1977 год. Август.

Москва. Арбат, 43

1

Когда в дверь позвонила Кармен, дон Балтасар насторожился. По нервозности звонка он понял: у нее что-то стряслось.

Не дожидаясь отца, она своим ключом открыла дверь, вбежала в гостиную, где сидел родитель, и поцеловала его в лоб.

– Что ты наделала?! – взорвался дон Балтасар. – В лоб целуют только покойников в гробу! Поцелуй еще раз, но в щеку, только так можно отменить этот мерзкий первый жест.

Кармен согласилась, извинилась, тут же разрыдалась, уйдя в душераздирающую исповедь. Ее муж, ее Толик, переживая кризис среднего возраста, совсем распоясался на работе в латиноамериканской секции Иновещания и не держит язык за зубами, говорит все что думает, да еще и пришел пьяный… Эфир прошел, слава богу, так что никто ничего не заметил, но после эфира… После эфира он совсем сошел с ума, сорвал со стены портрет Брежнева, подкрасил ему помадой губы и щеки… Это видел только Лева Сосновский. Видимо, он и сообщил в партком, начальнику отдела кадров и главреду Кике. И вот теперь Толику грозит волчий билет и, как он сам сказал, пинок под зад и выгонят с Пятницкой, 25. Прощай, любимый Радиодом!

–Пусть твой merdito[23] ничего не боится. Мы что-нибудь придумаем, – сказал дон Балтасар.

Дочь он любил, а Толика – нет. И брака этого не хотел. Он хорошо помнил тот день, когда они расписались и новобрачные поднимались на второй этаж. Ах, как он ждал их на пороге квартиры, с открытой дверью, мучимый сентиментальными отцовскими чувствами! Но когда Кармен и зять появились на лестничной клетке не только в компании подвыпивших друзей, а еще и с приглашенным уличным конопатым гармонистом, едва стоявшим на ногах, дон Балтасар сорвался. Он гневно воскликнул: «Que barbarie![24] – и прошипел по-русски: – Твою мать!..»

Да, он любил Сталина, партию, коммунизм, но примириться с русскими порядками был не в силах. И это он считал проклятьем своей жизни – не меньшим проклятьем, чем тайна, что досталась ему от Блэкстона.

Отрадой жизни была его дочь, его сокровище – Кармен. Но она не просто любила Толика, а считала того даже реинкарнацией итальянского аристократа Федерико да Монтефельтро, известного также как граф Урбино, которого изобразил несравненный Пьеро делла Франческа[25].

Еще в детстве она увидела средневековый портрет в календаре, и этот образ, этот профиль, который легко можно назвать благородным, но трудно – красивым, будто приворожил ее до слепого рабства.

С юной поры Кармен видела в романтических снах, как мужественный призрак рыцаря скользит по ее детской комнате, выдвигает свою бронированную клешню с символической розой и протягивает ее в качестве дара. Кармен была уверена, что они встречались в общих снах и общались телепатически.

Бедняжка, она помнила наизусть выспренний текст из гэдээровского календаря: «Кондотьер Федерико да Монтефельтро в давние времена прославился в землях Италии. Его жизнь прошла в славных походах, и многие правители на Апеннинах и в Ломбардии знали Федерико и ценили его доблесть. Рыцарь жезлов защищал Пезаро от притязаний Сигизмунда Пандольфо Малатесты. И, предводительствуя над тремя сотнями рыцарей, нанес противнику столь сокрушительный урон, что принудил его к унизительной контрибуции в 13 тысяч гульденов. Храбрейший и тщеславный Федерико поплатился глазом на одном из турниров и, когда, следуя доброй моде тех времен, решил заказать свой портрет художнику, просил его запечатлеть лишь левую, добрую сторону лица, так как правая была обезображена на поединке. Несравненный Пьеро делла Франческа выполнил пожелание правителя Урбино».

Да, именно на графа Урбино он был похож, несомненно. Только у Толика, в отличие от кондотьера, были оба глаза, хотя его уже начал слепить наследственный диабет и он носил очки. Не желая наблюдать свое неравномерное облысение, Толик усердно брил голову, отчего сходство с итальянским аристократом стало только очевиднее.

Возможно, секрет невероятного внешнего подобия Толика и кондотьера имел отношение к концу яркой жизни Федерико да Монтефельтро, к тому времени, когда рыцарь углубился в тайные науки в замке Урбино, штудировал Теофраста и персидских мистиков, понимая, что космос истощается до повторений.

Да, и Кармен, как дитя, конечно, верила в чудеса и была слепа в своей любви, а кондотьер-Толик оказался истеричен и непредсказуем. Возможно, ему и вправду досталось немного от личности Федерико де Монтефельтро, графа Урбино, воскрешенного в нем именно для этой истории? Сходство-то было потрясающее.

2

Когда-то Толик окончил консерваторию по классу виолончели у самого Ростроповича, но музыкантом не стал, а, влекомый тщеславием и ядовитой желчью, решил посвятить себя музыкальной критике и, в общем-то, преуспел на этом поприще. Врагов у него было пол-Москвы! Плюс половина Большого театра!

