1937 год. Валенсия.
Отель «Метрополь», Calle Xativa, 23
Теплым вечером у парадного подъезда отеля, у того места, где находился пост пулеметной роты и невысокая баррикада из мешков с песком, стояли «доджи», «форды», «испаносюизы». Двери авто были нараспашку. Высунув ноги на мостовую, в них сидели и лежали загорелые, спортивного вида блондины в военной форме. Все эти шоферы были не испанцы.
Они частенько скучали, ожидая появления строгих боссов, которые уезжали с ними в ночь и возвращались уже под утро. Охрипшие, потные, в состоянии психического надрыва, начальники влетали в «Метрополь», и настороженный портье с колючими глазами услужливо вызывал лифт.
Это была не тихая гавань для туристов и не «кусочек старой Испании перед ареной для корриды», как пишут иной раз в теперешних бедекерах. Тут каждую секунду морзянка молилась красной Москве, заклиная прислать оружие, инструкции и новых бойцов видимых и невидимых фронтов. Отель был советским посольством.
Именно в его дверях и появился плечистый тип, сильно смахивавший на Роберта Тейлора[22], но этот статный мужчина был из Москвы. Плечистый портье у стойки слева от лифта тут же набычился, гостя окружили перепоясанные пулеметными лентами охранники-сербы, но вышедший из лифта Наум Эйснер разрядил тревогу, радостно крикнув:
– Александр Михайлович! Ну наконец-то! Так вас тут все ждали! Хорошо доехали?
Они обнялись, потом Эйснер сказал сербам:
– Возьмите чемоданы, несите их на седьмой этаж. А мы поедем лифтом.
На пороге номера, поблагодарив Эйснера и провожатых, Соколов закрыл дверь и выглянул в окно: широкий проспект вправо уходил к вокзалу. Напротив фасада краснела кирпичная арена для корриды.
Он принял душ, побрился и решил в день приезда не навещать посла, уединился у себя в номере. Ему было приятно, что начался дождь и штормовой ветер уютно свистел за окном. Блаженно распластавшись на широкой кровати, он погрузился в глубокую дрему. Однако скрипнули половицы, насторожив жильца. Он потянулся к кобуре на тумбочке…
Но половицы могут скрипеть и сами по себе, а не только оттого, что кто-то проник в комнату. Разве что призраки.
Скрип сбил к черту весь сон, и начался невроз последней недели: Соколов вспомнил, как очутился в Испании.
Эта история могла его погубить.
Все должно было пойти совершенно иначе. Но…
Когда он с семьей вышел из поезда на Белорусском вокзале и служебный «паккард» полетел по улице Горького, Соколов наслаждался тем, что всюду слышалась русская речь. Трепет алых шелковых знамен на площади Маяковского заставил его выпрямиться и прошептать: «Это великий момент! Это даже сильнее, чем я представлял!» Навстречу автомобилю из центра Москвы летел огромный аэроплан «Климент Ворошилов». Он закрывал полнеба, а рядом с каждым его крылом парили по два истребителя. Из всех громкоговорителей на столбах неслось: «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!»
О переполнявших его чувствах Соколов разоткровенничался в Центральном аппарате с начальником главка Слуцким:
– Я не встречал в Европе такой яркой энергии. Она пульсирует всюду. Кажется, что это особая субстанция, которую можно ощутить только горячим сердцем. Даже асфальт тут пахнет пряным кипарисом.
В тот момент Соколов считал, что навсегда возвратился в Москву. Он больше не хотел опасных командировок, предпочитая обживать столичную квартиру и обставлять кабинет на Лубянке. Теперь мечталось о семейном счастье, покое, скучной жизни и переводе в транспортное или экономическое управление. Об этом он прямо и сказал Слуцкому, попросив понять его и уважить…
Тот с добродушной улыбкой кивнул и передал ключ от архива секретных текущих документов. Но, когда Соколов уже решил уходить, вдруг сказал:
– Ты сам видишь: страна расправила могучие крылья. Раздавить нас не получилось. Сегодня я думаю, что всех нас придумали великие художники эпохи Возрождения. Они дали нам мускульную энергию и научили широте мысли. Иначе бы и не получился наш могучий СССР. Послезавтра приходи в Дом культуры «Динамо», там состоится бал для сотрудников. Мы будем отмечать наше Первое мая.
