Город Лион был разграблен и опустошен победителями, которые подожгли его в нескольких местах и сожгли большую часть.

Альбин после поражения своей армии укрылся в доме близ Роны. Там, видя, что все потеряно и не имея права надеяться на пощаду, он пронзил себя мечом или приказал сделать это одному из своих рабов. Он еще дышал, когда прибыл отряд вражеских солдат, которые отрубили ему голову и принесли ее Северу.

Так погиб Албин, о характере которого мне остается добавить немногое к уже сказанному. Нельзя придавать значения оскорбительным упрекам, которыми осыпал его Север в своих «Мемуарах»; и я не знаю, можно ли больше доверять свидетельству столь неразумного писателя, как Капитолин, который часто противоречит сам себе и повсюду показывает себя плохо сведущим в искусстве понимать людей. Если верить ему, Албин был невыносим в домашнем быту, плохим мужем, угрюмым, диким, всегда евшим в одиночестве из-за отвращения к обществу, жестким до жестокости в поддержании воинской дисциплины и осуждавшим на наказание розгами и распятием не только солдат, но и центурионов, как рабов. При таком поведении он не мог быть особенно любезным; и тем не менее несомненно, что он был чрезвычайно любим сенатом, многие члены которого желали его возвышения; и если их мотивом была ненависть к Северу, то по крайней мере следует, что они имели об Албине совсем другое представление, чем то, которое хочет внушить нам Капитолин. Я не говорю о подозрении, которое некоторые презренные писатели возводят на него, будто он причастен к смерти Пертинакса. Все обстоятельства восстают против этого абсурдного и отвратительного обвинения.

Что касается упреков в пьянстве, которые Север делал Албину, Капитолин так противоречив в своих показаниях, что невозможно понять, на чем остановиться. Но мы, конечно, не поверим рассказам о обжорстве, в которые он сам едва ли верит и которые действительно невероятны. Мы никак не убедимся, что Албин съедал за завтраком пятьсот фиг, сто персиков, десять дынь, двадцать фунтов винограда, сто инжирок и четыреста устриц. Я вдаюсь в эти подробности, чтобы дать образчик суждений авторов, по которым мне приходится работать.

Составим же себе понятие об Албине на основании фактов и, оставляя в стороне то, что касается его частной жизни, будем судить о нем лишь по талантам, необходимым для великих предприятий. Мы признаем, что, будучи храбрым воином, умевшим привлекать умы, он не обладал ловкостью и осмотрительностью, которые должен был противопоставить хитростям своего противника; и это было причиной его гибели.

Север нагло злоупотребил своей победой. Не имея более никаких оснований для страха, он дал полную волю жестокости своего характера и, отказавшись даже от видимости умеренности, которую до сих пор сохранял, показал себя таким, каков он был на самом деле – жестоким и мстительным без меры. Нет ничего подлее надругательств, которым он подверг труп своего врага. Отослав его голову в Рим, он велел провести над телом своего коня; он хотел услаждать свои глаза этим зрелищем, оставив его лежать перед дверями своего претория, пока оно не начало разлагаться; после чего велел бросить его в Рону. Жена и дети Албина были подвергнуты такой же строгости, убиты и брошены в реку; и несчастье этой семьи повлекло за собой гибель семьи Нигера, к которой Север до сих пор проявлял много доброты, пока Нигер был жив, держал в изгнании после его поражения и истребил, когда победа над Албином обеспечила ему обладание империей. Он вел разыскивать тела сенаторов, убитых в сражении за Албина, и, подвергнув их различным оскорблениям, запретил предавать их погребению. Пленники, знатные по происхождению или по должности, были преданы смерти. Эти жестокости, без сомнения, способствовали тому, что многие сторонники Албина, имевшие под своим начальством войска, не пожелали покориться столь бесчеловечному победителю. Они предпочли погибнуть с оружием в руках, чем от секиры ликтора; и Север должен был дать еще несколько сражений, чтобы окончательно уничтожить партию, которую милосердие после победы разоружило бы сразу.

Он терзал Галлию и Испанию строгими розысками сторонников Албина; и под этим предлогом, истинным или ложным, предал смерти очень многих знатных граждан городов этих областей. Даже женщины не были пощажены, и многие из них были осуждены на печальную участь своих мужей и родственников. Жажда богатой и несправедливой добычи много способствовала этим кровавым казням: ибо конфискация имущества всегда следовала за наказанием осужденных, и добыча была огромна.

Никакие доводы справедливости, никакие трогательные представления не могли смягчить Севера. Один обвиняемый употребил средство защиты, которое после поражения Нигера удалось, как я уже говорил, Кассию Клеменсу. «Я оказался вовлеченным в партию Албина по необходимости, а не по выбору, – говорил этот несчастный. – Что бы вы сделали на моем месте?» Север дал ему варварский ответ: «Я терпел бы то, что теперь будешь терпеть ты».

Но ничто не сделало его более ненавистным, чем его ярость и жестокость против сенаторов. Правда, римский сенат, по-видимому, благоволил к Албину; и незадолго до битвы при Лионе, не смея воздавать ему самому почестей, он достаточно выразил свои чувства тем, что оказал их его брату Клодию Цельсину. Гнев Севера не был бы совсем несправедлив, если бы он удержал его в известных пределах и не доходил бы до самых жестоких крайностей.

Отправив голову Альбина [в Рим], он сопроводил ее письмом к сенату и народу, в котором извещал о своей победе и заканчивал тем, что приказал водрузить голову врага на шест в самом людном месте города, дабы она служила доказательством и примером его мщения против тех, кто его оскорбил. Он написал сенату грозное письмо, обвиняя его в чернейшей неблагодарности по отношению к себе. «Я завершил множество войн на благо республики, – писал он, – наполнил город обильными запасами всякого рода, избавил вас от тирании, победив Нигера. И как вы отблагодарили меня за все эти благодеяния? Предпочтя мне обманщика, человека, из уст которого лились только лживые речи и вся заслуга которого состояла в том, что он приписал себе мнимую знатность на основании химерических притязаний».

Чтобы досадить сенаторам и посеять среди них смятение, он решил реабилитировать память Коммода, о котором прежде сам отзывался лишь с презрением и ужасом. Он приказал своим солдатам причислить этого гнусного принцепса к лику богов, а к этому оскорбительному и устрашающему для сената поступку добавил ребяческую тщеславность, объявив себя братом Коммода и сыном Марка Аврелия. Последнее безумство даже предшествовало битве при Лугдуне [Лионе], о чем свидетельствует монета третьего года правления Севера, где он именует себя сыном Марка Аврелия. Другая, отчеканенная несколькими годами позже, называет его сыном Луция Вера. Своего рода безумие, порожденное процветанием.

Север провел несколько месяцев в Галлии, занятый, как он утверждал, восстановлением справедливости, умиротворением провинции и укреплением своей власти. Тогда же он разделил Британию на два наместничества, тогда как прежде она управлялась как единое целое. Закончив с наиболее неотложными делами, он отправился в Рим, взяв с собой армию, чтобы внушить еще больший страх. Согласно [анри] де Тиллемону, он прибыл туда до 2 июня того же 197 года от Р. Х., в котором одержал победу над Альбином.

Жители столицы постарались смягчить его гнев почестями, которые ему воздали. Народ вышел ему навстречу с венками из лавровых ветвей; сенат встретил его со всеми возможными знаками уважения и покорности, скрывая страх под внешними проявлениями радости. Север под льстивые рукоплескания вступил в город, поднялся на Капитолий, принес там жертвы Юпитеру, а затем, вернувшись во дворец, показал себя довольным народом, которому пообещал раздачу денег в честь своей победы. Всю свою ярость и месть он приберег для сената.

На следующий день он собрал сенат и начал заседание речью, в которой, ссылаясь на примеры прошлого, превозносил жестокости Суллы, Мария и Октавиана как наилучшую и надежнейшую защиту, а, напротив, осуждал снисходительность Помпея и Цезаря, которая, по его словам, погубила их. Затем он перешел к оправданию Коммода, сопровождая его самыми оскорбительными упреками в адрес сенаторов. «Вам ли, – сказал он, – порицать Коммода, когда большинство из вас ведет жизнь еще более позорную, чем этот принцепс? Если он показывал себя, убивая зверей собственноручно, разве я не могу указать на одного из вас, консуляра-старика, который недавно публично боролся с куртизанкой, переодетой львицей? Коммод сражался на арене как гладиатор! Но, клянусь Юпитером, разве многие из вас не делают того же? Зачем же и для чего они покупали его шлем и все его вооружение?» Эту яростную филиппику он завершил приказом сенаторам даровать Коммоду божественные почести, как уже сделали солдаты.

Это был лишь пролог: и последствия оказались такими, какими их предвещало столь грозное начало. Север тщательно разыскал все бумаги Альбина и, завладев ими, узнал о связях, которые его враг поддерживал в Риме. Вооруженный этими документами, он из шестидесяти четырех сенаторов, обвиненных в поддержке Альбина, тридцать пять объявил невиновными; но остальных двадцать девять приговорил к смерти и казнил без всякого суда – все это были видные личности, среди которых многие были консулярами или бывшими преторами. Дион называет двоих: Сульпициана, тестя Пертинакса, и Эруция Клара. Последний был человеком великих достоинств; и Север, как из злобного удовольствия запятнать репутацию, которая его задевала, так и чтобы прикрыть свои насилия уважаемым в обществе именем, попытался склонить его, обещая жизнь, стать доносчиком и свидетелем против тех, кто был в одном с ним деле. Но этот благородный человек предпочел умереть, чем играть столь недостойную роль. Другой сенатор по имени Юлиан взял это на себя, и действительно, его не казнили; но, без всякого уважения к его достоинству, подвергли всем пыткам допроса.

Спартиан дает нам подробный список всех этих печальных жертв мести Севера, и он насчитывает сорок одно имя, среди которых встречаются шесть Песценниев, вероятно, родственников Нигера, поскольку они носили то же семейное имя. Это наблюдение, вместе с замечанием Геродиана [3], позволяет предположить, что Север в данном случае завершил свою до того неполную месть против сторонников Нигера, казнив в то же время, как я уже сказал, его жену и детей.

По поводу этого ужасного кровопролития Север получил хороший урок от своего младшего сына Геты, которому тогда едва исполнилось восемь лет. Услышав, как отец выражает намерение казнить главных сторонников тех, кто оспаривал у него империю оружием, ребенок, казалось, был потрясен. Север, желая его успокоить, сказал: «Это враги, от которых я тебя избавляю». Гета спросил, сколько их будет. Когда ему сообщили число, он настаивал и задал новый вопрос: «Есть ли у этих несчастных родственники и близкие?» Поскольку ему пришлось ответить, что их много, он воскликнул: «Увы! Значит, больше граждан будут скорбеть о нашей победе, чем тех, кто разделит с нами радость!» Говорят, что Север был поколеблен этим размышлением, столь же разумным, сколь и мягким. Но два префекта претория – Плавтиан, о котором еще много будет сказано, и Ювенал – подтолкнули его продолжать, поскольку желали обогатиться за счет конфискаций имущества осужденных. Каракалла присутствовал при этом разговоре и, в отличие от Геты, хотел, чтобы дети погибли вместе с отцами. Гета возмутился и сказал ему: «Ты, который ничьей крови не щадит, способен однажды убить и своего брата» – и это действительно случилось.