Тесть часто подкалывал его:

– Эти балетные гомосеки (в действительности он употреблял испанский эвфемизм «суки каретные») – самое ядовитое племя на земле.

– Плохая собака всегда кусает и всегда побеждает! – вскипал Толик.

– Только мне это не рассказывай, – мрачно хохотал тесть и подмигивал Кармен.

– Папа, Толя хороший. Он еще всем докажет… – убеждала отца Кармен.

– Ну да, конечно! – язвил дон Балтасар и добавлял с сарказмом: – Кому он что докажет? Мне, что ли?

В самом начале карьеры критическая муза не давала Толику достойного заработка, и потому он долго метался между всяческими халтурами, думая, какая это великая иллюзия – верить в то, что однажды небесный ангел призовет его в нужное и волшебное для него местечко.

А между тем судьба ждала его в столь далекой области, что он даже и не мог помышлять, как все странно обернется.

Толик и его мать обожали смотреть, как танцуют испанские дети, как выступает испанская самодеятельность. И вот однажды на вечере эмигрантов в клубе имени Чкалова на улице Правды, куда его притащила тетка, вдова ленинского наркома, он и встретил свою судьбу. Это был особый концерт, куда пришел весь московский бомонд.

Толик засмотрелся на молодую девушку, танцевавшую фламенко. Она выстукивала резкую дробь, задирая складками юбку по ноге, вращала кистями и резко, почти с патетической ненавистью шла к краю рампы. Танец набирал ритм, девушка вращалась, вскинув подбородок, и вдруг, распластав крылья кровавого цвета шали, взвивалась над сценой, словно ведьма.

Когда ритм гитары стал нарастать, рядом с ней появилась вторая дьяволица. С безумными глазами она стала надвигаться на первую, то вращая корпусом, то поводя соблазнительной попой, угрожающе притопывая в ритме ярой чечетки. Эту дуэль разрядил одутловатый парень, больше похожий на комического, слегка оплывшего Мефистофеля. Лихо выстукивая дробь, он как будто не замечал двух девушек, делал пассы, сомнамбулически обходил каждую из танцовщиц. Казалось, он в полном обалдении от своего шикарного пиджака.

Ритм постепенно достиг такой частоты, что все трое принялись биться как в ознобе. Все это сопровождалось завыванием певца-старика. Тот, зайдясь на пронзительной высокой ноте, стал резко хлопать в ладоши, и все трое танцоров пошли по кругу, то вскидывая руки, то вращаясь еще и вокруг себя. И вдруг мелодия резко оборвалась, танцоры застыли, и опешивший от нежданного финала зал вскипел овациями.

Сразу же после выступления Толик устремился за кулисы, куда прорвался с помощью удостоверения журнала «Театр». Тут он завел речь об испанской культуре с полковником Павоном, преподававшим эмигрантам премудрости танцев севильянос и фламенко.

Растроганный вниманием Павон заговорил о глубоком смысле, который заложен в эти полные магии танцы, и о том, конечно, что в момент, когда актер выходит на сцену, в него вселяется неведомый и очень эмоциональный дух, освободиться от которого можно, только став одним большим сердцем. И этот обжигающий транс и называется дуэнде.

–Откуда берется дуэнде?– рассуждал Павон.– Дуэнде рождается из трех голосов внутри человека: личности, ее espíritu[26] и espíritu наверху. Как только ты вступаешь в диалог с духом, свет в тебя уже не проникает. Только тихий голос и тихое зрение впотьмах устанавливают связь. И именно это ценит зритель, понимающий тонкости подлинно дьяволической связи.

– А если этого не происходит? – заинтересовался Толик.

– Значит, этого не происходит – вот и все! – как-то злобно подытожил Павон и пояснил: – И самым великим качеством исполнителя является дьяблера, которую певец или танцовщица выплескивают из самых греховных помыслов и желаний, связанных с жестокостями любви. А они всегда облизаны пламенем ада и наполнены голосами косматых демонов. И нужно отчетливо понимать, с каким духом ты будешь говорить. Ты не один! Ты никогда не один! Даже во снах ты не один, потому что тебе снятся огрызки предыдущих дневных опытов. И когда мы говорим «философия», «подвиг», «герой», мы просто наклеиваем эти названия на то, что у нас лично осталось. А больше и не на что клеить! И мы понимаем в своих кратких озарениях, что если не будем прикреплять наши ярлыки, то просто повесимся. Вот ситуация! И только дьяблера привносит в унылую жизнь ошеломляющее чувство…

Толик слушал вполуха замысловатые поэтичные тирады отставного полковника, а сам шарил глазами в поисках прекрасной танцовщицы. Он заметил приоткрытую дверь в гримерную, где в этот момент переодевалась та, которую он искал. Она сняла испанский костюм, и Толик увидел ее обнаженной. Его мгновенно пробило потом – и это был пот греха. Девушка вынула многозубую громадную гребенку из волос цвета воронова крыла, и они каскадом упали на плечи.

