Полдень – тот самый, когда кажется, что вот-вот обрушится ливень. Жар, набиравший силу с утра, обволакивал тело липкой пеленой, а за ним неизменно тянулась сонная усталость. Учжу приготовил себе холодный кофе и устроился у большого окна. Сквозь стекло дорога колыхалась в мареве, дрожавшем от палящего солнца. Сегодняшний свет был особенно беспощаден.

– Похоже, сегодня никто так и не придет, – пробормотал он, взглянув на раскрытый на столе поэтический сборник.

Он понимал далеко не все, но стихи неизменно приводили душу в порядок. Скитаясь по их пейзажам, он словно встречал самого себя – настоящего. Чужие слова вдруг становились близкими и теплыми. Наверное, поэтому он все больше увлекался поэзией: даже когда карманы пусты, стихи наполняли сердце изобилием. В этом и заключалась их сила.

– Лучше бы дверь оказалась закрытой навсегда? Или пусть будет открыта, но никто не войдет? А что, если финал окажется именно таким? – вслух дочитал он и невольно поднял голову.

За окном, сквозь слепящее марево, кто-то шел… нет, бежал. Приглядевшись, Учжу различил в изнуряющем зное, как, тяжело дыша, к нему стремительно приближалась женщина. Он аж подпрыгнул. Не верилось, что в такую жару можно нестись безумным бегом и не потерять сознание.

Он поспешно сунул книгу в карман фартука и подошел к стойке. На всякий случай достал стакан, бросил в него лед. Стекло звякнуло, и вскоре холодная вода была готова.

Через минуту дверь распахнулась и вбежала та самая женщина. На вид ей было чуть за сорок, в солнцезащитных очках и кепке, она была вся мокрая от пота. Лицо раскраснелось и блестело, футболка и легкие брюки промокли до нитки.

– Вот, выпейте воды, – с готовностью протянул ей стакан Учжу.

Она, немного растерявшись от того, что ее будто ждали, секунду колебалась, но тут же кивнула:

– Простите, можно воспользоваться туалетом? Хочу хоть лицо умыть.

– Конечно. Видите, вон там, слева, – показал он.

Женщина коротко поклонилась и скрылась. Вернулась через несколько минут посвежевшей, с умытым лицом. Тогда Учжу протянул ей стакан.

– Спасибо. Я как раз умираю от жажды… – сказала она и жадно осушила воду. Холодная вода струилась по пересохшему горлу.

– Все в порядке? – осторожно спросил он, когда в стакане почти ничего не осталось.

– Простите, вы о чем? – Она взглянула на него в недоумении.

– Ну… бежать в такую жару. Это же тяжело.

– А, об этом. Все хорошо. Спасибо, что волнуетесь. – Ее голос, сперва хрипловатый, постепенно зазвучал мягче, увереннее.

– Я уж думал, вы упадете прямо на дороге. Даже сидеть спокойно сейчас трудно от этой жары.

– Ничего. Я просто хотела проверить – свалюсь я или нет.

Учжу удивленно моргнул. Проверить? В такую-то погоду? Странная посетительница… Но ее, похоже, это не заботило, она спокойно обвела взглядом книжные полки.

– Можно посмотреть книги?

– Конечно. Зашли в книжный – значит, книги и должны вас встретить. Они даже обидятся, если уйдете, не заглянув к ним, – пошутил он и жестом указал на стеллажи.

Женщина кивнула и направилась вдоль полок. Учжу смотрел ей вслед: движения у нее были собранные, сильные, в них чувствовалась выносливость. Успокоившись, он взял ее пустой стакан и отнес к мойке.

Женщину, случайно на пробежке заглянувшую в книжный магазин, звали Чжи Сохён. Ей было сорок три, и вот уже три года она пробовала себя в писательстве. Пока что имя ее не было широко известно, но понемногу она все же жила как писатель.

Ее внезапный бег в такую изнуряющую жару тоже имел объяснение. Такой вот вызов самой себе. Точнее говоря – борьба с самой собой.