Среди стольких смертей знаменитых и более несчастных, чем виновных, Север все же назначил одно справедливое наказание. Атлет Нарцисс, задушивший Коммода, был еще жив. Чтобы он понес кару за свое преступление, потребовалось, чтобы ненависть к сенату, а не забота о памяти ненавистного принца, послужила Северу стимулом. Спустя пять лет Нарцисс был по его приказу казнен и брошен львам с надписью: «Убийца Коммода».

Пока Север истощал всю свою жестокость на сенате, он заботился о том, чтобы угодить народу играми и зрелищами всех видов, а также щедрыми раздачами продовольствия и денег. Он облегчил жителям провинций тяжкое бремя, взяв на казну расходы по почтовой службе, которые прежде лежали на частных лицах, обязанных поставлять лошадей и повозки для тех, кто путешествовал по приказу принца и государства.

Но особенно он старался угодить солдатам – и это выражение не слишком сильно. Север был хитрым человеком, занятым исключительно своими интересами и мало ценившим общественное благо. Поэтому, чтобы завоевать расположение военных, он не боялся подрывать дисциплину частыми подарками, увеличением жалованья и разрешением жениться и носить золотые кольца. Геродиан считает этого императора первым, кто развратил воинскую дисциплину – и, возможно, заходит слишком далеко. Коммод уже начал это дело, но Север завершил его, и своей мягкостью довел наглость солдат до такого предела, что зло стало уже неизлечимым.

Главной целью его политики было упрочить свою судьбу и увековечить императорскую власть в своей семье. Младший возраст его детей, старшему из которых едва исполнилось десять лет, вызывал у него беспокойство. Он поспешил возвысить их преждевременными почестями. Мы видели, что Каракалла был провозглашен Цезарем войсками в конце 196 года от Р. Х. В следующем году, о котором я сейчас говорю, Север добился подтверждения этого титула постановлением сената. Тогда же он начал выдвигать и младшего сына, Гету, хотя мы не можем точно сказать, в чем заключались дарованные ему привилегии [4].

Что касается его родни, он возвышал ее лишь пустыми почестями, не имевшими последствий для империи. У него был брат по имени Септимий Гета, который возомнил себя великим, увидев, что тот достиг верховной власти. Он присоединился к нему, как только Рим признал Севера, еще до его отъезда из Италии для похода против Нигера. Он льстил себя надеждой либо стать соправителем, либо по крайней мере получить право на власть под титулом Цезаря. Север отослал его обратно на его пост, который нам не уточнен, и отчасти чтобы излечить его от несбыточных планов, отчасти чтобы лишить всякой надежды, он преждевременно даровал имя Цезаря Каракалле. Его брату пришлось довольствоваться обычным консулатом, который он заставил его ждать еще несколько лет.

Его сестра, которая всегда жила в Лептисе, где и родилась, также приехала к нему вместе со своим сыном. Эта провинциалка, никогда не видевшая двора и едва говорившая по-латыни, заставляла краснеть своего брата-императора. Север одарил её: он даровал её сыну звание сенатора, а затем приказал обоим вернуться на родину.

Он, однако, пожелал проявить доброту сердца и верность природным чувствам, воздвигнув статуи своему отцу, матери, деду и первой жене. Но это было прославление, которое отражалось и на нём самом. Он не обратился за советом к сенату, как это было принято, по поводу установки этих статуй: деспотичная манера поведения, которая должна была не понравиться этому собранию.

Север пробыл в Риме очень недолго, если верно, как полагал г-н де Тильмон, что ещё до конца этого года, столь богатого событиями, он уже отправился на Восток для войны с парфянами. Эта поспешность, сколь бы удивительной она ни была, не кажется совершенно невероятной для столь деятельного государя. Говорили, что единственной целью этого нового предприятия была любовь к славе и желание не только проявить свою доблесть в гражданских войнах, но и прославить своё имя победами над внешними врагами. Не отрицая этого мотива, который вполне соответствует характеру Севера, всё же не следует обвинять его в том, что он взялся за оружие без законного повода, поскольку парфяне, согласно свидетельству Диона, пока этот государь был занят войной против Альбина, вторглись в Месопотамию и атаковали Нисибис, который постоянно вызывал у них зависть и тревогу. Кроме того, Барсемий, царь Атры, поддержал Нигера, как я уже упоминал, а Север не успел тогда отомстить за это оскорбление. Таковы были интересы, которые вновь призвали его на Восток.

По прибытии он отправил вперёд Лета, и, по-видимому, сразу же после битвы при Лионе этот полководец выступил на защиту Нисибиса от парфян.

Сам Север последовал за ним с армией как можно скорее, и при его приближении враги, объятые ужасом, отступили от города. Освободив Нисибис, Север вернулся в Сирию и по пути подчинил Абгара, царя Осроены, который дал ему своих сыновей в заложники и предоставил отряд лучников.

Он намеревался начать войну против парфян в следующую кампанию и потратил всё необходимое время на подготовку столь важной экспедиции. Он выступил лишь в конце лета, намеренно дождавшись позднего сезона как более благоприятного для действий в засушливой и знойной стране. Он приказал построить вблизи Евфрата множество лодок, на которые посадил часть своих войск, и этот флот спустился вниз по реке, в то время как остальная армия шла вдоль берега. С ним был брат парфянского царя, чьё присутствие могло облегчить его завоевания, которые действительно оказались очень быстрыми. Подойдя к Вавилону, он обнаружил этот великий город покинутым. Оттуда он двинулся к Селевкии, вероятно, проведя свой флот по каналу Наар-Малха, соединявшему Евфрат с Тигром. Селевкия также была оставлена жителями. Ктесифон потребовал осады, и даже его армия понесла там большие потери. Парфяне, воодушевлённые присутствием своего царя Вологеза [5], запершегося в городе, оказали упорное сопротивление, и римляне, испытывая нехватку продовольствия, вынужденные питаться кореньями и измученные жестокими болезнями из-за плохого питания, начали падать духом. Но Север проявил стойкость, и его твёрдость преодолела все препятствия, обеспечив успех предприятия. Город был взят штурмом и отдан на разграбление. Резня была ужасной, добыча – неисчислимой, а число пленных достигло ста тысяч. Парфянский царь сумел избежать плена, и победители не смогли его преследовать.

По случаю этой победы, хотя он и не смог удержать завоёванное, Север принял титул Императора в одиннадцатый раз, а также имя Парфянский, украшенное эпитетом Величайший. Он написал сенату и римскому народу пышные послания о своих подвигах и даже приказал изобразить их на картинах, выставленных для всеобщего обозрения.

Эта пустая пышность была не единственным плодом его победы: он воспользовался ею, чтобы прочно утвердить императорскую власть в своём доме. Наиболее верным способом достичь этого было сопричислить своих сыновей, которых он с этой целью взял с собой, ко всем почестям верховного сана, как это сделал в своё время Марк Аврелий. Север последовал его примеру и даже, как это обычно бывает при подражании дурному, зашёл дальше. Он не стал ждать для Каракаллы того возраста, которого дожидался Марк Аврелий для Коммода. Ко времени взятия Ктесифона [6] этот юный принц был всего лишь одиннадцати лет от роду, и в порыве радости, охватившем римских солдат после завоевания и разграбления парфянской столицы, Север убедил их провозгласить Августом своего старшего сына. Гета, которому со временем предстояло занять тот же ранг, получил тогда титул Цезаря и имя Антонина. Затем сенат утвердил и узаконил то, что первоначально было решено солдатами, которым Север в знак благодарности сделал щедрые подарки.

Нехватка продовольствия и тяготы непривычного и нездорового климата вынудили римлян, несмотря на их победу, покинуть Ктесифон и подумать об отступлении. Они даже не могли вернуться тем же путём, каким пришли, поскольку земли, через которые они прошли, были опустошены. Они двинулись вверх по Тигру одновременно по суше и по воде.

Этот путь вел их в Армению, где они готовились вступить враждебно. Я не могу сказать по какой причине: ибо царь Армении, который, как и парфянский, именовался Вологе́зом, не дал Севе́ру никакого повода к жалобе, воздержавшись от помощи Ни́геру, хотя тот ее и просил. Похоже, Вологе́з был мудрым правителем, верным последователем своего отца Санотру́ка, о котором Дион свидетельствует, что к величию духа и военному искусству он присоединял строгое соблюдение справедливости, а по умеренности и воздержанности его можно сравнить с самыми добродетельными среди греков и римлян. Вологе́з, сын Санотрука, в данном случае проявил одновременно и решительность, и осмотрительность. Он выступил навстречу римлянам и приготовился дать им отпор; но, сознавая неравенство сил и предпочитая мир войне, вступил в переговоры, на которые Север согласился. В обмен на деньги и заложников, предоставленных армянами, император даровал им мир и даже увеличил их владения за счет некоторых областей Армении, находившихся под властью римлян.

Для Севера на Востоке оставалась лишь одна цель – отомстить царю Атры. Можно предположить, что, покидая земли парфян, он заключил с ними договор, поскольку в течение всего его правления между двумя империями больше не было войн. Он удовлетворился покорностью армянского царя. Город Атра, либо не ожидая пощады, либо гордясь своим положением, которое некогда позволило ему устоять против натиска Траяна, готовился к сопротивлению. Север, перейдя Месопотамию, чтобы вернуться в Сирию, осадил город, но потерпел неудачу. Его осадные орудия были сожжены; он потерял множество солдат, еще больше было ранено, и он вынужден был снять осаду, хотя и не отказался от намерения отомстить этому упрямому народу.

Тогда он предпринял новые приготовления: собрал обильные запасы продовольствия и военного снаряжения и через некоторое время вновь осадил Атру. Жители защищались с прежним мужеством. Они были арабами, как я уже отмечал в другом месте, и располагали за стенами многочисленной конницей своего народа, которая перехватывала обозы, стремительно нападала на римские отряды, отправленные за фуражом, и, рассеяв и уничтожив их, исчезала, как ветер. Те, кто находился в городе, совершали смелые вылазки, нанося осаждающим большие потери. Им даже удалось сжечь все осадные орудия, кроме тех, что построил Приск, византийский инженер, чей талант и польза, которую Север надеялся от него получить, спасли ему жизнь. У самих атранийцев были метательные машины очень большой дальности, которые выпускали несколько снарядов одновременно с такой силой, что даже на значительном расстоянии они сохраняли достаточно мощи, чтобы убивать тех, в кого попадали; и у ног Севера пали мертвыми несколько его телохранителей. Когда римляне продвинулись вперед и приблизились к стенам, атранийцы, сменив тактику, стали еще опаснее. Они лили на них потоки горящей смолы, которая сжигала их и заставляла умирать в страшных мучениях. Геродиан свидетельствует, что они также бросали глиняные сосуды, наполненные мелкими ядовитыми крылатыми насекомыми, которые, когда сосуд разбивался при падении, вырывались из своей тюрьмы, прилипали к телам осаждающих, проникали под одежду, жалили их и лишали возможности действовать. Добавьте к этому неудобства засушливого климата, где палящее солнце вызывало в армии опасные болезни.