Вот тут дверь и захлопнулась.

Полковник Павон продолжал свои объяснения, но Толик все же протиснулся в его монолог:

– А нельзя ли поговорить с талантливой девушкой, танцевавшей фламенко?

Павон даже не стал спрашивать с какой.

– Ну да, конечно!

И постучав в гримерную, Павон представил его Кармен.

Увидев Толика, она была ошеломлена. Гость-то не знал о своем странном внешнем сходстве с кондотьером Федерико да Монтефельтро.

Он сам был смущен этой реакцией. А Кармен посчитала случившееся знаком небес, которые способны сплетать нити судеб и сводить людей, предназначенных друг для друга.

И такой сильной была ее вера в божественное провидение, что, едва лишь они остались в гримерной одни, Кармен защебетала о перспективах творческой карьеры, об испанской культуре… А когда Толик нагло притянул к себе ее тончайший стан, девушка от счастья потеряла сознание.

Трепетать в руках своего прекрасного призрака! Вот так неожиданно увидеть, как любовная греза дерзко врывается в твою жизнь! Что может быть желаннее этого волшебного мига, приятнее этой покорности чувствам?

И чем больше Кармен вспоминала эту встречу, тем сильнее предавалась самым возвышенным, обжигающим чувствам и фантазиям.

Через месяц они поженились…

Но счастье в любви – это галлюциногенный гриб: похож непонятно на что, а проблем от него немало. И главной проблемой был сам Толик.

Это было так же очевидно, как и его сходство с кондотьером.

Толик ненавидел советскую власть, которая его лишила отца, а мать бросила в тюрьму. Но революционером или диссидентом он тоже не был. Толик принадлежал к тому распространенному типу думающих сограждан, которые убедили себя, что это не они приспособились к системе, а система приспособилась к ним.

Потому временами, ощущая странность своего положения, Толик впадал в истерический психоз. Вот на этой-то почве он устраивал на Пятницкой, 25, свои идиотские фокусы.

3

Как только стало известно о выходке с портретом генсека, Толика стали искать по всему зданию Радиодома, а нашли только в самый последний момент на выходе у турникета. Дежурный милиционер проводил его к кабинету главного редактора. Дверь открыл незнакомый человек. Когда Толик вошел, он увидел там еще одного незнакомца, посолиднее и понеприятнее. Он попросил милиционера выйти, закрыл дверь на ключ и поинтересовался именем, годом рождения, должностью на Пятницкой, семейным положением и адресом Толика. Все ответы Толика другой неизвестный, усевшийся прямо за стол главного редактора, записывал.

– Меня что, арестовывают? – поинтересовался Толик.

– Здесь вопросы задаю я! – рявкнул солидный и попросил вывернуть карманы пиджака и брюк на редакторский стол. Толик положил записную книжку, носовой платок и фломастеры. Солидный встал и провел ладонью по спине и груди Толика, хлопнул по карманам брюк и промежности. И когда Толик покраснел, солидный высокомерно бросил:

– Успокойтесь, мы не гомики, как ваши друзья.

– У меня нет друзей-гомосексуалистов! – вспылил Толик.

– Вы ж не все про них знаете! Тут у вас кругом гамадрилы! – с брезгливостью сказал солидный тип и переглянулся с тем, что писал что-то за столом. Тот по-идиотски захохотал.

– Но нам известно все, – поддержал начальника щуплый и высказался по существу вопроса: – Я понимаю, если б они еще в тюрьме сидели, а на свободе – вон сколько баб! Чего им не хватает?

– Можете сесть, – разрешил Толику старший.

Толик опустился на стул, и матерый стал внимательно разглядывать фломастеры и их колпачки.

– Расскажите, кто конкретно предложил вам дискредитировать генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева с помощью фломастеров, кто оплатил покупку этих фломастеров и какова была сумма мзды за это публичное действие в редакции Радиодома?

– Каждый фломастер редакционный. Стоит, как я знаю, десять копеек, – стал объяснять Толик.

– А в долларах? Сколько за него в долларах отвалили? – поинтересовался главный.

– В долларах? Я не знаю, – признался Толик.

– Знаете, знаете! Всё вы знаете! Имейте в виду, ваши показания фиксируются! – продолжал наседать солидный и сделал новый вираж в беседе. – Представители какого посольства поручили вам устроить антисоветскую вакханалию? Кто именно? Кому вы должны были отчитаться? Адрес?

Толик зло взглянул на обоих и выпалил:

–Мосфильмовская, дом 72. Corea del Norte![27]

– А ну-ка по-русски, – завелся солидный и бросил мрачно подчиненному: – Налицо международный след!

– Северная Корея, – перевел Толик. – Там мне сказали, что, так как Брежнев предал дело Сталина, он заслуживает беспощадного раскрашивания фломастерами. Для этого мне коварно и выдали набор фломастеров, чрезвычайно похожих на те, что имеются у нас в редакции. В конце беседы предупредили, что, поскольку финансовое положение в Северной Корее сейчас не лучшее, гонораром для меня и будет этот же самый набор фломастеров, а также кулек недорогих соевых конфет, которые я съел перед портретом.