– А кто это «мы»? – поинтересовался Соколов.
– Мы – это красная лейб-гвардия и ты в том числе. Теперь все будет так, как и должно быть у аристократии нового мира. Мы тем заносчивым типам, что в Европе, ни в чем не уступим. В нас клокочет нарождающийся космос, новая кровь зари человечества. И это всерьез и надолго. Это даже навсегда, Сашка!
Бал, о котором говорил Слуцкий, оказался достойным Вены или Парижа. Тут были все приметы светского раута: вечерние платья, смокинги, джаз, светские львы и светские львицы, «Абрау-Дюрсо» и черная икра.
Подвешенный под потолком шар со множеством зеркальных призм вращался в лучах мощного прожектора, отбрасывая блики. Они создавали гипнотический эффект падающего снега. А по стенам скользил сияющий трафарет «СССР».
В какой-то момент из толпы танцующих вышел Семенов – старый знакомый из жестких операций.
Они никогда не были близки, но за бокалом шампанского тот вдруг, разоткровенничавшись, сказал, что мечтает уехать в Испанию и знает, что все документы, подготовленные Слуцким, уже лежат в ЦК. Теперь надо было только пройти инстанцию и улететь в спецкомандировку в Мадрид. На полуострове начинается гражданская война, а в сущности, война идеалов, и туда отправляются люди из СССР. Семенов был в приподнятом, даже взвинченном настроении. Это передалось и Соколову: он оттаял, ожил и поздравил приятеля с назначением.
– Погоди поздравлять, – серьезно сказал Семенов, – а то сглазишь. Я и сам в это едва верю: сумасшедшие командировочные, можно взять семью, разъезды по всей Европе! Знаешь, из скольких меня выбрали? Сколько мотали по всяким комиссиям и цековским проверкам на Старой площади и в Коминтерне? Сам-то в загранку не собираешься?
– Нет. Устал, – ответил Соколов. – Хочется наконец пожить вдали от больших битв. Эти поезда у меня в печенках сидят! Я хочу размеренной жизни, чтобы, приходя с работы, открыто обнимать жену и дочь.
Но в тот же вечер Соколов познакомился с Войтовой. Александр безотчетно подошел к ней, заговорил о какой-то ерунде и скоро уже почувствовал, что это не просто знакомство.
Войтова работала в секретариате коллегии Центрального аппарата. Она напоминала девушек с картин Самохвалова, наполненных силой, с твердой волей идти до конца во всем. Спортивная, с накачанными мышцами, яркая блондинка, на Водном стадионе она щеголяла по воскресеньям в моднявом немецком купальнике. Когда Галя прыгала с вышки и делала в полете сальто, молодые ребята на трибунах сходили с ума и подваливали к ней с легким хамством. Но ей нужен был совсем другой, серьезный мужчина.
Обычно они встречались только в служебной столовой и обменивались парой-тройкой слов о погоде и большом теннисе, в который она играла на кортах НКВД, спрятавшихся рядом с Петровкой.
Но однажды Соколов предложил:
– Галя, а пойдем в ресторан гостиницы «Москва»? Сегодня такой чудесный день, да и вечер будет чудеснейшим. Будет петь Георгий Виноградов, и выступит джаз Цфасмана. Они иногда играют даже блюз Хэнди с соло на засурдиненной трубе. Исполняют чистенько, не хуже американцев. А я знаю, что такое настоящий джаз.
Галя оценивающе посмотрела на него и сказала:
– А пойдемте.
Он сам вел служебный «паккард», и через минуту-другую они уже были в холле гостиницы, у того самого места, где сидевший на скамеечке мраморный добродушный Сталин что-то говорил мраморному обаятельному Ленину, а вокруг толпились иностранные постояльцы.
В коктейль-холле было весьма уютно, но Соколов заметил некоторых знакомых ребят, что пришли сюда не для отдыха, а на работу. И среди них вынырнул Семенов. Тот сразу разглядел парочку, и Соколов, случайно обернувшись на него, заметил недобрый глаз.
Соколов знал, что сегодня Семенов и эти ребята напишут отчеты и завтра на него в главке уже будут поглядывать с некоторым вопросом. Но в конце-то концов он может просто пойти в ресторан с сотрудницей?
А служебный ангел говорил ему: «Не-е-е-ет».