Однако в конце концов упорство осаждающих привело к пролому в стене: огромная часть укреплений, подкопанная снизу, рухнула. Город был бы взят, если бы не жадность победителя. Север знал, что в нем хранятся огромные богатства, особенно сокровища храма Солнца, которые стали бы добычей солдат, если бы город был взят штурмом, тогда как император завладел бы ими единолично, если бы осажденные, доведенные до крайности, как он надеялся, запросили капитуляции. По этой причине он приказал отступить, к великому неудовольствию солдат, уже видевших себя победителями.

Но его алчность была посрамлена. Атранийцы и не думали сдаваться: за ночь они возвели новую стену, и когда Север приказал штурмовать ее, европейские солдаты, его лучшие войска, отказались идти. Пришлось посылать сирийцев, которые, будучи более послушными, но менее стойкими, были отброшены с потерями и позором; а бунтовщиков так и не удалось вернуть к повиновению. Один из высших офицеров армии утверждал, что для завершения дела ему нужно всего пятьсот пятьдесят европейских солдат. «Где же ты хочешь, чтобы я их взял?» – сказал император. Таким образом, пишет историк, Бог спас город, сначала заставив Севера отозвать солдат, которые могли бы его взять, а затем лишив его, из-за неповиновения войск, возможности овладеть им, когда он того пожелал. После двадцати дней бесплодных атак пришлось снять осаду Атры, и эта неудача, вызванная мятежом войск, которым Север не сумел внушить повиновение, не делает чести этому государю.

Он утешился одним или несколькими успешными походами в Аравию. Если верить Геродиану, он проник даже в Счастливую Аравию. Евтропий и Виктор упоминают о части Аравии, превращенной им в провинцию. В действительности же он, кажется, не слишком расширил завоевания Траяна в этих землях.

Вот и все, чем обернулись восточные подвиги Севера: огромные страны, пройденные с неимоверными трудами и затратами, одна громкая, но неудачная попытка, никаких прочных и долговечных завоеваний. Выгода римлян заключалась лишь в том, что они укрепились во владении ранее приобретенными территориями и установили там спокойствие, которое в течение многих лет не нарушалось никакими волнениями.

Для Север это была слава, которая, несомненно, имела свою цену. Но он обесчестил её жестокостями, которые совершал как против несчастных остатков партии Нигера, так и против своих собственных друзей и офицеров. Спартиан приписывает ненасытной жадности Плавтия эти бесконечные преследования поверженных врагов. Согласно Геродиану, и, вероятно, в соответствии с истиной, император был не менее жаден, чем его префект претория, и оставлял себе большую часть конфискованного имущества. Сладкий вкус этой кровавой добычи, соединённый с вечной подозрительностью, сделал его жестоким даже по отношению к тем, кто, как я уже говорил, всегда был предан его судьбе. Достаточно было казаться достойным лучшего благодаря выдающимся талантам, чтобы стать подозрительным в стремлении к этому. Одним приписывали планы заговора, другим – советы, полученные у гадателей о жизни императора. Порой даже простые рассуждения о юном возрасте его детей, который, казалось, делал его преемственность неопределённой, карались смертью. Дион сообщает нам о печальной участи двух военных офицеров, которые были принесены в жертву мнительности принцепса.

Одним из них был трибун преторианских когорт по имени Юлий Крисп, который, испытывая скуку и нетерпение из-за тяжёлой войны под чужим палящим небом, применил к текущим обстоятельствам два стиха Вергилия [7]. «Да, без сомнения, – сказал он, – вполне справедливо, что ради возвышения и величия Турна мы, презренный народ, недостойные сожаления, устилаем поля своими непогребёнными телами». Эта жалоба была расценена Севером как мятежная. Трибун заплатил за неё жизнью, а его место занял доносчик – простой солдат.

Лет имел слишком много заслуг, чтобы не возбудить ревность подозрительного принцепса: он был воином и государственным деятелем, любимым солдатами, которые в некоторых случаях заявляли, что не пойдут в бой, если он не возглавит их. Этот последний факт может вызвать сомнения в чистоте его намерений и верности, уже ставшей подозрительной, как я говорил, после битвы при Лионе. Но ничего не было доказано, и было крайне гнусно казнить старого друга, чьи услуги были очень полезны Северу – и для возведения его на престол, и для удержания власти, и который отличился как в гражданских, так и в иностранных войнах. Император поступил в соответствии со своим коварным и хитрым нравом: он приказал убить Лета во время солдатского бунта, приписав эту смерть исключительно им, как будто сам не имел к ней никакого отношения.

Его отсутствие в Риме длилось дольше, чем требовали дела, которые его оттуда удалили: он вернулся только в 203 году от Р. Х., и, следовательно, его путешествие должно было продлиться шесть лет. Первые два или три года были заняты войнами, о которых я рассказал; в оставшийся период я нахожу меньше памятных событий.

Он вёл малозначительную войну против иудеев – то ли потому, что они пытались восстать, то ли потому, что он сам искал повода для расправы из-за их прежней преданности Нигеру, хотя и даровал им прощение. Похоже, что в этой экспедиции Каракалла получил звание командующего, поскольку сенат присудил триумф над иудеями этому юному принцу. Север издал различные постановления для Палестины и под страхом суровых наказаний запретил тем, кто не был рождён иудеем, принимать их религию.

Он надел тогу совершеннолетия на своего старшего сына в Антиохии, прежде чем тому исполнилось четырнадцать лет, и сделал его своим коллегой по консульству в 202 году от Р. Х.

В том же году он издал против христиан эдикт, открывший пятое гонение. Первоначально он относился к ним довольно благосклонно из-за личной благодарности к христианину по имени Прокул Торпацион, который вылечил его от болезни и в награду за эту услугу получил жильё во дворце. Он был так далёк от ненависти к исповедующим религию Иисуса Христа, что даже дал своему старшему сыну Каракалле христианскую кормилицу. Ложная политика изменила его настроения. Христиане, пользуясь миром, которым они наслаждались при Коммоде, чрезвычайно умножились; высота их добродетели и чудеса, которые Бог творил через них, привлекали бесчисленное множество прозелитов. «Мы наполняем, – говорил Тертуллиан язычникам в то самое время, о котором идёт речь, – мы наполняем ваши города, ваши селения, ваш сенат, ваши армии; мы оставляем вам только ваши храмы и ваши театры». Ошеломляющий рост христианства явно угрожал скорым крахом государственной религии; и, несомненно, по этой причине Север на несколько лет предоставил магистратам свободу преследовать христиан на основании старых законов, а затем и сам санкционировал гонения своим эдиктом. Оно продолжалось до конца его правления и увенчало мученическими венцами множество святых, среди которых наиболее известны святой Ириней Лионский, Леонид – отец Оригена и дева Потамиена в Александрии, святой Сперат и Сциллитанские мученики в Африке. Христианская религия обрела превосходного защитника в лице Тертуллиана, чью «Апологетику» все знают и восхищаются ею. К ней следует добавить изящное и благочестивое сочинение, написанное примерно в то же время и с той же целью, Минуцием Феликсом.

Север, полностью умиротворив Восток, отправился в Египет, где по прибытии воздал почести памяти и праху Помпея. Кажется, у него не было иного мотива для этого путешествия, кроме желания посетить и лично познакомиться со столь знаменитой страной. Он обладал чрезвычайно любознательным характером, и не было ничего – ни в божественных, ни в человеческих делах, – что он не пожелал бы изучить, исследовать и досконально понять. Поэтому он не ограничился осмотром Мемфиса, древней столицы египетских царей, статуи Мемнона, пирамид, лабиринта: он проник в святилища самых почитаемых храмов и велел показать себе священные книги, которые египтяне хранили с религиозным благоговением; и, повсюду проявляя свой завистливый и тиранический нрав, он забрал эти книги, чтобы единолично владеть знанием их содержания. По той же причине он запечатал гробницу Александра, дабы никто не мог войти в нее после него.

Путешествие в Египет доставило ему огромное удовольствие. Необычность климата и животных, которые там обитают, чудеса природы и искусства, культ бога Сераписа – все это стало пищей для его любознательности, и воспоминания об этом остались с ним на всю жизнь. Возможно, именно удовлетворение, которое он испытал, объясняет легкость, с которой он смягчил тяжкое ярмо, лежавшее на египтянах. Они управлялись деспотично, согласно установлению Августа, префектом, который заменял им древних царей. Север даровал александрийцам учреждение совета, члены которого получили титул и права сенаторов и стали участвовать в управлении общественными делами.

Он вернулся в Рим в 203 году от Р. Х., как я уже отмечал, совершив путь по суше и сделав огромный крюк через Сирию, Киликию, Малую Азию, Фракию, Мезию и Паннонию. По возвращении в столицу мы не можем сказать точно, праздновал ли он триумф. Спартиан сообщает, что сенат присудил ему триумф, но этот государь отказался его принять, так как был слишком измучен подагрой, чтобы вынести утомительную церемонию проведения почти целого дня в колеснице. Тот же автор добавляет, что Север разрешил своему сыну отпраздновать триумф над иудеями; что маловероятно, если сам он не праздновал триумфа над парфянами. Можно предположить, что Север въехал в Рим с менее торжественной и пышной церемонией, чем триумф, но все же с некоторой помпой. Вместо триумфа сенат воздвиг ему триумфальную арку, которая сохранилась до наших дней, и надпись на ней гласит, что она была сооружена в одиннадцатый год трибунской власти Севера, то есть в период между 2 июня 203 года и 2 июня 204 года от Р. Х.

В том же году он устроил игры и зрелища всех видов, сопровождавшиеся огромными раздачами денег. Три причины совпали для торжества этих празднеств. Север отмечал свои победы над народами Востока, свое возвращение в Рим и десятилетие своего правления. Он считал, что не может быть слишком щедрым в помпезности и великолепии для этих трех событий. Он раздал гражданам и преторианским солдатам по золотой монете на каждый год своего правления; общая сумма составила пятьдесят миллионов драхм, что равняется двадцати пяти миллионам наших ливров: чудовищная трата, которой он очень гордился, как превзошедшей в этом отношении великолепие всех его предшественников. Он говорил правду; но был ли это повод для прочной славы? Эти огромные раздачи, от которых каждый отдельный человек получал так мало выгоды и которые истощали государственную казну, разве соответствуют принципам мудрого правления? Корыстная политика Севера находила в этом свой расчет: он привязывал к себе и своей семье преданных людей.

На зрелищах, устроенных для народа, шестьдесят медведей, обученных борьбе, сражались друг с другом по сигналу, к которому их приучили. Посреди амфитеатра был устроен огромный бассейн в форме военного корабля, вмещавший четыреста диких животных. Корабль внезапно раскрылся, и из него вышли медведи, львы, пантеры, страусы, дикие ослы и быки, к которым добавили триста домашних животных; и все эти звери, числом семьсот, были убиты для удовольствия толпы, по сто в каждый из семи дней празднества. Дион отдельно упоминает слона и индийского монстра, которого древние называли «горокотта» и который, как говорили, был рожден от союза волка с собакой или тигра со львицей.