– Он еще и издевается! – сказал щуплый. И, принюхавшись, добавил: – Да еще и пьян.

– Это не меняет дела, а только отягощает вину, – торжествующе произнес главный.

Он сделал щуплому знак, и тот передал Толику листок со стенограммой беседы и описью содержимого его карманов.

– Подписывайте, – предложил начальник.

– Не буду! – буркнул Толик.

– Нет, будешь! Будешь! – закричал щуплый.

Солидный смерил Толика презрительным взглядом и сказал подчиненному:

– Отключи-ка телефончик и закрой его здесь до особого распоряжения.

– А если я захочу в туалет? – взвился Толик.

– Потерпишь! Партизаны вон и не такое терпели, когда их пытали, возможно, твои нынешние хозяева! – рявкнул солидный, и оба незнакомца вышли.

Заключение Толика длилось часа два, пока наконец в замке не повернулся ключ и в кабинете не появился мрачный товарищ Кике, который выпалил с порога:

– Как же ты мог?!

4

Когда павший духом Толик был усажен в кресло в гостиной, дон Балтасар заметил, что зять в джинсах, и едва не взвился под потолок.

– Они наших людей убивали, а ты в их брюках теперь ходишь! – с гневом бросил он Толику.

Дон Балтасар всегда заводился с пол-оборота, а вой дя в раж, начинал шепелявить. Но в этом поистине змеином шипении было что-то от «благородства» кобры, предупреждавшей о начале нападения.

– Послушайте, дон Балтасар, из этой ткани были паруса на кораблях Колумба, когда он открыл Кубу, – ответил зять нервно и добавил: – Он что – тоже был фашистом? Поражаюсь вашей способности к подтасовке!

– Смотри только не повреди мне мебель, – продолжал наседать тесть. – Плюхаешься всегда как слон. А я это трудом наживал!

– Я в полной жопе, – горько пролепетал в тот момент Толик и с побитым видом взглянул сначала на Кармен, а потом на мрачного тестя. – Меня обвиняют, что я затеял, как мне прямо сказали у главреда, антисоветскую херню, дирижируемую по нотам Тель-Авива! Хотя что, собственно, такого я сделал? Я просто поставил в эфир испанской редакции несколько музыкальных вещей Шнитке, Волконского, Пярта, Губайдуллину, Каретникова…

– И они оказались старыми сионистами с ведрами тротила в руках? – со злорадством завершил его тираду тесть.

– Какой-то композитор хренов из Союза композиторов позвонил главреду и сказали, что я растлеваю наших латиноамериканских радиослушателей буржуазной пропагандой…

– И это все? – уточнил тесть.

– Все, – подтвердил Толик.

Но Кармен, опустив глаза, со слезой воскликнула:

– Толя, не ври!

И тесть гневно уставился на зятя.

– После работы, конечно, но еще в редакции, я выпил совсем чуть-чуть и в этом состоянии, уж теперь даже и не знаю почему, подкрасил фломастерами висевший в холле портрет Леонида Ильича, пытаясь сделать его лицо максимально привлекательным. Ну и болтанул лишнего Сосновскому, который в этот момент вошел…

– А я тебя предупреждал! – саркастически усмехнулся дон Балтасар. – Вот он-то тебя и сдал. И я бы тебя сдал, не будь ты мужем Кармен!

– Папа! – взмолилась дочь. – Не дай погубить Анатолия! Ты же знаешь…

– Они уже решили меня выпереть и на мое место взять какого-то редкостного мудака из МГИМО, родственника товарища Кике. Я виновен только в дурацком проступке, не больше…

– Ты к тому же и болтун, зятек. А если кто-нибудь треснет тебя по морде – ответишь ли ты ему, как Красная Армия, ударом на удар?!

– Конечно, – промямлил Толик.

От этого «конечно» дон Балтасар кисло улыбнулся, а затем изрек:

– Вот что, политический инвалид, дело мне ясно. Заткнись и навостри уши…

В тот момент от папы Кармен исходила такая злоба, что с ним трудно было долго оставаться в одной комнате. Злоба пульсировала в его жесткой вертикальной складке на лбу, в желваках, вставала грозной волной над его сутуловатой фигурой, накрывала его, будто капюшон громадной кобры. И агрессивные звуки, вырывавшиеся из его горла, впивались в кожу зятя, как дротики, даже если тесть рассуждал своим скрипучим голосом всего лишь о том сраном троцкизме, который развели Хрущев и Брежнев.

– Знаешь что, – сказал дон Балтасар, обращаясь к дочери, – я могу уладить все это дело в два счета. Мне стоит только позвонить Луису Бланко, советнику Фиделя.

– Луис Бланко? – встрепенулся Толик. – Кто это?

– Все равно лучше, чем ты! – отрезал дон Балтасар и продолжил с упоением: – Он был из тех величайших летчиков в истории человечества, которые эскортировали самолет самого Сталина, когда вождь летел в Тегеран, где собирался жестоко пригнуть наглых гринго и раков! (Раками тесть величал англичан: так прозвали их в Испании за их красные мундиры XIX века, в которых они напоминали вареных раков.)