С первого взгляда Сохён могла показаться простоватой и даже немного бесшабашной, но за этой оболочкой скрывалось иное. С самого детства она была болезненной: стоило чему-то случиться, и она уже снова валялась с температурой или сидела в очереди к врачу. Больницы для нее стали почти вторым домом, детской площадкой, куда ходят слишком часто.

Она привыкла думать, что причина – врожденная слабость. С рождения хрупкая, к тому же капризная в еде, часто голодала, оттого и росла хилой. Может быть, ее бесконечные болезни были всего лишь естественным следствием этой слабости.

Но врач сказал немного иначе. Он утверждал, что все дело в том, что Сохён слишком чувствительная. Из-за этой повышенной чувствительности она и ощущает боль сильнее других. С тех пор Сохён невзлюбила само слово «чувствительность», хотя и не до конца понимала его значение. Казалось, именно из-за нее она постоянно болеет, раздражается, и если бы не была такой чувствительной, то, наверное, жила бы куда счастливее.

– Но чувствительность – это не всегда плохо, – как-то сказал врач. – Это значит, что организм быстрее улавливает сигналы о возможной угрозе. Благодаря этому можно вовремя предотвратить серьезные болезни.

С этого момента ее взгляд на себя изменился. До того Сохён была уверена: ее чувствительность лишь мешала, все портила. Но оказалось, что именно она делала ее более восприимчивой, помогала распознать недомогания и тем самым уберечься от тяжелых болезней. И слова врача оказались правдой, хотя все детство и юность Сохён провела болезненной и слабой, серьезных болезней у нее так и не было.

Но было ли это благом? Или все же обернулось бедой? Сохён слишком уверовала в свою «чуткость». Более того, она часто прикрывалась ею, отмахиваясь от мелких болей и странных симптомов. Так она и пропустила тот момент, когда безобидные недомогания переросли в серьезную проблему.

Это случилось в марте. Уже давно Сохён чувствовала дискомфорт в боку, но терпела до последнего. Постепенно под ребрами стала прощупываться какая-то шишка, место выпячивалось, словно она поправилась. К тому же при малейшей нагрузке поясницу пронзала резкая боль, будто ее перерезали. В конце концов Сохён решилась сходить в местную гинекологию.

– Тут без операции не обойтись. И опухоль большая, и вокруг множество мелких образований. Если не оперировать сейчас, последствия будут серьезные.

Слова врача после УЗИ прозвучали слишком равнодушно. Слово «операция» обрушилось на нее тяжелым грузом, сердце провалилось куда-то вниз, но паниковать в кабинете она не могла. Выйдя из больницы, она позвонила подруге и излила ей душу:

– У меня миома больше десяти сантиметров, сказали, уже нельзя просто наблюдать. К тому же вокруг слишком много мелких узлов…

– Что? Ты где обследовалась?

– В местной гинекологии.

– Да брось ты! Обязательно сходи в крупную больницу. Мало ли что скажут там! Помнишь, я рассказывала? Нашей сотруднице уже назначили операцию, уверяли, что рак, а потом оказалось – ошибка. Так что обязательно иди еще куда-нибудь, перепроверь.

Слушая подругу, Сохён на какое-то время забыла про прощупывающуюся опухоль в боку и обрела надежду. «А вдруг в другой больнице скажут: можно подождать, ничего страшного?» – подумала она. Но, обойдя еще две клиники, в последней она все-таки получила направление на срочную операцию. Слишком велик был риск, если тянуть дальше.

– Осматривайтесь не спеша, дайте телу остыть после жары. А я ненадолго выйду, – сказал Учжу, заметив, что Сохён лишь скользит взглядом по аккуратно расставленным книгам.

– Спасибо. – Сохён поспешно обернулась и поклонилась.

Учжу ответил легкой улыбкой и сразу направился к выходу. Дверь тихо хлопнула, и Сохён почувствовала, как с души свалился камень. Оказалось, что выбирать книгу под взглядом хозяина магазина было невыносимо неловко. Все время казалось, что нужно скорее определиться и уйти.

– Ну что, посмотрим… – пробормотала она и пошла вдоль полок.

