1937 год. Валенсия.

Отель «Метрополь»,

Calle Xativa, 23

1

На улице, что разделяла арену для быков и вокзал, шла обычная толкотня прохожих. Но эта плотная масса, подчинявшаяся броуновскому движению, теперь представлялась Соколову лишь декорацией для покушения на него. Он пытался вычислить в этом хаосе фигуры, которые были здесь не случайно. Праздношатающийся юноша показался ему подозрительным. Соколов долго внимательно изучал его, наблюдая из ресторанного окна на восьмом этаже.

Потом он заметил еще одного странного, что стоял у трамвайной остановки. Он-то понимал, что, возможно, это только мнительность. Ведь Семенов и его Теодор и Серж были в том же ресторане, что и он, что-то ели, время от времени переговариваясь. Ими был заказан приличный обед со множеством блюд, и официант подвозил все новые яства на столике-подносе. Потом они стали и выпивать, а Соколов заметил, как Семенов поднимает бокал и в шальном настроении кивает ему, намекая, что пьет за его здоровье.

Он дал себе слово, что больше не будет смотреть в окно и на столик, где его будущие убийцы, возможно, уже сожрали его в своем воображении. Но, видимо, ситуация становилась все более навязчивой. Подозрения самого черного свойства роились в его голове, предлагая близкое будущее со средневековым исходом, хрипом и немотой.

Внутренний голос, который перестал подчиняться рассудку, вдруг заявил: «А откуда ты знаешь, что у Семенова только Теодор и Серж? Откуда это известно? Он что, должен тебя оповещать обо всех своих негласных агентах? Семенов ведь мог поехать в Барселону, Аликанте или Альбасете и через советских консулов связаться с Москвой или Парижем. Оттуда к нему и приехали бы новые участники охоты за тобой. Ты для него только жертва. Просто мишень. И с этого начинай отсчет всего».

Возможно, навязчивое копание было преддверием психоза, который набирал обороты в его голове. Ведь сам он еще в разговоре с индейцем все решил, и вот, надо же, мялся, искал какой-то компромисс, как будто он возможен.

Он вспомнил и прогулку с женой в парке в Перпиньяне, где они любили бродить, и тысячу всяких личных, не имеющих отношения к делу мелочей. Нет, самый важный шаг он хотел оттянуть. Ему было приятно находиться в уже разоблаченном заблуждении. В личном прошлом, которое, вопреки предупреждению индейца, еще продолжалось, наезжая на настоящее, приманивая опасным чувством уюта. Это чувство имело свои границы, правила, обязательства. Теперь же необходимо было разом сознательно разрушить буквально все, иначе обманчивый уют его ощущений превратит в жертву его семью и на всех их судьбах будет поставлен крест.

2

Войдя в номер, Соколов увидел странный черноватый дым. Он испуганно принюхался, полагая, что где-то плавится проводка. Но в гостиной заметил, что темноватый морок струится из платяного шкафа. Он открыл дверцу и обнаружил, что дымок поднимается из пиджачного кармана.

Соколов вынул оттуда идола и увидел, что странные клубы исходят из щели, от дверцы, за которой была полость. Все выглядело так, как будто внутри золотого предмета тлело какое-то вещество. Соколов открыл полость на животе фигурки, оттуда вывалился золотой предмет. Он поднял его и дотронулся до знака бесконечности…

Мир подернулся тьмой, и через этот почти что чернильный муар возникала начальная точка перед трехэтажным бельведером.

Теперь на скамейке у стены беседки сидел не капуцин, а индеец и смотрел не на куб, а на него. Из окошка в полуподвал, из-под тюдоровской двери и даже из стыков плит, которыми была вымощена площадка перед сооружением, подымалась дымка.

– Что это значит? – спросил Соколов.

Индеец поднялся и предложил следовать за ним. Они спустились с каменного крыльца беседки по лестнице на площадку перед зданием и, обогнув бельведер, взошли на более низкое крыльцо с арочным входом и дверью в тюдоровском стиле.

– Да сколько же комнат в Изменителе? – спросил Соколов, когда индеец уже дотронулся до ручки двери.

– Это неизвестно даже мне. Изменитель каждый день создает и пересоздает новые пространства. Он мыслит лакунами и обрывками времен, возможностями и лабиринтами, а я всего лишь его орган, напоминающий человека. Такой же, как все его шуты, мошенники, созерцатели.

Индеец обернулся на персонажей беседки, застывших в одной и той же мизансцене в арках и на лестнице беседки.

– Но открою тебе тайну: Изменитель не только аппарат, но еще и живое существо. Каждый раз, проходя его лабиринтами, я изумляюсь тому, что казематы прирастают новыми комнатами с различными узорами, орнаментами, сталактитами или ажурными колоннами. Каждый раз я обнаруживаю то, чего раньше не было.