Разгоряченный тесть принялся вспоминать прошлое и всех, кого считал образцами и иконами, которые всегда были «лучше него». Овеянные легендами и лаврами настоящих людей, они мерцали, как двойные звезды. И дону Балтасару доставляло удовольствие говорить об этом нерадивому зятю, выставляя его хилым нытиком и беспомощным недоумком. Каждое его обвинение звучало как вердикт революционного трибунала.

Толик знал, что друзья тестя и вправду были пламенными революционерами такого огня и жара, что от них можно было прикуривать. Но дежурные фразы и надменная бравада раздражали его, особенно когда тесть, традиционно игнорируя его присутствие, говорил с дочерью так, как будто зятя в комнате не было вовсе, и поносил самыми последними словами.

–Hasta ahora compadezco que has vinculado la vida a este trasto…– увещевал дочь дон Балтасар.– A él las pequeñas mirillas, que corren del traidor…[28]

– Глазки у меня не маленькие, – взорвался Толик. – Я давно прекрасно понимаю и говорю по-испански. Я люблю Кармен.

И тут тесть взорвался.

– Значит, у тебя маленькое сердце! А это одно и то же! Своим наглым враньем, антисоветчиной и музыкальным сионизмом ты погубишь мою дочь!

Дон Балтасар с размаху треснул Толика ладонью по щеке, он от удивления подскочил и машинально отер нос – оттуда бежала кровь.

– Черт, мне плохо, – сказал тесть и повалился на диван.

Кармен схватила валидол и тонометр, сунула отцу в рот таблетку, затем быстро застегнула манжету аппарата на предплечье отца, приставила стетоскоп, сказала, глядя на шкалу:

– Давление высокое…

– А кто меня будет жалеть? – воскликнул Толик, утирая идущую из носа кровь.

– Я пожалею тебя, мой пупсик! – зарыдала Кармен и устремилась уже к мужу.

Но именно в этот момент в дверь позвонили.

Позвонили так, как звонят чужаки.

Кармен пошла в прихожую и вскоре вернулась и уставилась на дона Балтасара.

– Отец, это к тебе. Какой-то неизвестный человек. Я оставила дверь на цепочке…

– Без приглашения приходят только свахи и гробовщики, – серьезно сказал Толик.

– Много ты знаешь про тех, кто «без приглашений»! – рявкнул дон Балтасар и сказал Кармен решительно: – Пусть войдет!

В гостиной появился пожилой мумифицированный фитиль с выпученными рачьими глазами. Тот самый, из цековской гостиницы, где выпивали Толик с Сосновским. Фитиль сразу заметил окровавленный платок Толика, который тот уронил на пол.

Сам вид незнакомца заставил дона Балтасара насторожиться: было очевидно, что тесть узнал его.

– Пройдемте в мой кабинет, – предложил он без вопросов.

Гость кивнул, и они мгновенно скрылись за дверью.

Толик и Кармен услышали, как дон Балтасар запер дверь на ключ, чего раньше он никогда не делал, и переглянулись.

Но так совпало, что в этот же миг зазвонил телефон и Кармен убежала на кухню. Пока она с кем-то там болтала, а болтать она могла часами, Толик вынул из футляра тонометра стетоскоп и, подумав, приложил его к стене, смежной с кабинетом тестя…

5

Голосом с органными глубокими нотами в нижнем регистре незнакомец пугающе произнес:

–Вы, я думаю, знаете, зачем я пришел. Речь пойдет о íеì… И о íеì.

–О Соколове? И о íеì? – зашептал, уточняя, дон Балтасар.

– Все вы знаете.

–Я не все знаю, а все, что знаю, и правда могу рассказать. Но только то, что знаю. Только это, не больше. К тому же несколько записок лежат уже тридцать лет в общем отделе ЦК и у вас в управлении! И в них я описал все, что знаю, или почти все, что не забыл. Вас опять это интересует?

– Мы об этом не забываем.

– Вы?

– Мы.

– Значит, вас много.

– Не виляйте! Начнем по порядку. Как к вам лучше обращаться?

– Балтасар Балтасарович.

– Так как все это было-то, Балтасар Балтасарович?

– Дайте подумать!

В комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Балтасар собрался с мыслями.

– Знаете ли вы, что в Испании есть такой обычай, когда два тореро выступают с одним плащом? Почему они так делают? Они же умные ребятки! Ну, может быть, потому, что бык, с которым они бьются, в сущности, не бык даже, а истинный дьявол, от которого исходит запах лютой ненависти, да такой, что все вокруг искрит! – вдохновенно вещал дон Балтасар. – Мы с Соколовым были такими тореро. Он, конечно, был тореадором покрупнее, поярче, лихой. Я же, скорее, на подхвате. Но в день, когда мы познакомились, я понял, что наши судьбы связаны корабельной канатной бухтой.