Первым делом Сохён поискала свой собственный сборник рассказов, вышедший в начале года. Конечно, особых надежд не было: даже в крупных книжных его уже давно сняли с продажи. И все же каждый раз, заходя в библиотеку или магазин, она словно по привычке искала свою книгу. И на этот раз полки, разделенные по жанрам, оказались пусты. Ни следа. Мгновение слабой надежды рассыпалось в прах, оставив на губах горькую улыбку. Наверное, именно так и чувствует себя никому не известный писатель.

Но глазеть на книги она не перестала. С самого детства, где бы ни оказалась, Сохён не могла пройти мимо, ведь обязательно нужно было заглянуть, полистать. Это было и хобби, и своего рода дар. Постепенно она превратилась в буквального «зависимого от текста»: читала все, что попадалось, даже инструкции к товарам, пока не становилось легче на душе.

И вдруг ее взгляд приковал к себе корешок одной книги. Даже не просто привлек – будто вонзился и удержал.

«Даже если тело ветшает, жизнь все еще стоит того, чтобы ее прожить.

42,195 километра – дистанция, на которой открываются жизнь и смерть, старение и свобода».

Книга, словно веревкой, поймала ее внимание и не отпускала. Это было эссе британского философа под названием «Бег с философом». Слоган ударил прямо в самое сердце – в самую суть ее последних мыслей. Она растерялась: всего лишь шла не торопясь, а вдруг будто оказалась в самом пункте назначения. Может, именно ради этой встречи она и пришла сюда?

Ведь и на шоссе в разгар лета Сохён выбежала лишь из-за «ветшающего тела». И еще из-за страха, что каждый день глодал ее изнутри. Хотелось скинуть все это вместе с потом, пробегая километры.

Начала она по совету старшей сестры, когда уже была назначена дата операции. Время казалось замершим: жалобы, слезы, тревога. Операции избежать было невозможно – оставался только вопрос восстановления. Сестра убеждала, что чем крепче тело, тем легче пройти через все. И Сохён ухватилась за эту мысль, словно за последнюю соломинку.

Сначала ее едва хватало на минуту бега. Но постепенно, шаг за шагом, она дошла до получаса без остановки. Конечно, бег – это тяжелая нагрузка, и особенно в такую жару он мог обернуться бедой. Но сегодня ей хотелось испытать предел, а именно, сколько она сможет выдержать и что почувствует душа, когда дойдет до грани?

Сохён раскрыла книгу. Без всякого оглавления сразу начинался пролог.

«Бегая, начинаешь понимать, в чем ценность жизни».

Она едва не хлопнула себя по колену – настолько точно это совпадало с ее собственным опытом. Начав ради укрепления тела, она неожиданно получила куда больше. Каждый раз, выбегая на дорогу, она словно встречалась с самой собой, училась разговаривать и примиряться с внутренним голосом.

И именно это помогло. Когда назначили операцию, первой ее реакцией был гнев на себя саму. На то, что, возомнив о своей «чуткости», она не заметила беды вовремя. Но с каждым пробегом ее злость улетучивалась, таяла вместе с ветром и дыханием.

Сохён, перебрав книги, поднялась с места. Бег на сегодня был окончен, и ей подумалось: раз уж все равно сюда занесло, почему бы не устроиться где-то в тени и не почитать? Она взяла книгу и направилась к кассе. Хотелось расплатиться побыстрее и уйти, но хозяин, что выходил раньше, так и не вернулся.

Она шагнула к двери, приоткрыла ее и выглянула во двор. Солнечные лучи заливали все пространство так, словно и не знали усталости, – яркие, дерзкие, как дети в разгар игры. Сохён на секунду замялась: выйти ли наружу? И тут ее взгляд зацепился за кран посреди двора. Рядом кто-то сидел. Она прищурилась – кот. Просто глядел на воду, будто задумавшись.

– О, ну здравствуй, котик, – удивилась Сохён и медленно подошла ближе.

Когда-то она не выносила кошек и старалась обходить их стороной. Но все изменилось год назад, когда рассталась с парнем. Тогда оказалось, что труднее всего было не с ним проститься, а с его котами – Манго и Баттером.

Кошки были словно воплощенная нежность. Даже в одиночестве, сами по себе, они были любовью. Одного взгляда хватало, чтобы сердце переполнялось теплом. И потому, когда отношения закончились, Сохён плакала вовсе не о мужчине, а о том, что больше не увидит Манго и Баттера. Эти существа, что садились ей на колени и дарили покой, оставили в сердце пустоту.