Они вошли в мрачноватый подвал. На его стенах в факелах трепетал слабый огонь цвета куриного сердца. В отсветах пугливого пламени Соколов разглядел высеченную над входом в подземелье надпись Libera me Domine[57].

– Это аналог римских катакомб, в которых подверглись казни первые христиане. Я даже знаю, что где-то там, совсем далеко, в зале со стенами, по крытыми медными звездами, в открытом саркофаге лежит их епископ и держит в пальцах, сжатых на груди, кристалл времени. Трудно сказать, для чего это придумали Создатели, видимо, срок этого символа еще не пришел и не стоит сейчас ломать голову.

Индеец потянул ручку двери, которая была за узкой каменной перегородкой, и пропустил вперед Соколова.

Они оказались в самой обычной комнате с зарешеченным окном. В ней не было ничего, кроме двух напольных часов, показывавших чуть разное время. Они стояли друг напротив друга, но между ними сам собой создавался тот самый морок.

– При рождении Вселенной возник необъяснимый дефект, – сообщил индеец. – Он приводит к едва заметной разнице времен, существующих одновременно, что и рождает темную материю, требующую жертв.

– Так это и есть суть Изменителя? Это его двигатель?

– Темная материя начала плавиться, времена сближаются, разделяясь лишь совсем небольшой разницей. Теперь события приобретают характер на грани секунды. Именно в этот момент рождаются спасительные развилки событий, которые разрушают фатальность. Это значит, что пришло время исполнить волю Изменителя или погибнуть. Таково условие иерархов небесной канцелярии, ну то есть Создателей.

Соколов впал в оцепенение.

– Ты медлишь. Ты ищешь возможности оттянуть спасительный час и пробалансировать у врат мрака? Я тебя предупреждал, что выход всегда есть. Если ты еще не понял, то я укажу тебе на него. Он здесь. – Индеец обернулся на зарешеченное окно, разделявшее соседние комнаты. Соколов видел, что за решеткой стоит стол, а на столе – знакомый ему сейф.

– Где я его видел? – спросил он.

– Это твой сейф. Он в бронированной комнате этажом выше твоего номера.

– С деньгами резидентуры? Это средства на тайные операции…

– Это твои деньги! Твои! Возьми их не раздумывая! Они путь к спасению в том случае, если ты не считаешь себя жертвой.

– Я больше никого не убью. И предупрежу тех, кто в опасности, – твердо сказал Соколов.

– Что? – насторожился индеец.

– С убийствами покончено, – пояснил Соколов.

– Одну жертву ты все же принесешь, – сказал властно индеец. – Это закон Изменителя. Возможно, тебе неприятно это будет узнать, но в основе космоса лежит великая аморальная компонента, иначе бы аппарат встал. Об этом догадывались и манихеи, и катары, когда вставали перед необходимостью другого будущего… Так ты принесешь жертву?

– Кого же и как? – спросил ошеломленный Соколов.

– Это секретарь Троцкого Рудольф Клемент, которого ты хочешь предупредить.

– Откуда ты это знаешь? – удивился Соколов.

– Я это просто знаю, – пояснил индеец. – Если ты, зная, что смерть идет к этому человеку, все же не предупредишь его, ты принесешь жертву Изменителю – этого будет достаточно. К тому же только в этом случае причины и следствия замкнутся правильным образом, создав Изменителю необходимую параболу.

– Так вот ради чего приносились в жертву дети? – воскликнул Соколов. – Какая казуистика!

– Все верно. Каждая прерванная судьба – это запасной ход в следующей жизни. Таков закон аппарата, поглощающего темные частицы этого мира.

– Закон аппарата…

– При этом все в твоей воле: ты можешь и не приносить жертву Изменителю. Но тогда жертву выберет сам Изменитель, и ей станете ты и твои близкие. Оцени эти тонкие связи.

Соколов задумался.

–Он еще раздумывает!– взорвался индеец.– Если бы ровно десять лет назад Троцкий не проиграл Сталину, то сегодня в парижской квартире, куда направляется Семенов, сидел бы ты. А Клемент, как Семенов, пришел бы за твоей жизнью и не стал бы мучиться размышлениями о трех теологических добродетелях, как апостол Павел! Неужели ты не понял, что кругом идет великая тавромахия[58] и тут нет ни невинных жертв, ни жертв напрасных? Тут есть только ходы верные и ходы неверные. И все они верны или неверны относительно тебя. Космосу безразличны вариации. Они ведь картинки. А он вечен.

Индеец захохотал.

– Однако учти, – продолжал хранитель, – если ты принесешь в жертву Клемента и будешь на месте его убийства, как требует Семенов, тебе придется срочно уезжать с места события, как только покушение состоится и Семенов еще не выйдет из подъезда. У тебя будет всего-то десять секунд. Иначе ты принесешь Изменителю в жертву себя, а Клемент каким-то образом выживет.