Что за чудовище было против нас обоих? Не троцкисты и не фашисты! И не левиафан, сожравший страдальца Иова. Таким чудовищем была сама история, которая закаляла нас.

Я хорошо помню тот день в Валенсии, когда уже после сиесты на улице пели «Интернационал», шумел митинг, а у нашего ЧК вдруг скрипнули тормоза лимузина.

Соколов вышел из машины, направился прямо ко входу со стороны площади и попал в здание через двери, над которыми в маленькой нише была статуя святой Урсулы, исцеляющей больных детей и покровительствующей в случаях смертельной опасности. Я придаю этому особый смысл не потому, что я в это действительно верю, а потому, что меня так наставляли в детстве и это ничем не изжить. И потом – мир сам способен подавать нам знаки грядущих событий, хотя в силу природной лени мы видим их не всегда или, точнее, всегда не видим.

Ну и вот я слышу, как Соколов поприветствовал часового, как скрипнула древняя монастырская дверь и застучали по лестнице каблуки, все ближе и ближе к порогу нашего кабинета.

Знал бы я тогда, что за история начиналась…

Был такой Тито Гоби, итальянский баритон, и пел он всякие сусальные ариеттки. У меня в ЧК Святой Урсулы (там раньше учились наши попы) было несколько его пластиночек, которые я слушал в часы, не занятые работой. Так же было и тогда. Слушая пластинку, я ждал, когда из комнаты для допросов появится мой напарник Хименес по кличке Серебряная Голова. Так его звали, потому что в бою под Мадридом ему осколком раскроило голову и гениальные врачи поставили ему серебряную скобу. Контузия сделала его слегка придурковатым, а от нашей нервной и истеричной работы его руки покрылись кровоточащими язвами.

Когда я сменял Серебряную Голову, обработавшего какого-нибудь мерзавца, который испытал на своей шкуре гнев коммуниста, я приходил уже на готовенькое.

И вот тогда очередной фашистик давал мне признательные показания, а я все фиксировал и говорил ему вкрадчиво и мягко-мягко: «Послушай, Пепе, а все ли ты мне рассказал? А? А может, ты и вправду что-то забыл? Я не буду сердиться, если ты сообщишь мне это на ушко. Можешь говорить, но только разборчиво. Я должен все понимать».

По правде сказать, Серебряная Голова часто перегибал палку. И хотя он был преданным делу партии, я подозревал, что из-за своей серебряной скобы он тронулся умом и стал гонять чертей…

В тот день работу я закончил раньше, но домой уходить не спешил. Полный энтузиазма, я, помнится, набросал четверостишье и тут же прочитал его Серебряной Голове.

Надо сказать, что Серебряной Голове мои стихи понравились и он стал аплодировать мне. И вот в этот-то момент в канцелярию вошел Соколов.

Он заговорил на отличном кастильском диалекте, что меня и удивило, и покорило.

Он сказал мне пароль, который воспламеняет любого настоящего коммуниста: «Товарищ Балтасар, вас требует революция! Именем Сталина, у меня есть для вас поручение!»

Потом мы выпили за русских танкистов и за то, что цвет наших знамен никогда не померкнет. О, он умел зажечь наши сердца. И верили мы ему беспрекословно. Мы – это я и еще много преданных партии интернационалистов: итальянцев, сербов и немцев из бригады Эрнста Тельмана.

Это был человек великий, во многом, да почти что во всем. В отличие от таких интеллигентских истеричек и кривляк, как мой зять, крови он не боялся и на Сталина молился так, как молятся, возможно, сегодня только монахи-францисканцы судариону Иисуса Христа, хранящемуся в главном соборе Овьедо.

– Бога нет, – жестко уточнил гость, – есть только предрассудки.

– Конечно, нет и не может быть в принципе, – согласился дон Балтасар. – Мы имеем крепкие представления о строении материи и отрицаем всю эту средневековую чушь. Но я люблю поговорить о другом боге, в которого мы верили беззаветно! А вы уже нет! Извините, если я вас обидел! Но, думаю, вы переживете.

На этих словах гость насторожился, а дон Балтасар стал распаляться с каждым новым поворотом беседы.

– Среди католических святых есть такая Катарина Сиенская, вполне историческая фигура. Пинтуриккьо и Тьеполо отдали ей свои лучшие краски. И недаром. Для того чтобы доказать свою приверженность Богу, она пила гной из груди умирающей женщины. Вы бы так смогли? По глазам вижу, что нет. А я бы выпил не задумываясь, попроси меня об этом моя партия. Так поступили бы многие мои товарищи в Испании и точно все, что сейчас живут в Москве! И это не было бы героической позой чернобрового болтуна из телевизора. Мы даже перед атакой никогда не пили позорные сто граммов, чтобы трезво понимать, за какую высокую идею мы умираем. И эта идея была заключена в самом важном для нас человеке.

Однажды я случайно наблюдал Соколова за странным занятием в отеле.

Он говорил с портретом Сталина так проникновенно, что можно было даже подумать, что вождь стоит сейчас перед ним.

– А что он говорил Сталину? Что ему сообщал? Не вспомните? – наседал гость.

