Может быть, все дело в прогнозе, который обещал резкое похолодание? Едва выбравшись из седьмого выхода станции «Хондэ», Ханмин поежился сильнее обычного, сутуля плечи. Несомненно, сегодня было холоднее, чем вчера. Ветер хлестал по лицу так, что щеки горели, будто кто-то ударил его ладонью. Ханмин крепче прижал к себе гитару за спиной и стал быстро растирать ладони, надеясь разогнать хоть немного тепла и обмануть пронизывающий мороз. Но, похоже, воздух был слишком холоден, и тело так просто не согревалось.

Скоро пальцы начали неметь. Ханмин тут же прижал ладони к щекам. Пусть тепло было едва ощутимым, но после ледяного мороза даже это казалось спасением. Шаги его ускорились, хотя толку от этого было немного. Идти-то было все равно навстречу ветру. Но такова природа человека – холод подгоняет.

В парке, недалеко от станции «Хондэ», где должен был состояться сегодняшний концерт, людей было заметно меньше, чем обычно. Видно, погода удержала многих дома. Ханмин на мгновение усомнился: стоило ли вообще выходить выступать в такой день? Но тут же отмел сомнения. Если уличный музыкант начнет оглядываться на температуру и число зрителей, то он обречен. Все, что ему позволено, одно-единственное, – петь и играть.

Он стал раскладывать аппаратуру. От холода пальцы почти не слушались – штекер никак не входил в гнездо, кабель путался в руках. Он пытался согреть руки дыханием, но это мало помогало.

Когда все было готово, Ханмин огляделся. Днем знакомые ресторанчики выглядели совсем иначе, чем ночью, без яркого неона на фасадах обнажились облупленные стены и убогие вывески. Он достал телефон, посмотрел на свое отражение в черном экране. Лицо казалось серым, безжизненным. Недосып и холод мгновенно выдали усталость. Ханмин тяжело выдохнул.

– Столько людей на улице… идут и уходят…

Где-то неподалеку зазвучала рождественская мелодия. И вдруг Ханмин вспомнил, что завтра канун Рождества.

– Канун Рождества.

Сердце кольнуло. Будто все клетки тела разом взбунтовались, вытаскивая из памяти осколки прошлого. В голове мгновенно сложился пазл – кадры того дня, три года назад. Душа рухнула, как человек, оказавшийся в тупике темной ночью.

В тот день Чжун, его друг, не мог проснуться после ночной пьянки.

– Эй, вставай! Если мы опоздаем, люди уйдут смотреть других, а не нас!

– Еще чуть-чуть… дай поспать.

– Что с тобой? Совсем не в твоем духе.

– Прости, правда… прости.

Чжун был не похож сам на себя. Сколько Ханмин его ни тормошил, тот лишь морщился и не открывал глаз. Обычно даже после самой веселой посиделки его друг вставал раньше него. Но в тот день – никак.

Да, Ханмин понимал причину. Накануне они провалили прослушивание. После концерта Чжун пил до самого утра.

– Слушай, если ты собираешься вот так себя вести – лучше вообще не играй. Мы же не для кого-то чужого это делаем! Мы просто поем, как всегда. Если будешь так сдаваться после каждого провала, то как ты собираешься ходить на новые прослушивания?

Слова сорвались резко, на крик. Ханмин и сам был расстроен, но привычка держала, ведь падений было десятки, провалов – не счесть. Каждый раз он сжимал зубы и шел дальше. Почему? Потому что рядом был Чжун. Друг, с которым они еще с университетских лет пели вместе. Они познакомились в клубе авторской песни и быстро стали неразлучны. Начали с уличных выступлений «для души», а потом, привыкнув к аплодисментам, оба стали мечтать о настоящей сцене.

«Ну что, начнем по-настоящему?»

Однажды Чжун принес флаер с объявлением о прослушивании. Ханмин даже секунды не колебался, принимая его предложение. Ведь если послушать истории о людях, которые добились успеха, почти все они твердили одно. Начиналось все как забава, а закончилось – признанием. Почему бы и им не оказаться в числе таких счастливчиков?