Замечательной особенностью этих игр [8], но весьма непристойной, было то, что женщины выходили на арену и сражались как гладиаторы. Эта вольность, пример которой, если и не был совсем новым, то во всяком случае никогда не был ни частым, ни одобряемым, стала источником насмешек и дерзостей против дам самого высокого положения, которые не имели к этому никакого отношения. Злоупотребление было осознано, и его исправили указом, запрещавшим женщинам участвовать в боях, столь неподобающих слабости и скромности их пола.

Весь этот год прошел в празднествах. Север надел тогу совершеннолетия на своего второго сына Гету Цезаря и женил старшего, Каракаллу, на дочери Плавтиана, своего префекта претория, наглого фаворита, чья блистательная карьера завершилась, как это обычно бывает, кровавой катастрофой. Здесь уместно рассказать его историю, начав с более ранних событий.

Начало этого человека, в руках которого впоследствии оказалась вся власть империи, было весьма незаметным. Он был африканцем, скромного происхождения, рожденным без состояния. В молодости он навлек на себя неприятности; за подстрекательство к мятежу и насилие он был приговорен к изгнанию Пертинаксом [9], тогда проконсулом Африки. Оказавшись в плачевном состоянии, он нашел спасение в дружбе Севера, к которому привязался. Он был его земляком и, по мнению некоторых, даже родственником. Другие добавляют, что он добился его благосклонности преступлением и бесчестьем, и нет сомнений, что слепая привязанность, которую Север питал к нему до конца, очень напоминала страсть. Возвышаясь сам, Север увеличивал и состояние Плавтиана, а став императором, назначил его префектом претория: есть основания полагать, что Плавтиан единолично занимал эту должность, по крайней мере в последние годы.

На этом высоком посту, чья власть была чрезвычайно обширна, он проявил все свои пороки, начиная с алчности. Все разжигало его жадность, все средства были хороши для обогащения – вымогаемые подарки, грабежи, конфискации. Мы видели, что история приписывает ему значительную долю в убийствах, так часто совершавшихся по приказу Севера; и в кровавых советах, которые он давал, министр руководствовался желанием обогатиться за счет имущества тех, кого осуждал. Не было в империи ни народа, ни города, который он не обирал бы, который не платил бы ему дани; и ему посылали более богатые и великолепные дары, чем самому императору. Даже то, что религия изъяла из человеческого употребления, не было защищено от его грабительства; и он велел похитить с островов Красного моря тигровых коней, посвященных Солнцу.

Гордость и наглость в нём равнялись жадности. [II] Нет таких почестей, которых бы он не требовал себе, включая даже те, что были особо предназначены государю: и трудно понять, как Север, столь подозрительный, столь ревнивый к своим правам, столь страшный в своих мщениях, терпел всё со стороны этого фаворита. Ему воздвигали статуи в большем количестве и более высокие, чем императору и его сыновьям-принцам, причём не только в провинциальных городах, но и в столице, не только за счёт и из лести частных лиц, но и по декрету сената. Сенаторы и солдаты клялись фортуной Плавтиана, и повсюду возносились публичные молитвы к небу о его здравии.

Одурманенный своим процветанием, он считал, что ему всё дозволено, и творил тиранию, в которую едва ли можно поверить. Трудно было бы в это поверить, если бы не свидетельство Диона, современного писателя, что министр осмелился сделать сто евнухов всех возрастов для службы своей дочери: я говорю – всех возрастов, детей, юношей, зрелых мужей, женатых и отцов семейств. Правда, он хранил этот ужасный секрет в своём доме, пока был жив, и публика узнала о нём только после его смерти.

Плавтиан венчал свои прочие пороки самой разнузданной распущенностью во всех её видах. Он так перегружал свой желудок вином и мясом, что, не справляясь с пищеварением, привык, подобно другому Вителлию, облегчаться рвотой. Предаваясь самым постыдным излишествам, включая даже те, что оскорбляют саму природу, он был при этом не менее ревнив и держал свою жену в своего рода заточении, не позволяя ей ни видеть кого-либо, ни показываться кому бы то ни было, не исключая даже самого императора и императрицу.

Это был человек столь ненавистный, которому Север вверил всё своё доверие или, вернее, которым он позволил себя подчинить; ибо он оказывал ему не просто знаки благосклонности, но покорное подобострастие, так что, наблюдая за ними, можно было подумать, будто Север – министр, а Плавтиан – император. Когда они путешествовали вместе, префект претория занимал лучшие помещения; его стол был лучше сервирован, чем у его господина, и если Север хотел отведать какого-нибудь изысканного блюда, он посылал за ним к Плавтиану. Когда этот министр заболел в Тиане, и император пришёл навестить его, солдаты, охранявшие дверь, остановили его свиту, и он вошёл один. Однажды он захотел разобрать какое-то дело и приказал чиновнику, составлявшему списки, внести его в повестку: «Я не могу этого сделать, – ответил тот, – без приказа Плавтиана».

Видимо, императрица Юлия, не слишком строгая в нравах, но принцесса большого ума и высокого духа, с трудом переносила гордыню дерзкого министра. Плавтиан, вместо того чтобы сдерживаться с ней, объявил ей открытую войну. Он непрестанно трудился над тем, чтобы опорочить её в глазах императора, собирал против неё досье; несколько знатных дам, пользовавшихся её дружбой, были подвергнуты пыткам. Ей не оставалось ничего другого, чтобы обрести хоть какое-то спокойствие, как предаться изучению философии, проводя время в обществе литераторов и не вмешиваясь ни в какие дела.

Однако в дружбе Севера с Плавтианом наступило охлаждение или, точнее, настоящая немилость. Император на мгновение прозрел и, оскорблённый множеством статуй, воздвигнутых префекту претория, приказал некоторые из них снести и переплавить. Плавтиан был даже объявлен врагом государства, если верить Спартиану. По этому сигналу всеобщая ненависть, до сих пор сдерживаемая, обрушилась на него. Римские магистраты в провинциях, города и народы повсеместно низвергали его статуи. Вскоре им пришлось в этом раскаяться: Плавтиан вернул себе милость, вновь подчинил ум императора своей воле, и все, кто осмелился выступить против него, испытали его месть. Дион особо упоминает Рация Константа, пропретора Сардинии, человека достойного, которого преследовали в уголовном порядке за то, что он сверг статуи Плавтиана в своей провинции. Обвинитель осмелился заявить на суде, что скорее небо упадёт на землю, чем Север причинит какой-либо вред Плавтиану; и император, присутствовавший при этом, поддержал и повторил эти слова. Однако не прошло и года, как это столь решительное заявление было опровергнуто событиями; но в тот момент Север искренне верил в то, что говорил, и осыпал своего примирившегося министра милостями ещё более щедрыми, чем прежде.

Он назначил его консулом и позволил ему – что было беспрецедентно – учитывать консульские украшения, дарованные ему ранее за первый консулат, так что, будучи консулом в действительности впервые, Плавтиан именовал себя консулом во второй раз. Север разрешил ему, занимая эту высшую должность, сохранить меч префекта претория, который по правилам мог носить только римский всадник. Казалось, он почти желал, чтобы Плавтиан стал его преемником, и в одном из писем написал: «Я люблю Плавтиана настолько, что желаю умереть раньше него». Наконец, он выдал дочь своего префекта претория за своего старшего сына Каракаллу, уже несколько лет носившего титул Августа; но эта блистательная честь, вводившая империю в семью Плавтиана, стала именно причиной его гибели.

Богатства, которые новая невеста Плавтилла получила от отца в виде драгоценностей, убранства и экипажей, по словам историка, хватило бы на пятьдесят императриц; и это великолепное убранство было выставлено на обозрение города и перенесено или провезено во дворец через общественную площадь. Свадьба была отпразднована со всей возможной пышностью. Император устроил пир для всего сената; и не только столы были сервированы роскошно, но гости получили в подарок сырое мясо и живых животных.

Всё это великолепие празднеств и веселья вскоре обернулось трауром для Плавтиана и его дочери. Каракалла ненавидел префекта претория так же сильно, как его отец любил. Он не мог терпеть тираническую власть этого министра; его высокомерные манеры, пышность его экипажей, соперничавших с императорскими; сочетание на его лице знаков достоинств, которые не должны были совмещаться, и латиклава сенатора вместе с мечом префекта претория; наконец, дерзкая роскошь, с которой Плавтиан шествовал по Риму, заставляя бегунов расчищать перед ним путь, останавливать повозки и приказывать всем не смотреть министру в лицо, а опускать глаза в землю. Легко понять, насколько эти проявления наглости должны были раздражать молодого, жестокого и дикого принца, каким был Каракалла. От ненависти к отцу он, естественно, перешёл к ненависти к дочери. Он согласился на этот брак лишь по принуждению; и далёкий от того, чтобы обращаться с Плавтиллой как с женой, он не допускал её ни к своему столу, ни в свою постель; он проявлял к ней лишь презрение и отвращение и открыто заявлял, что, когда власть окажется в его руках, первое, что он сделает, – прикажет казнить отца и дочь.

Плавтиан почувствовал опасность; но до какой степени довела его эта боязнь и не замышлял ли он, чтобы от нее избавиться, преступных планов против жизни императора и его сыновей – это, как мне кажется, невозможно утверждать с уверенностью. Геродиан, который обвиняет его в этом, примешивает к своему рассказу обстоятельства, лишенные всякого правдоподобия, и принял за истину обман, устроенный Каракаллой. Дион выражается не совсем ясно и, давая достаточно понять, что Плавтиан питал надежды и желания, противные его долгу, он не обозначает прямо ни их плана, ни цели. Мы знаем только от этого писателя, что Плавтиан всегда имел во дворце шпионов, которые доносили ему обо всех действиях и словах императора, и что он скрывал в глубочайшей тайне то, что говорил и делал сам: поведение, конечно, подозрительное в министре, но которое не доказывает еще совершения преступления. Останемся в неведении насчет этого пункта, раз уж так необходимо: удовольствуемся изложением Диона.

Плавтиан, достигнув вершины богатства, был всегда бледен и дрожал, что историк приписывает, с одной стороны, излишествам разврата, расстроившего его здоровье, а с другой – страхам и желаниям, волновавшим его душу. Его смятение обнаруживалось так явно, что однажды навлекло на него упреки народа, который кричал ему в цирке: «Отчего ты дрожишь? Отчего ты бледен? Ты богаче, чем трое вместе». Они разумели Севера и двух его сыновей. Но если Плавтиан не мог скрыть признаков беспокойств, снедавших его, он нисколько не умалял своей гордости и надменности. Он противопоставлял гордыню угрозам Каракаллы. Он обращался сурово с этим молодым принцем, приказывал следить за ним, осведомлялся обо всех его поступках и утомлял его непрерывными выговорами. Он даже не заботился устранить справедливые причины жалоб, которые подавала скандальная поведение Плавтиллы. Ослепленный уверенностью в дружбе Севера, он считал, что может безнаказанно отважиться на все; и действительно, Каракалла никогда не сумел бы погубить его, пока его отец оставался ослепленным в отношении этого министра. Но чары наконец рассеялись.