–Простые и честные слова: «Товарищ Сталин! Вы можете доверять мне так, как если бы я был вашим сыном! Я хочу доложить вам с прямотой старого партийца и коммуниста, прошедшего горнило Гражданской войны, что в рядах наших товарищей в Испании нет твердости и приверженности вашим великим указаниям! Должен особо подчеркнуть, что товарищ Михаил Кольцов[29], который здесь представляет линию ЦК партии, проявляет мягкотелость в вопросах борьбы с троцкизмом и потому не может быть под полным доверием с моей стороны. На все мои пожелания он реагирует с иронией, которая непростительна советскому коммунисту в час, когда поднимает головы наглеющая троцкистская мразь, а пятая колонна уже готовит сдачу Мадрида!» Он говорил настолько проникновенно, искренне и громко, что слезы лились у него из глаз. Да и у меня, признаться, тоже. Ни один пастырь не мог бы задеть такой высокий нерв!

– Скажите, а как же вы все это узнали?

– Каюсь, иной раз подслушивал эти исповеди и проникался пламенной ненавистью к врагам Советской власти, окопавшимся и в наших, и в ваших рядах. Так было. И надо было с плеча рубить этот ядовитый гнойник.

Соколов часто приезжал ко мне в Валенсию. Бывали мы и в Барселоне, в советском консульстве на Пасео-де-Грасиа, и в Картахене, конечно, и в Мадриде. Ах, какой это был тогда романтичный город, пылавший от наших знамен, транспарантов и алых бантов! В один из дней, когда я сошел с поезда в Мадриде, прямо к моему вагону подкатил синий «додж», и Соколов широким жестом предложил мне садиться.

– На улицу Альфонса XI, в отель, – сказал шеф шоферу и добавил, глядя на меня: – Предстоят горячие денечки. Нам всем потребуются и железные нервы, и железная душа.

В отеле, схватив несколько сообщений у шифровальщика, он потряс ими у меня перед носом и на мой вопросительный вид ответил:

– Это один из тех звездных часов, когда высшая власть вручает нам руль истории, Балтасар!

В тот день он совершил то, что можно было посчитать величайшей импровизацией. Не предупредив, Соколов привез меня на аэродром Барахас, где нас уже ждал двухмоторный моноплан.

– Балтасар, я хочу, чтобы ты сегодня полетел со мной в Париж, – сказал он так по-человечески, что я понял, какое это высокое доверие.

Уже в полете он положил мне руку на плечо и произнес вкрадчиво:

– Там, в Париже, после похищения одного белого генерала наш секретный агент, вопреки всем инструкциям, решил укрыться на территории посольства СССР. Этим он мог скомпрометировать нашу страну и пролетарскую диктатуру в целом. Происшедшее можно было бы посчитать и чистой случайностью, но в последнее время этот засранец был не на лучшем счету. Его даже подозревали в двойной игре с гестапо.

– С гестапо? Это ведь страшнее, чем рак мозга! – вспылил я.

– Простить это нельзя. На что может рассчитывать человек с такой биографией и погубленной душой? – сокрушался Соколов.

Я понимал, что в Париж он меня взял не потому, что я когда-то работал там таксистом и знал французский. Нет, он великодушно приглашал меня стать одним из орудий высокого возмездия. И я был преисполнен величайшей благодарности.

Как это часто бывает у крупных виртуозов, все прошло без помарок.

В Париже Соколов представил меня американскому товарищу, тайному коммунисту, который работал вторым секретарем в посольстве Америки и цитировал наизусть Сталина, чем нас порядком подутомил. Этот боец невидимого фронта помогал коммунистам из отряда имени Линкольна добраться до Испании и пересылал им средства, приходившие из Америки. В общем, Соколов говорил мне, что парень незаменим.

Он же помог нам обстряпать дело с белогвардейцем самым лихим образом. Это его автомобиль подъехал к советскому посольству, а выехал оттуда уже с провалившимся агентом в багажнике. Только на аэродроме вывезенный ловко выскочил из убежища и сел в самолет.

Американец был растроган расставанием, что-то долго говорил Соколову на прощание и еще махал нам вслед, когда мы шли на взлет. И когда наш самолет медленно набирал высоту, пилот Луис Бланко (ну вы его знаете!), который был в этот раз за штурвалом, даже, помнится, раздраженно спросил: «А нельзя ли было побыстрее отделаться от этого назойливого американского дурака?»

Весь полет Соколов не проронил ни слова. А когда до посадки оставалось около часа, он впился глазами в провалившегося агента и сказал ему доверительно, без всякой тени подозрения:

– Послушайте, в Валенсии, куда мы летим, люди необычайно скромны. Идет гражданская война с фашистами, и ваше роскошное обручальное кольцо может привлечь к себе лишнее внимание. Чтобы оно не бросалось в глаза, оставьте-ка его мне. Давайте. А когда за вами придет самолет из Москвы, я его верну. Так безопаснее.

