Когда детектив Питер Канн приехал на вызов, всё казалось предельно ясным. Убийца не сопротивлялся. Послушно отдал окровавленный нож и позволил надеть наручники. Только всё смотрел на труп и бормотал: “Спасся, спасся, спасся...”

На допросе на все вопросы отвечал одно:

— Он сказал, что убьёт меня. А я успел первым.

Похоже, псих. То есть, выражаясь профессионально, невменяемый.

Проживал с убитым на одной лестничной площадке. Другие соседи говорили: ссор не было, скандалов тоже. Обвиняемый, правда, иногда выпивал, но вёл себя сносно.

Сейчас мужчина был трезв, спокоен и всё повторял:

— Он сказал, что убьёт меня.

Жена покойного на допросе обвиняемому, можно сказать, не противоречила.

— Мы с Томом часа в два пошли в кино и столкнулись с Важевичем у почтовых ящиков. Важевич был пьяный и наступил Тому на ногу. А Том сказал что-то вроде: “Пристукну я тебя однажды за твоё скотство!” Но он же просто пошутил!

Действительно, на ссору не похоже. Супруги Джексон ушли в кино, затем в кафе, потом до вечера гуляли по магазинам. А когда вернулись, Важевич набросился на соседа и пять раз ударил его кухонным ножом.

Чем-то это дело зацепило Канна.

Обвиняемый казался совершенно нормальным. Не употреблял ничего круче пива. Был на хорошем счету в больнице Святой Марии, где проработал на “скорой” почти шесть лет. В свободное время помогал бездомным в местном приюте и жертвовал немалые для него деньги в фонд борьбы с раком.

В крови нет следов наркотиков, а приглашённый психиатр твёрдо заявил, что Важевич вменяем.

Канн побеседовал с ним снова, когда узнал, что тот дважды в течение дня звонил в 911 и тревожно шептал, что сосед его убьёт.

Важевич повторял:

— Он убил бы меня. Я должен был защитить себя, как вы не понимаете?!

Во всём остальном Важевич был совершенно адекватен.

Почему же нормальный человек уверился в том, что сосед решил его убить после пустяковой фразочки?

Чертовщина какая-то!

Детектив решил копнуть с другой стороны. Со стороны жертвы. Томас Джексон, двадцать шесть лет, продавец бытовой техники в крупной компании. Женат, детей нет. Никаких проблем с законом. Обычный американец: непогашенный студенческий кредит, почти новый “форд”, каждый год отдыхал заграницей, любил бейсбол, болел за “Янкиз”.

На работе коллеги тоже в один голос твердили, что Том ни с кем не ссорился. Вернулся из отпуска полный сил — продажи до небес взлетели!

— Он же всегда середнячком был. Нормальный продавец, ну, как все, — поведал грузный администратор отдела кухонной техники. — А тут всего три дня на работе, а уж точно работником месяца стал бы! По-моему, у него вообще всё покупали! Представляете, он позавчера спрятался в подсобке, потому что устал от покупателей! А ему же процент с каждой покупки капает. Я ему говорю: ты чего? У тебя сколько сегодня? А он мне: сорок три продажи!

Толстяк аж глаза выпучил, заново переживая потрясение, и Канн его понимал: четыре десятка продаж за день — это что-то невероятное. Сверхъестественное.

— А жалобы на него были?

— Нет, — покачал головой толстяк. — А, пару дней назад пришла злющая женщина с глючным чайником. Том к ней вышел и говорит: я вам продал хорошую вещь. Она его выслушала, кивнула: видимо, это сын испортил, мол, ну я его! И ушла. И всё. Даже гарантийный ремонт не потребовала.

Утром Канн снова вызвал вдову. Долго расспрашивал её о муже, а в ответ слышал лишь, что Том очень хороший.

— Особенно в последние дни, как приехали из Мексики. Как будто второй медовый месяц.

Канн насторожился: снова ему говорят, что покойный изменился после поездки.

— Расскажите о вашем отпуске.

Женщина изумлённо подняла на него глаза:

— А какое это имеет значение?

Канн профессионально нахмурился: мол, так надо!

Вдова вздохнула и принялась рассказывать: тепло, море, фрукты, весёлые мексиканцы.

— А где именно вы были?

— На Юкатане. Ездили в Вальядолид. У пирамид были. По сувениркам ходили. Смотрели сеноты. Жуткие такие дырки в земле. Там, говорят, раньше жертвоприношения делали. Кидали туда, под землю, людей. Ужас! Я подходить не стала, а Том подошёл. Гид сказал: можно бросить монетку и желание загадать. Мы тем утром как раз поссорились.

Женщина расплакалась:

— И почему я решила, что он с кем-то заигрывает? Ах, мой Том... Он ведь всегда говорил, что любит меня...

Канн отчего-то живо представил, как Том бредёт с разозлённой женой под палящим солнцем, вполуха слушает гида, вещающего о чудесной силе колодца, смотрит в таинственную тёмную глубину. И, чувствуя спиной сердитый взгляд ревнивой жёнушки, бросает монетку, с досадой пожелав:

— Пусть мне все всегда верят!

***

Год спустя детектив Канн стоял на краю сенота Самааля на Юкатане. Смотрел в пугающую бездну, провожая взглядом свой пенни.

“Пусть мне всегда говорят правду! Хочу знать всё обо всех”.

Из бездны дохнуло холодом.