Никто не осмеливался открыть рот против Плавтиана. Приближение смерти дало эту свободу Септимию Гете, брату императора; и в последние минуты своей жизни, так как он уже не боялся префекта претория и сильно ненавидел его, он разоблачил его совершенно в разговоре, который имел с Севером. Дион не передает нам подробно, что сказал Гета; но он утверждает, что Север был поражен этим и что с этого момента он уже не питал к Плавтиану прежнего уважения и значительно урезал его власть. Это охлаждение со стороны императора было весьма благоприятно для замыслов Каракаллы, и он воспользовался им, чтобы удовлетворить свою месть.

По согласию с Евводом, вольноотпущенником, бывшим его воспитателем, он уговорил трех центурионов, из которых одного звали Сатурнин, пойти и объявить Северу, что Плавтиан поручил им вместе с семью их товарищами убить императора и его старшего сына в тот же самый момент и что он дал им это приказание письменно. Этот донос был сделан по окончании зрелища, только что представленного во дворце, и когда все собирались садиться за стол: все обстоятельства, доказывающие нелепость обвинения; ибо, как замечает благоразумно Дион, если бы Плавтиан хотел совершить подобное покушение, он не выбрал бы ни местом действия Рим и дворец, ни временем – момент, когда император окружен всем своим двором, ни исполнителями – сразу десять центурионов. Но кто когда-либо слышал о письменном приказе в подобном случае? Тем не менее Север не отверг этого донесения; и что расположило его поверить ему, так это суеверное внимание к сну, который он видел ночью и в котором ему казалось, будто он видит Альбина живым и готовящимся пронзить его.

Плавтиан был немедленно вызван и, ничего не подозревая, явился с такой поспешностью, что его мулы при падении свалились во дворе дворца: что Дион отмечает как предзнаменование несчастья, которое должно было с ним случиться. Этот министр был удивлен, увидев, что тех, кто его сопровождал, задержали у ворот и что дозволено войти было только ему одному. Он почувствовал некоторое недоверие; но было уже поздно отступать, и он предстал перед императором и его сыном. Север говорил с ним очень мягко. «Как, – сказал он ему, – вы могли забыть мои благодеяния до такой степени, чтобы хотеть лишить нас жизни?» Плавтиан, удивленный такой речью, собирался оправдываться, и Север слушал его; но Каракалла, предаваясь порыву и ярости, весьма недостойным его сана, бросился на префекта претория, вырвал у него меч, ударил его кулаком; и он убил бы его своей рукой, если бы отец не помешал ему. Молодой принц приказал солдату убить Плавтиана: что и было исполнено немедленно в присутствии Севера, который играет здесь весьма странную роль. Неизвестно, что должно удивлять более: дерзость сына или слабость отца.

Такова была трагическая кончина Плавтиана, который, представляя собой Сеяна в его громадной власти, вероятно, подражал ему в своих честолюбивых и безрассудных замыслах и сам, как и тот, вырыл пропасть, в которой погиб. Тело его было сначала выброшено на улицу через окна дворца; но Север велел его убрать и приказал воздать ему погребальные почести.

Он сохранял остаток привязанности к этому несчастному министру. В сенате он не произнес ни одной хулы на его память; но сожалел о судьбе человечества, которое не может выносить без ослепления блеск блестящего счастья, и упрекал себя самого в том, что слишком возвысил своего любимца. Однако, чтобы собрание было осведомлено о том, что послужило поводом к столь важному событию, он ввел туда доносчиков, которые повторили донесение, сделанное ими императору о преступных замыслах Плавтиана. Сенат не преминул признать это донесение совершенно верным. Он назначил награды Сатурнину и Евводу. Он хотел даже включить в свой приговор похвалу последнему; но Север воспротивился этому, говоря, что не приличествует достоинству первого собрания империи унижаться до похвал вольноотпущеннику. Другие императоры не всегда были так внимательны к приличиям в этом отношении, и здесь, без сомнения, припоминаются низкие лести, расточаемые сенатом Палласу.

Гибель Плавтиана повлекла за собой, по неизбежной последовательности, и гибель его семьи. История не упоминает о его жене; но Плавт, его сын, и Плавтилла, его дочь, были сосланы на остров Липари, где влачили жалкое существование в нищете и постоянном страхе, пока ставший императором Каракалла не приказал их зарезать.

Друзья Плавтиана также разделили его опалу. Некоторые оказались в опасности, другие погибли. Дион называет двоих. Цецилий Агрикола, отъявленный льстец и один из самых порочных и злобных смертных, будучи осужден, заперся в своем доме и, опьянев от изысканного вина, в ярости и бешенстве разбил драгоценную чашу, которой пользовался и которая стоила ему двести тысяч сестерциев [10], после чего велел вскрыть себе вены. Керан оказался удачливее: он отделался семилетним изгнанием, по истечении которого, вернувшись в милость, стал первым египтянином в сенате и, по второй не менее исключительной милости, получил консульство, минуя все низшие должности.

Достаточно правдоподобно, что Плавтиан был убит в начале 205 года от Р. Х., возможно, 22 января, когда Каракалле было уже почти семнадцать лет и он носил титул Августа уже шесть или семь лет. Этот юный принц, приказав убить столь важного человека на глазах у своего отца, совершил поступок, который Север уже не мог пресечь и который, несомненно, заставил его пожалеть о том, что он так поспешил возвысить сына в достоинстве и власти.

Другой жестокой печалью для него была вечная раздор, терзавший его семью, и яростная ненависть, которую его два сына питали друг к другу. Они не сильно различались по возрасту – старший был всего на год и несколько месяцев старше брата; у них были одинаковые вкусы, или, вернее, одинаковое безумие к удовольствиям; и хотя их отец старался дать им хорошее воспитание, как только наступил возраст страстей, живость чувств, подкрепленная роскошью Рима, соблазнами богатства и корыстными советами льстецов, заглушила в них все принципы мудрости, которые пытались им привить. Зрелища, гонки колесниц, танцы имели для них притягательность, которой они предавались без всякого учета приличий, требуемых их положением; однако Плавтиан, пока был жив, несколько сдерживал их властью, которую присвоил над ними; освободившись от стеснения после его смерти, молодые принцы с головой бросились во всевозможные излишества. В своих развратных утехах они не уважали ни честь женщин, ни законы природы; их обычными товарищами были бесчестные люди, гладиаторы, возницы цирка. Чтобы покрывать свои безумные траты, они прибегали к вымогательствам и грабежам; и слабые попытки Севера навести порядок в этом разложении не имели успеха.

Верхом зла была непримиримая ненависть между двумя братьями; ее начало не указано, и, кажется, она существовала почти с самого их рождения. В детских играх их ревнивое соперничество проявлялось при каждом случае; заставляли ли они биться перепелов, петухов или юных маленьких атлетов, желание победить доходило у них до исступления. В цирке они приняли сторону противных партий; и в одном заезде, который они совершили вместе, управляя колесницами, запряженными мелкими лошадьми, они так горячились, что Каракалла, всецело поглощенный мыслью превзойти брата, забыл о собственной безопасности, упал с сиденья и сломал ногу. Эта непримиримая вражда росла с годами и распространялась на все: что нравилось одному, то было ненавистно другому; кто был другом одного, тот наверняка находил в другом яростного врага; и слуги, льстецы разжигали рану этой гибельной вражды постоянными наветами, злобными замечаниями, разделяя страсть того, кому служили, и изыскивая все средства досадить его брату.

В общих проступках этих двух юных принцев все же замечалось различие в пользу Геты; он был мягче, уступчивее. Напротив, Каракалла, по природе гордый и даже дикий, внушал опасения более тяжких крайностей. Утверждали, что в раннем детстве они проявляли совершенно иные склонности; что мягкость была уделом старшего, а младший казался более грубым и менее чувствительным. Но мне трудно верить этому на одном лишь авторитете Спартиана. Вкус к контрастам и необычному мог легко ввести в заблуждение авторов этого замечания.

Север ощутил опасность раздора между своими детьми; но, будучи столь же слабым отцом, сколь грозным правителем, он ограничился простыми увещеваниями; он приводил им примеры из истории и даже мифов, показывая ужасные последствия братских распрей. Он говорил им: «Вы видите, что мои сокровища полны – у вас будет чем привлечь солдат щедротами. Я увеличил вчетверо силы преторианской гвардии, и у городских ворот стоит армия, обеспечивающая вашу безопасность; вам нечего бояться извне; но если война будет внутри, все мои меры предосторожности окажутся бесполезны, и вы навлечете на себя неминуемую гибель». Все эти речи не производили никакого впечатления на ожесточенные сердца. Север даже дошел до того, что наказал льстецов, которые развращали умы юных принцев своими дурными советами; но лекарство запоздало: следовало бы давно, твердым обращением, внушить детям уважение к отцовской власти; а почести, которыми он слишком рано уравнял их с собой, вселили в них дерзость, которую он уже не мог обуздать. Я говорю, что он сделал их обоих равными себе; ибо Гета был провозглашен Августом, как и его брат, и облечен трибунской властью в 208 году от Р.Х.

В этих обстоятельствах Север был обрадован, узнав, что в Британии возникли волнения, требовавшие его присутствия; он решил отправиться туда и взять с собой сыновей, чтобы удалить их от роскоши Рима и занять военными упражнениями, которые, если возможно, отвлекли бы их от пагубной привычки к вражде и злобе, питаемой праздностью. Но прежде чем перейти к описанию этого похода Севера, в котором он окончил свои дни, я должен изложить здесь оставшиеся факты и замечания, относящиеся к его пребыванию в Италии с 203 года от Р.Х., когда он туда вернулся, до 208 года, когда он отбыл в Британию.

Север отпраздновал вековые игры в 204 году от Р.Х., в 955 году от основания Рима, через пятьдесят семь лет после игр Тита Антонина.

Он назначил Плавтию двух преемников и, согласно обычаю, разделил должность префекта претория между двумя коллегами, испытав неудобство сосредоточения этой власти в одних руках.

Знатная кровь, которую он продолжал проливать после смерти Плавтия, доказывает, что совершенно ошибочно приписывать жестокости, ранее совершенные Севером, советам этого министра. Этот государь был жесток по характеру; простые шутки, молчаливое неодобрение, риторические обороты людей, желавших блеснуть умом, часто казались ему преступлениями, достойными смерти: особенно он угнетал сенат суровой тиранией и приносил в жертву чрезмерным мерам предосторожности всех, кто имел несчастье вызвать у него малейшее подозрение.

Квинтилий Плавтиан, сенатор, знатный по происхождению, почтенный возрастом, удалившийся в деревню, где жил без честолюбия и вдали от дел, тем не менее не избег несправедливых подозрений Севера: его, вероятно, обвинили в стремлении к власти и приговорили к смерти; кажется, он принял приговор довольно хладнокровно, ибо велел принести ткани и полотна, приготовленные им задолго до того для погребения, и, найдя их истлевшими, сказал: «Что же! Значит, мы слишком медлили?» Однако он глубоко чувствовал несправедливость своей участи; и его несчастье, весьма сходное с участью Сервиана при Адриане, внушило ему подобное же пожелание: он молил богов, чтобы Север жаждал смерти, но не мог ее обрести. По словам одного историка, это проклятие сбылось.