Соколов протянул руку… Но агента это предложение сильно удивило. Он сказал, что в соответствии с офицерским кодексом галантности передача обручального кольца кому-либо означает послание жене, что муж погиб в бою. Это невозможно. Но, чтобы не раздражать страдающих испанцев, он готов оставить кольцо у себя, просто положив его в карман.

Отказ был не в пользу нашего пассажира. Соколов разнервничался, встал, подошел к двери салона. И резко открыл ее. А я, повинуясь условному знаку, вытряхнул из кресла этого предателя и швырнул его в открытую дверь.

Агент каким-то чудом уцепился пальцами за борт самолета. Я видел, как пальцы нашей жертвы сжимают дюралевый порог. Дверь была с солнечной стороны. На пальце мерцало то самое золотое обручальное кольцо. Оно было ослепительно!

– Товарищ Соколов, вам действительно нужна эта драгоценность? – воскликнул я, не теряя самообладания. Он кивнул, и тогда я вынул короткое мачете и отрубил пальцы правой руки предателя.

И он улетел в вечность.

Окровавленное кольцо я отдал Соколову, который, как я заметил, испытывал от яркого завершения нашей миссии величайшую радость. Промокнув кровь носовым платком, он положил кольцо в нагрудный карман, а платок выбросил за борт.

О, какой прекрасный это был день! И на какой высокой ноте он клонился к закату!

Солнце мягко припекало. Внизу сиял Валенсийский залив. Только легкая рябь щетинила воду, по которой, словно перышки, скользили парусники и кораблики. Прибой вспенивался вдоль кромки берега, поросшего апельсиновыми деревьями. А с запада в темных тучах и подсветке заходящего солнца на город ползла стена непогоды. Есть ли художники, которые могли бы хоть отдаленно передать ошеломление от этого момента? Таких я не знаю. Вот как мы подлетали к моей любимой Валенсии – городу башен, где я честно служил революции.

– А что это там за развалины? – задумчиво спросил тогда Соколов.

– Это Сагунто. Вы разве не знаете? Несчастный Ганнибал, воевавший здесь с Римом, чуть ли не год осаждал горную цитадель. Но, едва взяв ее, уступил римлянам, – ответил я.

– Римлянам? – переспросил Соколов. – И здесь они были?

– Ну да, вон там высится форум с чудом уцелевшим портиком, – указал я на крепость. – Все это было две тысячи лет назад. Несчастный Ганнибал…

– Как же здесь красиво! Совсем не так, как на вашем пошловатом юге. Там все убило солнце и потому скалистые берега мрачны, как врата подлинного ада…

Зачем он тогда это сказал? Я не знаю.

Когда Соколов садился в автомобиль, поджидавший его у взлетной полосы, я увидел, как он открыл портмоне, в которое были вложены фотографии жены и дочери. Прощаясь, он проговорил:

– Все жертвы, которые полноценный мужчина приносит в этой жизни, – это жертвы на алтарь семьи.

Как он любил их!

6

Дон Балтасар замолчал.

Казалось, гость переваривал все, что сейчас услышал от него. Но вот заскрипело кресло, а затем раздался голос чужого.

– Ну а вообще литерных убийств было много?

– Да. Но имелись приказы, поэтому было все по закону. Эти люди должны были умереть. Но я подметил одну яркую деталь: всякий раз от каждой жертвы Соколов брал на память какую-нибудь маленькую дурацкую вещицу. Не всегда это была драгоценность, и, как я понял, этот предмет, возможно, имел символический смысл. Он что-то значил для него и потому, несомненно, был весом.

– Послушайте, Балтасар, почему вы юлите и не говорите нам все, что вы знаете? А если мы узнаем то, что вы знаете, и это окажется против вас?

– Сразу видно, что вы ненастоящий оперативник. Или что-то темните… А? Иначе бы знали, что человек боится смерти не мозгом, а кишками. И потому, когда чует ее, просто обсирается и воняет. Поэтому в Валенсии, выезжая на аресты, я выдавал ребятам резиновые перчатки, купленные в скобяной лавке. Кому охота измазаться чужим говном?

– К чему вы клоните?

– Когда молод, то, как каждый сопляк, думаешь, что жизнь определяется смелостью, романтикой, честностью. А она определяется недостатками твоих покровителей…

– Мы ищем Изменитель, – нетерпеливо выпалил гость. – Вы знаете, где он?

– Что? – переспросил тесть.

– Индейцы называли его еще Бог детей. Соколов вам его не показывал и не передавал?

– Бог детей? Что это? – удивился тесть. – Вы же говорили, что Бога нет…

– Послушайте, все это очень серьезно. И если вы не будете откровенны, все может кончиться плохо. И не только для вас, – продолжал наседать гость.

– Я не понимаю, о чем вы, – холодно ответил дон Балтасар.

Они замолчали. И Толику казалось, что он слышит, как бьется сердце тестя. Он понимал, что гость не верил ему, да и он сам не верил.

И этот странный Изменитель…

Что это? Шарада? Условный код? Или секретный пароль членов опасной секты? А может быть, некий знак, через десятилетия переданный от того загадочного Соколова?