Но мир оказался не столь прост и благосклонен. Пусть окружающие и говорили, что они отлично поют, для членов жюри их уровень выглядел жалким. После нескольких провалов на кастингах у Ханмина пропало желание продолжать.

Чжун же был другим. Он будто сжался в комок упорства и с еще большей одержимостью бросился на новые прослушивания. Ханмин не находил в себе сил его отговаривать. Когда друг снова звал – он нехотя, с раздражением, но все же шел. Однако каждый раз видеть его уныние после очередного провала было невыносимо.

– Если люди будут судачить, что ты прожил жизнь неудачника, ты и вправду так жить собираешься? Очнись!

Эти слова стали последними, что Ханмин сказал Чжуну. И последними словами вообще.

В тот день его друг так и не появился на месте выступления. Ханмин ждал его, вытягивал шею, высматривал в толпе, но напрасно. Чем дольше он ждал, тем сильнее злился. В душе он ругал его: «Если ты не способен сдержать даже одно обещание, какой же ты певец?» – и проглатывал эту ярость, выплескивая ее в песнях.

А улицы были переполнены людьми: все-таки канун Рождества. Толпа смотрела на него, слушала, и Ханмин был окрылен. Он подумал, что правильно сделал, выйдя петь даже в одиночку.

Но когда он уже собирал аппаратуру и готовился идти домой, нахлынуло то, что он весь вечер загонял внутрь: раздражение и обида на Чжуна. Он достал телефон, проверил – звонков не было. Ни одного. Зато несколько сообщений.

«Ханмин, прости. Спасибо тебе за все».

Сообщение было от Чжуна. В одно мгновение Ханмин похолодел, будто кровь вытекла из тела. Нехорошее предчувствие сдавило сердце. Он поспешно набрал его номер. Гудки тянулись слишком долго, как будто издевались.

«Абонент не отвечает…» – бездушный голос автоответчика.

Он сбросил и снова набрал. Второй раз, третий, четвертый… Все время, пока ехал в метро, Ханмин не переставал звонить, но Чжун так и не ответил.

И только когда он вошел домой, увидел то, чего так боялся: холодное тело Чжуна.

С тех пор канун Рождества для Ханмина превратился в «день печали». Прошло всего три года, но ему казалось, будто пронеслось целых тридцать. Эта дата до сих пор болела, до онемения. Как он сегодня смог забыть о ней? Наверное, просто слишком хотел сделать вид, что не помнит. Но такие воспоминания слишком сильны, сколько их ни скрывай, правда все равно прорывается наружу.

Под рождественские мелодии, витавшие в воздухе, он стал выбирать песню для выступления. В голове всплывали именно те, что чаще всего они с Чжуном пели вместе. Нос защипало, грудь свело тоской. Ханмин закрыл глаза, долго стоял неподвижно – а потом медленно разомкнул губы.

Ханмин запел песню, которую прежде никогда не осмеливался исполнить перед людьми. Это была его собственная песня – та, что родилась из воспоминаний о Чжуне, но до сегодняшнего дня он не находил в себе сил ее спеть. Казалось, стоит запеть ее и придется по-настоящему отпустить друга.

А сегодня слова сами сорвались с губ. Ханмину нестерпимо хотелось увидеть друга, почувствовать его рядом.

«Чжун! Как же я скучаю…»

С закрытыми глазами он пел, впервые громко произнося имя, которое стало для него запретным. И когда песня завершилась, Ханмин медленно открыл глаза. Люди, окружавшие его и слушавшие каждую строчку, зааплодировали. Глаза Ханмина наполнились слезами. В тот миг все эти лица слились для него в одно – лицо Чжуна.

Он низко склонил голову в поклоне. Слезы с ресниц сорвались и упали на землю.

Ханмин больше не мог продолжать выступление. Горло раз за разом сжималось от нахлынувших рыданий, и петь было невозможно. Он собрал все свои вещи, аккуратно сложил их в сторону, а потом пошел туда, где выступали другие уличные музыканты. Впервые за многие годы он стал не исполнителем, а зрителем, и просто смотрел, как играют другие.