Катастрофа Апрониана и Бебия Марцеллина еще страннее и почти невероятна, если бы факт не был засвидетельствован Дионом, который передает то, что видел. Апрониан, будучи проконсулом Азии, был обвинен в оскорблении величества на основании сна, который когда-то видела его кормилица и который сулил власть тому, кого она вскормила. Добавляли, что вследствие этого сна он советовался с гадателями и совершал магические жертвоприношения. Его осудили заочно, не выслушав оправданий. Но это еще не все.

Когда донесения были представлены сенату, выяснилось, что один свидетель, допрошенный об этом преступном сне, на вопрос, кто рассказывал о нем и кто слышал такие речи, ответил, что присутствовал один лысый сенатор. Ничто лучше не показывает, до какой крайности дошла тогда тирания, чем смятение, в которое поверг сенат этот протокол. Поскольку имя сенатора не было названо, «мы все затрепетали, – говорит Дион, – не только те из нас, кто был лыс, но и те, у кого волосы были редки, и даже те, у кого их было много; я признаюсь, – добавляет он, – что провел рукой по голове, чтобы убедиться, что она покрыта волосами; и то же самое сделали многие другие». Последующая деталь сузила круг подозреваемых: было отмечено, что этот лысый сенатор тогда носил тогу с пурпурной каймой. Все взгляды устремились на Бебия Марцеллина, который был очень лыс и занимал должность курульного эдила в указанное время. Марцеллин встал и сказал: «Если свидетель видел меня, он, конечно, узнает». Свидетеля ввели, и он долго водил глазами по лицам, ни на ком не останавливаясь. Наконец, один из присутствующих злонамеренно указал на Марцеллина, и свидетель сказал, что узнает его. Тотчас, без дальнейшего разбирательства или формальностей, Марцеллина схватили, повели на казнь на площадь, где он встретил своих четверых детей; обнимая их, он скорбел об их участи – жить в столь бедственные времена. Затем его казнили, отрубив голову, даже не уведомив Севера о приговоре.

Не знаю, найдется ли в правление Домициана или Нерона факт более чудовищный; и подобные примеры должны научить нас ценить счастье жить при упорядоченном правлении и под защитой законов.

Сенатор, ставший причиной смерти своего коллеги, не остался безнаказанным. Его звали Поллений Себенн, и он был человеком злобного нрава, с язвительным языком, ревностным и искусным в служении друзьям, но еще более пылким в мщении тем, кого ненавидел. В своих колких насмешках он не щадил даже императора. Когда Север объявил себя сыном Марка Аврелия, Себенн сказал ему: «Я поздравляю тебя, Цезарь, с тем, что ты нашел своего отца», – тем самым упрекнув его в темноте происхождения. Однако не это погубило его: назначенный управлять Нориком, он совершил там множество несправедливостей и насилий, за которые был обвинен в сенате народами, им угнетенными. Униженный и подобострастный там, где прежде был дерзок и наглый, он простирался ниц, умолял, проливал слезы. И все же он избежал бы смерти, не будь у него влиятельного дяди: жизнь ему сохранили, но покрыли позором.

Дион [Кассий], которого я здесь шаг за шагом следую, счел нужным довольно подробно рассказать о приключениях знаменитого разбойника по имени Булла Феликс, который во главе шестисот воров два года разорял всю Италию под самым носом у императоров, насмехаясь над множеством войск, находившихся при их особе. Он обладал невероятной дерзостью и хитростью, так что его видели, но не замечали, а когда ловили – упускали.

У него были осведомители, которые точно сообщали ему обо всех, кто выезжал из Рима или прибывал в Бриндизи: он знал, кто они, в каком числе едут, что везут с собой. Он поджидал их в теснинах и, останавливая на пути, если это были богатые люди, отбирал часть их денег и имущества, а затем отпускал продолжать путь. Если же попадались ремесленники, чьи услуги могли ему пригодиться, он удерживал их на время, заставлял работать, а потом отпускал, выплатив жалованье.

Он проделывал совершенно необыкновенные трюки. Двое его товарищей были схвачены и приговорены к растерзанию зверями. Тогда он явился к тюремному надзирателю, представившись первым магистратом соседнего города, и сказал, что, желая устроить зрелище для своих сограждан, нуждается в двух негодяях для боя со зверями. Этой уловкой он вырвал двух воров из рук доверчивого надзирателя.

Узнав, что за ним послан центурион с солдатами, он явился к нему переодетым и под чужим именем. После долгих ругательств в адрес Буллы он предложил выдать главаря бандитов, если офицер последует за ним. Центурион, поверив обещанию, позволил завести себя в глухой овраг, где внезапно оказался окружен вооруженными людьми. Тогда Булла, взойдя на нечто вроде трибунала, как подобает власть имущему, велел привести центуриона, приказал обрить ему голову и, отпуская, сказал: «Передай тем, кто тебя послал, что если они хотят уменьшить число моих людей, пусть лучше кормят своих рабов». Действительно, его шайка состояла главным образом из рабов, бежавших от нищеты и жестокого обращения господ.

В конце концов его постигла участь, неизбежная для подобных злодеев. Север, не терпевший наглости разбойника, перед которым трепетало столько врагов империи, отправил за ним трибуна преторианской когорты с отрядом конницы, пригрозив своим гневом, если тот не доставит Буллу живым. Распутство выдало искомого: предводитель разбойников содержал замужнюю женщину, которую трибун под обещание безнаказанности уговорил помочь схватить свою жертву. Буллу взяли спящим в пещере и доставили в Рим. Папиниан, тогдашний префект претория, допросил его и спросил, почему он избрал позорное ремесло разбойника. «А вы, – ответил дерзкий преступник, – почему стали префектом претория?» Его отдали на растерзание зверям, и со смертью его шайка рассеялась, ибо вся ее сила заключалась в нем одном.

Во всем, что мы до сих пор рассказали о Севере, зло значительно преобладает над добром. Военная деятельность – едва ли не единственное, что заслуживает похвалы. Обман, алчность, жестокость заполняют всю остальную картину. И все же, не обладая качествами, способными внушить любовь, он имел несколько достойных уважения.

Он отлично разбирался в людях и с величайшей тщательностью выбирал тех, кого назначал на должности. Папиниан, которого он сделал префектом претория, – тому доказательство. При Севере деньги никогда не были путем к почестям. Он твердо управлял своим домом и не позволял вольноотпущенникам влиять на государственные дела. Он усердно, справедливо и разумно отправлял правосудие, ибо был достаточно сведущ в литературе, философии и юриспруденции. Он давал адвокатам все необходимое время для изложения доводов, а сенаторы, судившие вместе с ним, имели полную свободу высказывать мнение по совести и разумению.

Вот как распределялся его день в мирное время. Он вставал рано утром и, поработав некоторое время в кабинете, принимал министров, давая им аудиенцию на ходу и решая с ними государственные дела. Затем до полудня, если не было большого праздника, разбирал частные тяжбы. В полдень, пока позволяла подагра, садился на коня, а после этого упражнения принимал ванну и обильно обедал – один или с детьми. Затем ненадолго ложился отдохнуть. Проснувшись, сначала завершал дела, не решенные утром, а потом, свободный от забот, посвящал остаток дня ученым беседам с образованными людьми обоих народов [греками и римлянами]. Под вечер он вторично принимал ванну и ужинал с теми, кто оказывался рядом, ибо не любил больших пиров и многолюдных собраний, и только в дни, отмеченные непреложным обычаем, приглашал к своему столу первых лиц сената.

Эта жизнь, как видно, была занятой и простой. Север не знал роскоши. Он носил на тунике лишь узкую пурпурную кайму, а плечи его часто покрывал плащ более воинский, чем императорский; но он стремился к великолепию в общественных расходах. Он построил или восстановил множество зданий, среди которых наиболее известны Септизодий [11] и термы его имени, возведенные заново, а особенно Пантеон, который находился в руинах и был им отреставрирован, о чем свидетельствует надпись, сохранившаяся там до наших дней. Однако его великолепие регулировалось разумной экономией, и, умирая, он оставил казну весьма богатой.

Это был государь великой предусмотрительности. Когда он умер, в Риме был запас зерна на семь лет из расчета семьдесят пять тысяч буассо в день; а общественные склады масла были настолько обильно наполнены, что его хватило бы на пять лет не только Риму, но и всей Италии. Масло было в большом употреблении у древних из-за частых телесных упражнений, во время которых они его обильно использовали. Г-н де Тиллемон, ссылаясь на книгу, приписываемую Галлиену о териаке, упоминает еще об одном виде запасов, весьма достойном доброты великого государя: Север собрал большое количество териака и других самых дорогих лекарств, чтобы раздавать их нуждающимся.

К числу его похвальных деяний я отношу также заботу об обеспечении спокойствия в триполитанском регионе Африки, где он родился. Он изгнал оттуда оружием свирепые и неуступчивые племена, нарушавшие мир; и если текст Спартиана не искажен, он своими щедротами дал триполитанцам повод радоваться, что императором стал их земляк.

Он также уделял внимание законам и нравам. Один писатель [12] хвалит справедливость его указов, которыми он усовершенствовал римскую юриспруденцию; в кодексе сохранилось множество его законов. Он хотел обуздать распущенность в прелюбодеяниях новыми наказаниями; и рвение государя пробудило рвение в народе, так что обвинений этого рода стало так много, что Дион утверждает, что насчитал их три тысячи в списке. Отсюда можно судить, насколько был распространен этот порок. Но порок оказался сильнее своего искоренителя; и поскольку большинство этих дел оставались без внимания заинтересованных лиц, Север охладел к этому и оставил свое начинание.

Он и сам мало подходил для такой цензуры, поскольку подавал пример равнодушия в столь важном для нравов вопросе и спокойно терпел бесстыдные выходки императрицы. Юлия однажды получила весьма резкий ответ от одной бретонской дамы, над которой она насмехалась за недостаток стыдливости у женщин ее страны. «Вы, римлянки, – сказала ей эта дама, – не можете нас упрекать в этом. Мы без стыда принимаем общество мужчин, достойных уважения за свою храбрость, чтобы рожать детей, похожих на них; а вы тайком позволяете развращать себя самым трусливым и презренным мужчинам».

Что касается воинской дисциплины, поведение Севера было противоречивым и непоследовательным. С одной стороны, он желал, чтобы в войсках сохранялась прежняя строгость; чтобы они воздерживались от наслаждений, распущенности и всего, что могло их развратить и изнежить. У нас есть его письмо, в котором он резко упрекает Рогония Цельса, командующего в Галлии, за то, что тот позволял солдатам изнеживаться от вина и разврата. Но с другой стороны, он угождал военным; осыпал их почестями, щедротами, привилегиями; и тем самым питал те самые пороки, которые хотел искоренить. В этом вопросе он придерживался – и, умирая, передал своим детям – максимы, которую г-н де Тиллемон справедливо считает более достойной тирана, чем доброго государя. Он сказал им: «Обогащайте солдат, а на все остальные сословия государства не обращайте внимания». Каракалла слишком хорошо запомнил этот урок.