Подумав о них, Сохён мягко ступала к коту. Кук встретил ее подозрительным взглядом – глаза сверкали, как кобальтовые камни. Словно зачарованная, она присела рядом.

– Как же ты красив… такой ласковый, такой особенный, – прошептала она и провела рукой по мягкой шелковой шерсти.

Солнце по-прежнему било в макушку, но жар уже не ощущался. Напротив, откуда-то пришло тихое, невыразимое тепло. Сохён прикрыла глаза, продолжая гладить кота. Тот вдруг перевернулся и начал облизывать ее ладонь. Шершавый язык не раздражал, а наоборот, словно растворял внутри накопившиеся комки боли. Сохён стало спокойно, будто она сидела в уютном кресле. И, не замечая того, заговорила:

– Знаешь… на самом деле мне страшно.

Во дворе пронесся порыв ветра, освежающе коснувшись их обоих. Казалось, вместе с ним с кожи исчез липкий соляной налет усталости.

– Я делаю вид, будто все в порядке, а сама боюсь… А если я умру прямо на операционном столе?

– Мяу! – отозвался Кук.

– Я ведь только начинаю… так тяжело было пробиться сюда, и что – не успев расцвести, сгореть?

Она наконец вслух произнесла те мысли, что точили ее изнутри, а кот ответил протяжным «мяу», будто поддакивая.

– Я любила писать. Без этого жить не могла, поэтому цеплялась, даже когда сил не оставалось. А теперь думаю: неужели все это и разрушило мое тело? Иногда мне казалось, что лучше бросить… Но тогда кем я буду? Я выдержала, хоть и умирала от усталости, только ради того, чтобы стать писателем. А теперь тело сдает… Значит, я проиграла? Что мне делать?

Сохён заглянула в глубокие, как море, глаза Кука. Они смотрели прямо на нее, будто спрашивая: а чего ты сама на самом деле хочешь? Она увидела в этих зрачках собственное отражение и замерла.

– Я хочу хорошо писать. Так, чтобы хоть одно мое произведение изменило кого-то до основания. Пусть не весь мир, хотя бы одного человека. Хочу, чтобы мои слова тронули его жизнь. Возможно ли это?

– Мяу!

Сохён вытаращила глаза на кота. Что это было? Еще миг назад она думала о том, чтобы бросить писательство, а теперь уже спрашивала себя – возможно ли великое? И кот – словно одобрил. Ответил коротким, но решительным «да».

Внезапно шатавшееся все это время сердце Сохён потихоньку унялось. И случилось это исключительно из-за одного «мяу» – «возможно». Обычно «возможно» для нее значило лишь «получится – не получится», но сейчас она услышала в нем нечто иное: «возможно» стало равняться надежде. А пока в душе живет надежда, ей показалось, что она еще не проиграла. Как только такая мысль промелькнула, по всему телу будто прошел легкий ток и в нее потихоньку начала возвращаться какая-то непривычная сила.

– Кто это там? – резкий голос раздался сзади. Сохён обернулась и увидела, что через калитку вбежала местная болтушка, старушка Кымсун.

– Э-э… – смущенно ответила Сохён, вставая, не зная, что сказать.

– Ты глянь, какая молодая женщина тут, будто сумасшедшая – бежит куда-то и что-то кричит. Видно же, как это смотрится. Кстати, где хозяин магазина? – сурово поинтересовалась старушка.

– Э-э… я как раз хотела его найти, – покраснев, пробормотала Сохён.

– Как это, опять нет на месте? Вот так, значит, – оставил посетителя и прохлаждается? Подожди, щас я сама пойду его встряхну. – Старушка, будто потеряв что-то ценное, рванула обратно через калитку.

Сохён проводила взглядом ее уходящую спину, а потом снова повернула лицо к книжному магазину. Видимо, придется подождать хозяина прямо там.

Она снова вошла в помещение и медленно прошла между стеллажами, оглядываясь по сторонам. Вдруг заметила то, чего раньше не видела: старенькую печатную машинку и красный почтовый ящик. На стене у машинки висела бумажка: «Напишите свою историю». На почтовом ящике – приглашение:

«Опустите письмо сюда, и мы пришлем ответ».