Приметы урагана возникали, когда Галя пристально смотрела ему в глаза. Тогда у Соколова перехватывало дыхание. Она его заводила, да так, что он понимал: дело не закончится походом в ресторан.
Но служебный-то ангел предупреждал: «Остановись немедленно!»
И он бы остановился, конечно, но певец на эстраде, подняв очи к разрисованному физкультурниками и аэропланами потолку медовым тенором подталкивал: «Спокойной ночи, мой друг любимый. Ведь, может, мой друг, о нашей весне ты вспомнишь во сне…»
– Знаете, Галя, мне эта музыка так нравится, что я, пожалуй, приглашу вас танцевать, – решился Соколов.
И они танцевали. Галя нежно прижималась к нему.
– Приветик, Галка! – услышал Соколов за спиной и увидел актрису Изольду Павлову. Она обнялась с его спутницей, и Галя поинтересовалась:
– Саша, а вы знакомы?
– Ну да, я смотрел фильм «Красная станица», – ушел от ответа Соколов. Ведь не стал бы он говорить Гале, что Изольда была ему известна как агентша-установщица со стажем, выводившая сотрудников на намеченных для вербовки.
– А с кем ты? – заинтригованно поинтересовалась Галя у подруги.
– Представь себе, одна! Могу я хоть чуть-чуть побыть без этих приставучих мужиков? И вообще, что-то надоело мне шлендать со скоблеными рылами, с этими вечно потными солдафонами из Фрунзенской академии. Хочу усатика себе найти, какого-нибудь морского котика. Даже заморских кровей сойдет!
Изольда кокетливо захихикала. Но Соколов догадался, кто ее сюда пригласил, потому что краем глаза отметил, как Семенов сделал ей знак, и Изольда, махнув им ручкой, упорхнула, сверкнув глазами в его сторону.
Проводив ее взглядом, Соколов предложил спутнице шампанского и, когда они выпили, сказал искусительно и с придыханием:
– Галя, а вы видели Москву со смотровой площадки? Здесь, под самой крышей гостиницы «Москва»? Нет? Ну так пойдемте. Вид тут фантастический.
Лифт быстро поднял их на двенадцатый этаж, где располагались служебные квартиры милиционеров, дежуривших на Красной площади.
Соколов сказал Гале, что где-то тут выход на лоджию и там уже смотровая площадка.
Они долго шли по коридору, однако «смотровая площадка» оказалась вовсе не лоджией, а конспиративной квартирой, которую Соколов использовал для встреч со своими агентами в посольствах и иностранцами.
Явка была в углу здания, и ее окна выходили и к «Националю», и к Госплану.
Соколов открыл дверь и, войдя внутрь, страстно обнял Галю. Девушка дрогнула, поддалась и вцепилась в него. Потом, словно протрезвев, посмотрела ему в глаза.
– Я мечтала об этом. Ты будешь моим! Только моим.
Он расстегнул ей блузку и стал жадно целовать грудь. А когда задрал юбку, Галя прошептала:
– Делай что хочешь!
Он овладел ею и, потеряв над собой контроль, все повторял: «Я пьян от тебя и от любви». Он даже не заметил цветов, стоявших в вазе и означавших, что сейчас номер прослушивается.
А дальше начался ад.
Она потребовала, чтобы он ушел от семьи и женился на ней. А Соколов сказал «нет». Просто – нет. Не твердо и не уверенно вовсе, рассчитывая на продолжение и на понимание того, что, может быть, не сейчас, а чуть позднее, потому что сейчас это будет не совсем удобно. Что «нет» – это ведь только временно. Потому что сейчас больна дочь Вероника… И не стоит так нервничать, потому что нужно потерпеть. Но все же – нет…
Она застрелилась перед центральным входом Центрального аппарата НКВД, прямо под черным каменным гербом СССР.
Вот тогда глава разведки Слуцкий вызвал Соколова в кабинет и сказал:
– Саша, собирай жену и дочь и быстрее уезжай в Испанию консулом!
– Когда?
– Завтра. Ты утвержден в ЦК. Я хотел послать туда Семенова. Но после случившегося быстро переиграл. И это к лучшему.
Выходя от Слуцкого, Соколов встретил в коридоре Семенова. Они обменялись взглядами, и Соколов понял, что тот его ненавидит.