– Ну откуда ты все это знаешь? – спросил Соколов. – Разве человек не может быть свободен от механических шагов?

3

Соколов открыл сейф. На полочках лежали пачки долларов сотенными купюрами. Около шестидесяти тысяч. Он вынул их и аккуратно положил в саквояж, рядом с обернутым в бархотку божком.

Когда все купюры были уже уложены, Соколов сел за стол, вынул из ящика лист бумаги и, положив его перед собой, обмакнул перо в чернильницу.

«Пишу вам, так как знаю, что вы и являетесь началом всех последних событий в моей жизни и судьбе. Эти обстоятельства и вера в вас помогли мне переступить через трупы и невероятные по своей жестокости действия, после которых я могу сомневаться в своей принадлежности к роду человеческому. Все это следствия ваших приказов, которые я стремился исполнить наилучшим образом. Вывод, к которому я пришел, ужасен: вы сделали меня зоологическим чудовищем, таким, что ночами я содрогаюсь от мысли „Как я смог им стать?“. Это самый ужасный вопрос, каковой я сделал, озираясь на мою недавнюю жизнь.

Но в этом я виноват лично. Вы только следствие. Причина же – я сам. Исполняя все ваши приказы, я благодаря более высокой воле, чем ваша (поверьте, такая есть), обнаружил, что вы послали за мной группу таких же палачей, как и я. Я не знаю, чем прогневил вас, и, честно говоря, не хочу об этом знать. Версии теперь излишни.

Как бы там ни было и что бы я ни думал в свое оправдание, главное в другом: на мою жизнь мне наплевать. Она столько раз висела на волоске, что я утратил инстинкт самосохранения.

Но жизни моей жены и дочери не принадлежат вашим мрачным капризам и фантазиям. Отдавать их вам или вашим упырям я не намерен.

Поэтому…

Я знаю всех агентов, которые сегодня действуют в столицах Европы, и смысл их действий. Многих я вербовал сам, других я вовлек в мрачные события, за что гореть мне в аду. Речь о таких же, как я, палачах из летучих отрядов, гастролирующих между трупами, загадочными смертями и обжорными балами в клубе НКВД.

В подтверждение серьезности моих намерений я сообщаю вам, что у меня остаются в качестве подтверждения личные вещи моих жертв. К примеру, обручальное кольцо того белогвардейца, которого я вывозил из Парижа. Надеюсь, и вы его никогда не забудете. У меня мрачная коллекция, какую не может собрать здравомыслящий человек и которая может быть предъявлена миру с развернутым комментарием в случае, если вас все-таки обуяет очередной приступ садизма и вы, потеряв контроль над своим темпераментом, решитесь искромсать весь мой род под корень.

Поэтому я предлагаю вам откровенную и предельно грязную сделку: вы навсегда забываете о моем существовании и больше не стремитесь найти ни меня, ни моих близких. Я же обещаю вам оставить в тайне мой печальный музей. Если это условие принято не будет и вы все же пойдете путем убийства и кровавых вакханалий, на следующий день люди, облеченные моим поручением, опубликуют имена агентуры СССР в Европе и расскажут о судьбе всех этих улик, с документальными подтверждениями и фотографиями. Но в любом случае – прощайте навсегда. А. Соколов».

Он вложил листок в конверт и надписал лаконичную адресацию: «Ивану Васильевичу».

Потом Соколов разогрел зажигалкой кусок сургуча и накапал им на клапан конверта. Затем он поставил оттиск своей консульской печати, подул на него и, убедившись, что сургуч остыл, положил в сейф.

Глядя на послание, лежавшее сейчас на полке, он вдруг вспомнил все события с революции и до этого момента: Москву, свой печальный служебный роман и лица тех, кого потеряет неизбежно. Ах, сколько было благородных, высоких иллюзий и сколько возвышенных жертв! Сколько было положено на алтарь и отдано великому делу, которое теперь продолжится без него. Сколько друзей и врагов останутся теперь в этом закрытом для всех, кроме него и Ивана Васильевича, пространстве. И даже то высокое чувство, которое он испытал в автомобиле, летевшем по улице Горького, теперь будет заключено в сейф. Оно останется в нем навсегда. А может быть, еще и в Изменителе.

Не об этом ли состоянии и говорил индеец из Изменителя, предупреждая его? Не об этом ли следовало пожалеть? Или все-таки следовало стать жертвой?

Соколов закрыл дверцу сейфа, повернул ключ в замке и снова уставился на сейф.

«Теперь-то уж точно всё», – подумал он.

Соколов повертел ключ перед глазами. Оставлять его Эйснеру с письмом, заключенным внутри сейфа, он не собирался. Нет, этот ключ он решил взять с собой: он будет его талисманом и напоминанием о тайне, которая с этой секунды томится в железном ящике.

В конце-то концов подчиненные все равно вскроют сейф – тогда, когда он и его семья будут уже далеко…

Он ошибался.