Сначала все это казалось ей просто интерьерной милой безделицей, но, приглядевшись, Сохён почувствовала, что дело не в декоре. Бумажка у машинки зацепила ее взглядом. «Ваша история», – промычала она про себя, и в памяти всколыхнулось ощущение, что за всем горением рабочей жизни у нее почти не оставалось текста, который можно было бы назвать «мое». Откуда ни возьмись, надпись зацепила ее взгляд, и Сохён задержалась у машинки дольше, чем собиралась.

Она подошла ближе, провела ладонью по старой клавиатуре – металл был прохладен, но притягателен. Потом потянулась к ярко-красному почтовому ящику, провела по нему пальцами, словно это был привет из другого века. Ничего теплого в этих вещах не было, и все же они манили. Наконец она уселась на стул перед машинкой.

«Щелк!» – кончиками пальцев она нажала клавишу «Н». Звонкий щелчок рванулся вверх и тут же затих. Потом – еще «щелк»: «А». В груди что-то давно припасенное и сжавшееся в углу, едва заметно вздрогнуло и приподнялось, а затем произошло удивительное, словно от одного движения открылся люк, и все то, что было прижато внизу – неприятное, обидное, мерзкое, болезненное – вдруг поплыло вверх, ломая плотину одно за другим. Как будто кто-то, давно ждавший, внезапно схватил ее за запястье, и остановиться она уже не смогла.

На белом листе бумаги возник заголовок:

Мне, Сохён.

Привет!

Я посылаю тебе ту самую нежность, которой у тебя никогда не было. Чувствуешь ли ты ее?

И только сейчас, когда я пишу это письмо, я поняла, что ни разу не подарила себе ни теплой улыбки, ни доброго жеста. Всегда только: «Почему так мало?», «Что ты вообще умеешь?», «Кто-то делает великие дела, а ты почему не можешь?», «Когда же ты начнешь жить так, как хочешь?», «Еще не время – еще чуть-чуть, нужно больше, еще и еще».

Как же тебе было трудно, правда?

Сохён остановилась. Нос заледенел от неожиданной щемящей боли, и слезы навернулись сами собой. Она не ожидала, что, просто перечисляя старые обиды и недосказанности, вдруг окажется уязвимой до такой степени. Это ведь не был обычный эмоциональный текст – это оказалась заботливая рука, которой она никогда себе не подавала. Может, ей и не нужны были никакие чужие утешения, возможно, она давно жаждала именно собственного прощения и собственного теплого слова.

Она позволила слезам идти. Дала им стекать по лицу, промокнула нос и, когда успокоилась, снова опустила пальцы на клавиши. Звуки стали быстрее. Она печатала не как прежде – одна строка, пауза, снова строка, словно кто-то открыл задвижку и выпустил поток. Буквы сыпались одна за другой, и это было удивительно приятно и давало все все больше свободы. Появлялось чувство очищения, ведь чем больше она писала, тем легче становилось на душе, и, казалось, с каждой строчкой с нее сходила старая корка, она избавлялась от налета прошлых рвений и насмешек.

Письмо все росло, руки набирали текст с невероятной скоростью, словно давно не практиковавшийся артист вдруг вспомнил простую, забытую технику. И вместе с ритмом печати в сердце Сохён появлялась терпимость к себе, к своим прежним жестоким словам, к тем дням, когда она была слишком строга и судила себя как самый строгий судья. Никогда раньше написание письма не давало ей такого очищающего эффекта. Чем больше она выводила слов, тем яснее становилось небо внутри. Как настоящий катарсис и освобождение.

Ее душа постепенно становилась тихой и чистой, словно светлое лунное сияние. Встреча с этим магазином, с этой старой машинкой и странным почтовым ящиком – все это вдруг показалось оберегающим чудом. Она ощутила благодарность за случай, за то, что судьба привела ее именно сюда и впервые за долгое время она почувствовала собственную ценность. И, может быть, где-то в глубине, появилась вера, что однажды она все же станет той, кем хочет быть.