Восстанавливаю последовательность событий и хронологию и перехожу к походу Севера в Британию. Два мотива побудили его к этому: любовь к славе, которая в нем не угасала, и желание образумить своих сыновей-принцев. Слава, которую он стяжал, была посредственной; сыновья не исправились, особенно старший, который предался еще большим, чем прежде, излишествам.

Северу пришлось иметь дело лишь с меатами и каледонцами, обитавшими в варварской Британии за стенами Адриана и Антонина. Меаты, о которых не упоминается в войнах Агриколы, тем не менее жили южнее; каледонцы занимали север. Земли, населенные этими двумя народами, примерно соответствуют Шотландии и изрезаны горами и озерами, бесплодными возвышенностями и заболоченными равнинами.

Нравы этих древних народов были крайне дикими. У них не было ни замков, ни городов, они не знали земледелия. Жилищами им служили шатры, а пропитание давали скот, охота и некоторые плоды. Рыбу, которая была у них под рукой, они пренебрегали ловить или избегали ее из суеверия. Рассказ Диона о некоей пище, которую они умели готовить и от которой объемом с боб надолго исчезали голод и жажда, следует отнести к области вымыслов.

Их одежда соответствовала или даже превосходила простоту их быта. Несмотря на суровость климата, они ходили почти нагими. Железное ожерелье и железный пояс вокруг чресел составляли их главные украшения. Железо было для них украшением, как золото у цивилизованных народов. Они также наносили на разные части тела изображения животных всех видов – и отчасти чтобы не скрывать эти украшения, избегали носить одежду. Кроме того, так они были проворнее, легче ныряли в озера и топи и без труда переплывали их. Дион утверждает, что иногда они проводили в воде по нескольку дней подряд, держа на поверхности лишь голову, во что трудно поверить. Но легко понять, что суровый образ жизни в жестком климате закалял их тела и дух против холода, голода и всех жизненных тягот; и если нужда заставляла их скрываться в лесах, они довольствовались кореньями и травами, которые там находили.

Я уже говорил в другом месте [13] о способе бриттов сражаться, который был одинаков по всему острову; об их боевых колесницах и их использовании; о мужестве и ловкости, которые делали их одинаково пригодными как для стойкого боя, так и для стычек. Дион отмечает, что лошади каледонцев и меатов были малы, но очень быстры. Они не пользовались ни панцирями, ни шлемами, считая их скорее помехой, чем подспорьем. Узкий щит, копье с железным набалдашником, которым они били в щиты, идя в бой, и меч на боку – вот и все их вооружение.

Что касается управления, то очевидно, что столь диким народам подходила лишь демократическая свобода.

Когда Север двинулся против них, это было не впервые, что он был вынужден ответить на их нападения. Пока он воевал с парфянами [14], каледонцы и меаты поднялись и, воспользовавшись отсутствием императора и главных сил империи, вынудили Лупа, римского наместника в Британии, купить у них мир за большие деньги.

Можно предположить, что такой мир лишь разжег их воинственность. Спустя несколько лет, верные своей склонности к грабежу, они возобновили набеги на римские земли, как я уже говорил; и Север, предупрежденный своим легатом, хотя и был отягощен годами и недугами, отправился с пылом юноши, чтобы воздвигнуть на севере новые трофеи, которые соперничали бы с теми, что он добыл на Востоке. Вероятно, он прибыл в Британию в 208 году от Р. Х., но вступил в действие лишь в следующем году. Зиму он потратил на приготовления: собирал войска, деньги, припасы всякого рода и особенно понтоны, предвидя, что они часто понадобятся в стране, изрезанной болотами.

Варвары, устрашенные появлением императора на их острове, прислали просить у него прощения за прошлое и мира на будущее. Но Север, лелеявший завоевательные планы, не принял их покорности и, оставив своего второго сына Гету в римской провинции командовать в его отсутствие и заботиться обо всем необходимом для экспедиции, двинулся во главе легионов во вражеские земли, взяв с собой старшего сына Каракаллу. Его несли в носилках, так как подагра не позволяла ему сидеть на коне.

Он испытывал большие трудности и был вынужден, чтобы проложить путь, вырубать леса, срезать горы, перекидывать мосты через реки, прокладывать насыпи через болота. Таким образом, с бесконечными усилиями он проник почти до севера острова, не встретив ни одного войска варваров, которое могло бы ему противостоять. Они избрали тактику разделения на несколько небольших отрядов: то нападали на римских солдат, отбившихся от своих, то устраивали им ловушки, предлагая легкую добычу в виде скота и заманивая их этой приманкой в искусно подготовленные засады. Таким образом, не было ни одного крупного сражения, но множество мелких стычек и перестрелок, в которых римляне часто оказывались в невыгодном положении.

Плодом этой тяжкой экспедиции для Севера стало расширение его владений до промежутка между заливами Глота (Клайд) и Бодотрия (Форт) – слабая компенсация за пятьдесят тысяч римлян, погибших либо в боях, либо от болезней, главной причиной которых была плохая вода. Варвары по договору уступили ему территорию между Антониновым валом и упомянутыми заливами и отступили дальше. Чтобы удержать их там, Север построил стену, остатки которой сохранились до сих пор между заливами Клайд и Форт; и никогда Римская империя не переступала этих границ в Британии. Завоевание этого клочка земли принесло Северу титул «Британник Величайший», а каждому из его двух сыновей – «Британник».

Но это не могло утешить победителя в жестоких скорбях, которые причинял ему его сын Каракалла. Пока война еще продолжалась, Север, вынужденный из-за усиливавшихся недугов частично передать заботу о войсках молодому принцу, узнал, что Каракалла вместо исполнения обязанностей генерала лишь стремился завоевать расположение офицеров и солдат, чтобы добиться признания себя единственным императором в ущерб брату, которого он считал лишь ненавистным соперником. Он даже осмеливался косвенно нападать на отца; а солдаты, подстрекаемые его тайными наущениями, роптали, что старый и страдающий подагрой полководец задерживает их победу.

Тем не менее, Север тогда проявил твердость. Приказав внести себя на трибунал перед войском, он повелел вызвать к себе своего сына-принца и всех тех, кто, подкупленный им, вошел в заговор, и приговорил их всех к смерти, кроме молодого императора. Виновные пали ниц перед Севером и со слезами умоляли о пощаде. Некоторое время он оставался непреклонен, но затем, все же решив простить их, поднес руку к голове и громко сказал: «Чувствуете ли вы теперь, что это голова командует, а не ноги?» Это предупреждение, вместо того чтобы исправить Каракаллу, лишь довело его до крайней ярости.

Сначала он попытался поднять мятеж в армии. Обсудив план с несколькими преданными ему солдатами, он внезапно выбежал из своей палатки, крича изо всех сил, что его оскорбляет и обижает Кастор. Это был самый честный человек среди вольноотпущенников императора и наиболее доверенное лицо своего господина. Подговоренные солдаты столпились вокруг Каракаллы, и уже слух об этом происшествии начал распространяться по лагерю, когда появился Север и казнью самых виновных восстановил порядок и спокойствие.

Потерпев неудачу, Каракалла, ослепленный яростью, задумал ужасное отцеубийство, которое намеревался совершить собственноручно. Север, чувствуя себя достаточно хорошо, чтобы ехать верхом, двигался во главе армии, сопровождаемый сыном, также на коне, а в отдалении виднелось вражеское войско. Несчастный сын позволил отцу уехать вперед и выхватил меч, чтобы ударить его сзади. Все, кто сопровождал двух императоров, вскрикнули, что смутило отцеубийцу. Север обернулся и, увидев обнаженный меч, нашел в себе силы не произнести ни слова. Он продолжил путь, завершил то, что было нужно, а затем, вернувшись в свою палатку и прилегши на ложе, велел позвать сына, префекта претория Папиниана и вольноотпущенника Кастора. С величайшим хладнокровием он обратился к виновному, указал ему на чудовищность его преступления, особо подчеркнув безрассудство столь ужасного покушения, совершенного средь бела дня на виду у обеих армий.

«Если ты хочешь убить меня, – добавил он, – возьми этот меч (он приказал положить рядом с собой меч) и исполни здесь свой замысел. Ты молод и силен, а я – немощный старик, лежащий на ложе. Тебе это легко. Или, если тебя удерживает стыд, прикажи присутствующему здесь Папиниану избавить тебя от меня: он повинуется тебе, ибо ты его император». На этом Север остановился – слишком доверчивый, если надеялся, что слова могут произвести впечатление на ожесточенное сердце.

В своих речах он часто осуждал чрезмерную снисходительность Марка Аврелия, позволившего жить сыну, столь недостойному его, и сам подражал этой снисходительности в отношении Каракаллы, который, без сомнения, был куда более преступен, чем Коммод. Некоторые, однако, утверждали, что он намеревался покарать сына смертью, но был отговорен префектами претория. Но другой рассказ, принадлежащий Диону, кажется более предпочтительным.

Новое восстание бретонских народов, которые, как я уже говорил, только что покорились, чрезвычайно разгневало Септимия Севера. В приступе ярости он призвал собравшихся солдат не щадить мятежников, используя варварские слова Агамемнона из Гомера [15]: «Пусть никто не избежит смерти, пусть никто не ускользнёт от вашего меча – даже ребёнок, сокрытый во чреве матери».

Болезнь и смерть помешали ему осуществить свою месть. Долгое время мучимый подагрой, он страдал ещё сильнее из-за постоянных и жестоких огорчений, которые доставлял ему собственный сын. Говорили даже, что этот бесчестный сын пытался подкупить врачей отца, чтобы те ускорили его смерть, которая, хотя и была близка и неизбежна, всё же медлила, вопреки его отцеубийственным желаниям – и что ему удалось склонить некоторых.

Во время этой последней болезни рядом с Севером находились оба его сына. Он призывал их к согласию и, чтобы укрепить их в этом, велел прочесть прекрасную речь, которую умирающий Миципса в сочинении Саллюстия обращает к своим сыновьям и Югурте. Сам Север был глубоко проникнут её смыслом и даже включил некоторые её слова в краткое подведение итогов своих деяний и побед: «Я застал республику в смятении и беспорядке, а оставляю её в мире – внутри и вовне. Восток и Север умиротворены моими трудами. Я передаю своим сыновьям могущественную и долговечную империю – если они будут достойны; слабую и обречённую – если предпочтут порок».

За этими триумфальными мыслями последовали другие, более соответствующие его нынешнему положению. Он ощутил тщету величия, которое ускользало от него. «Я был всем, – сказал он, – и не осталось от этого никакого плода». Он велел принести урну, в которую должны были поместить его прах, и, рассмотрев и потрогав её, произнёс: «Ты вместишь того, кого не мог вместить весь мир».

Его природная активность проявлялась даже в последние мгновения. Уже почти испуская дух, он дал пароль офицеру, который его запрашивал: «Трудимся» – и спрашивал у окружавших его у ложа: «Ну, что нам ещё предстоит сделать?»

Он намеревался, чтобы оба его сына унаследовали власть на равных, и в соответствии с этим планом незадолго до смерти распорядился изготовить вторую золотую статую Фортуны (обычно стоявшую в покоях императора), чтобы у каждого из сыновей была своя. Но поскольку работу не успели завершить вовремя, он приказал, чтобы после его смерти «Императорская Фортуна» ежедневно меняла место пребывания, попеременно переносясь к каждому из Августов. Однако Каракалла пренебрёг этим распоряжением: он захватил статую единолично, не желая делиться с братом.

Север испытывал жестокие страдания, и, если верить Эпитому Виктора, даже пожелал положить им конец с помощью яда. Так на нём исполнилось проклятие умирающего Квинтилла – ему отказали в этой роковой помощи. Тогда он намеренно перегрузил желудок обильной пищей, чем вызвал несварение, которое и свело его в могилу. Он умер в Йорке в 960 году от основания Рима (209 г. н. э.), прожив 65 лет, 9 месяцев и 25 дней. Его правление длилось 17 лет, 8 месяцев и 3 дня. Сыновья устроили ему погребение на месте, а после кремации собрали прах в порфировую урну [16], которую доставили в Рим.

Спартиан свидетельствует, что после смерти Север был глубоко почитаем и оплакиваем, а сенат применил к нему слова, сказанные об Августе: «Ему следовало либо никогда не рождаться, либо никогда не умирать». Это, конечно, было преувеличением, и сам Спартиан указывает причину столь лестной оценки: Север многим обязан сравнению со своими преемниками, которые в течение шестидесяти лет (за исключением Александра, сына Мамеи) были скорее разбойниками, чем государями.

Следует признать, что в некоторых отношениях он действительно заслуживал уважения. Его деятельная натура граничила с чудом. Он поддерживал порядок в империи благодаря твёрдому и бдительному правлению, неустанно заботясь обо всём. Он сохранил славу римского оружия перед внешними врагами и заставил уважать его на обоих концах света.

Однако я не вижу ничего, что оправдывало бы присвоенное ему многими писателями звание великого полководца. Я заметил, что в войне против Нигера, где решалась его собственная судьба, он не участвовал ни в одном из трёх сражений, которые её определили.

В битве при Лионе, где он лично командовал войсками, победа долго висела на волоске и, по-видимому, была достигнута благодаря одному из его легатов. Его кампании против парфян и бретонцев также не содержат ничего особенно выдающегося. Трудности, которые он преодолел, не были велики, а осада Атры и вовсе провалилась. Если в целом эти войны завершились так, как он хотел, то лишь потому, что римляне обладали подавляющим превосходством – скорее они победили, чем Север.

Его политика во внутренних делах часто заслуживала названия коварства. Он делал многое для общего блага, но всегда с оглядкой на личные интересы. В нём видна изворотливость и хитрость, но ничего возвышенного, благородного, прямодушного или великодушного. Кажется, он заботился только о себе и укреплении своей семьи. Именно ради этого он усилил и без того огромное влияние военных, что стало главной язвой империи.

Бессмысленно говорить о его жестокости и грабежах, которые были чудовищны и не допускают никаких оправданий. Он довел дух мщения до того, что в ненависти к Дидию Юлиану вознамерился отменить указы своего прадеда Сальвия Юлиана, знаменитого правоведа и автора «Вечного эдикта» при Адриане; но мудрость и справедливость решений Сальвия сохранили их авторитет, несмотря на все могущество Севера.

Еще один поступок, не делающий ему чести, – то, что он мало заботился о том, что о нем говорили. Кто пренебрегает своей репутацией, тот, вероятно, мало ценит и добродетель.

Из этого рассуждения следует, что если в некоторых отношениях его можно причислить к великим правителям, то поставить его в ряд добрых – невозможно.

Его частная жизнь также не вызывает одобрения. Говорят, он был хорошим, верным другом; в пример приводят Латэрана, Цилона, Анулия, Бассия, которых он неизменно любил и осыпал богатствами. Однако в этом он перешел границы в случае с Плавтианом, к которому питал слепое доверие. Как слишком снисходительный муж, он сохранил жену, которая позорила его своими пороками и даже подозревалась в заговоре против него. Как слабохарактерный отец, он позволял детям диктовать ему свои законы. Таким образом, как человек он кажется еще менее достойным уважения, чем как правитель; и с какой бы стороны его ни рассматривали, всегда найдется больше поводов для порицания, чем для похвалы.

Он был образованным, вернее, любителем литературы и философии, ибо у него не было времени достичь в них мастерства или усовершенствоваться в греческом и латинском красноречии. Один автор свидетельствует, что лучше всего он владел своим родным языком – пуническим.

Тем не менее, он написал на латыни мемуары о своей общественной и частной жизни, которые, по словам Аврелия Виктора, отличались достоверностью и изяществом стиля. Дион придерживается менее лестного мнения и довольно ясно обвиняет Севера в том, что тот мало уважал истину в своих записях. Этот упрек крайне правдоподобен сам по себе, даже если бы он не был подкреплен авторитетом современного писателя. Север очень старался оправдаться в жестокости, но факты показывают, насколько слабой и неубедительной должна была быть его защита.

Императрица Юлия, его жена, также любила науки и ученых. Я уже упоминал, чем она руководствовалась, предаваясь этим занятиям. Она собирала у себя не праздных дам, а философов и литераторов. Однако мы видели, что ученость не занимала всего ее времени. По ее просьбе Филострат написал «Жизнь Аполлония Тианского». Если судить по этому сочинению о вкусах, царивших в ученых беседах императрицы, можно предположить, что там больше ценили изящество стиля и мнимую занимательность, нежели основательность и любовь к истине.

Среди ученых, процветавших при Севере, Филострат занимал видное место, что не дает высокого представления об остальных. Большинство из них были софистами, среди которых Антипатр из Гиераполя во Фригии может считаться самым известным. Этот софист лучше импровизировал, чем писал тщательно отделанные речи, и Север использовал его талант, назначив секретарем для греческой переписки. Антипатр превосходно справлялся с этой должностью. Умея вживаться в роль, он вкладывал в письма императора всю подобающую верховной власти достоинство: ясность выражений, благородство и возвышенность мыслей, естественность слога, чуждую вычурных украшений и натянутых переходов. Он участвовал в воспитании сыновей Севера и был вознагражден консульством и управлением Вифинией. На этом посту он проявил чрезмерную суровость, слишком легко проливал кровь и за это был отстранен. После убийства Геты Каракаллой под предлогом заговора Антипатр осмелился написать свирепому убийце: «Для меня великая скорбь, что два принца, которых я учил обращаться с оружием для взаимной защиты, обратили его друг против друга». Он допускал правдивость предлога Каракаллы, но даже с этой оговоркой упрек сохраняет силу и делает честь смелости того, кто осмелился обратиться с ним к столь жестокому императору.

К эпохе Севера, на основании правдоподобных догадок, относят и Диогена Лаэртского – писателя, более полезного для изучающих древнюю философию, чем достойного восхищения своими талантами. В десяти книгах он изложил «Жизни и мнения знаменитых философов», их учения и наиболее памятные изречения. Признано, что этот автор плохо разбирался в предмете, а его изложение мнений философов слишком кратко, часто запутано и далеко от точности, особенно необходимой в выбранных им темах. Несмотря на этот серьезный недостаток, Диоген Лаэртский остается ценным для ученых, находящих в его труде многое, что напрасно стали бы искать в других источниках. Его стиль сух и лишен украшений, но, возможно, это даже лучше для предметов, требующих ясности, а не приукрашивания. В своем сочинении он обращается к даме, которую называет лишь «любительницей Платона». Полагают, что это Аррия, чья любовь к философии и прекрасным знаниям восхваляется в приписываемом Галену трактате о териаке. Прозвище «Лаэртский», которым обозначают этого автора, вероятно, происходит от города Лаэрта в Киликии, где он, видимо, родился.

Я уже упоминал, что Солин, оставивший сборник достопамятных сведений под названием «Полиистор», считается многими тем же лицом, что и Гай Юлий Сол, сенатор при Коммоде и Севере, казненный последним. Его труд – простая компиляция, в которой он не добавил ничего своего, преимущественно заимствуя у Плиния Старшего.

При Севере, незадолго до падения Плавтиана, произошло извержение Везувия, встревожившее Кампанию, хотя и не причинившее значительных разрушений.

Дион упоминает о морском чудовище огромных размеров, выброшенном волнами в порт Августа близ города, ныне именуемого Порто. Его поймали и изготовили точное изображение, сохранив все пропорции животного. Вместимость его была такова, что внутри помещалось пятьдесят медведей.

Тот же автор отмечает появление кометы, которую, разумеется, сочли зловещим предзнаменованием.

Примечания:

[1] Если бы Север объявил себя на Востоке врагом Альбина, он никогда бы не смог, несмотря на все усилия, опередить вторжение своего соперника в Италию. Это убеждает меня, что он откладывал это объявление до тех пор, пока не оказался в положении, позволяющем действовать эффективно.

[2] Восемь миллионов семьсот пятьдесят тысяч ливров.

[3] Текст Геродиана в цитируемом мной месте явно испорчен. Дополненный Анри Этьеном, он приобретает смысл, который я излагаю.

[4] Спартиан говорит, что Север даровал Гете тогу зрелости, что было невозможно в то время, учитывая, что ребенку было всего восемь лет и несколько месяцев. Согласно Геродиану, сыновья Севера были приобщены отцом к императорской власти в рассматриваемый нами период, что в лучшем случае верно лишь для Каракаллы, чей титул Цезаря был подтвержден сенатом. Неточные выражения этих писателей, несомненно, скрывают какую-то почетную привилегию, дарованную Гете, которую они передали неверно.

[5] У Геродиана он назван Артабаном.

[6] В отношении этой даты я следую авторитету Спартиана и исторической правдоподобности. Из монет и надписей выводится более ранняя дата возведения Каракаллы в ранг Августа. Какое бы мнение ни было принято по этому вопросу, суть факта и основные обстоятельства остаются неизменными.

[7] ВЕРГИЛИЙ, «Энеида», XI, 371.

[8] Я связываю упоминаемые Дионом в начале его семьдесят шестой книги игры с этим обстоятельством, которое кажется случайно помещенным в конце семьдесят пятой книги.

[9] В фрагменте Диона (ap. Val., p. 737), откуда я беру это обстоятельство, человек, осужденный Пертинаксом, назван Фульвием. Дело в том, что Плавтиан носил имя Флавий Плавтиан.

[10] Двадцать пять тысяч ливров.

[11] См. «Античность, объясненная» аббата Монфокона, т. V, стр. 122.

[12] АВРЕЛИЙ ВИКТОР.

[13] См. «Римская история», т. X, кн. XLI, стр. 257.

[14] Греческий текст гласит: Παροίκω πολέμω. Легко, изменив одну букву, превратить Παροίκω в Παρθίκω.

[15] ГОМЕР, «Илиада», VI, ст. 57.

[16] По Геродиану, урна была из алебастра; по Спартиану – из золота.