1977 год. Москва,

Котельническая набережная, 15/1

1

Толик, конечно, подумал: а нужно ли ему идти в секретари к Инцкирвели? Но других вариантов у него не было. А тесть, обещавший все решить с помощью загадочного и всемогущего Луиса Бланко, не торопился. И вот, созвонившись с Вано Георгиевичем, Толик договорился о встрече.

Инцкирвели жил в высотке на Котельнической набережной, в самой высокой ее части, и его окна смотрели в спину огромным юноше и девушке, держащим в руках геральдический щит с серпом и молотом. Приближаясь к сталинской башне, Толик предположил, что эпоха другого размера была рассчитана на горделивых гигантов, рыцарей красной готики, которыми многомудрый вождь населял свои высотные храмы. Вассалов он воспринимал как камни своей пламенеющей базилики, помня слова, обращенные к апостолу: «И на сем камне Я создам церковь Мою».

В тот день шпиль сталинского со бора был в заоблачной выси, где воздух разрежен, и лишь хищные гарпии юрской эпохи могли позволить себе находиться там.

Но патетическое царство былого величия и размера давно омертвело. Два ядовитых метеорита – Хрущев и Брежнев – погубили сталинских динозавров. Они вымирали мучительно, ворочаясь в своих гигантских гнездах, скорбя о будущности своих громадных яиц, над которыми порой издавали крики отчаяния. Рев мастодонтов, не меньший, чем гул турбин Днепрогэса, летел днем и ночью над городом мертвого Сталина. «Вставай, добрая мумия! Убей всех наших врагов своим острым когтем! Сокруши царство подлых пигмеев!» – молили они своего тлеющего экзарха. Все это было бесполезно: магия пасовала перед нахохлившимся брежневизмом. Но истошный рык великих человекообразных животных попадал в резонанс Кремлевской стены, безжалостно дробил камни в красную пыль или пронизывал окаменевший воздух над Боровицким холмом.

Гигантам уже не было места в измельчавшем мире, хотя иной раз их призывали оформить какую-нибудь древнюю традицию, быть привратниками или элементами декора на торжественных излияниях благодарности пузатой мелюзги, порожденной эпохой вымирания. Такие церемонии вчерашние мастодонты посещали со смешанным чувством презрения и неловкой благодарности: вот ведь, еще помнят. Но как же им не хотелось быть с этими червями-пенисами в одном виварии! Как страдали они, понимая, что их миссия больше не нужна и что красные флаги – это только детальки плохонькой декорации для величайшей измены, которой нет оправдания, что великий красный мир более не реальность, а лишь имитация былого величия.

Вот и композитор Инцкирвели ощущал дидактичность своего положения. Он уже не принадлежал к иерархии высших существ, а, повинуясь негативной эволюции, переместился в сферу обслуживания и часто ждал, когда же они наконец позвонят, когда же они соизволят… Ночами вчерашний мэтр грезил потерянным эдемом. И тогда, достав из шкафчика зеленоватого стекла штоф, наполненный душистой чачей, всасывал ее в себя из еще бабкиной граненой рюмашки, приехавшей в Москву из далекого и вечно пьяного села Вазисубани[46]. Одинокую пьянку Инцкирвели устраивал в компании с большущим листом ватмана с карандашным наброском Александра Герасимова «Прием товарищем Сталиным Вано Георгиевича Инцкирвели в Кремле по случаю вручения композитору Сталинской премии 1-й степени за оперу „Кавалер Золотой Звезды“ по роману Семена Петровича Бабаевского, лауреата трех Сталинских премий».

– Что же ты, Сашка, идол, – говорил он, обращаясь к давно уже покойному художнику, – работенку-то не закончил? Что ж ты оставил ее на полпути? – И, не получив ответа, сам отвечал за художника: – А что же ты, Вано, не успел свою премию получить до смерти вождя? Ведь ты клялся и божился мне, что приказ уже подписан.

Приказ действительно был подписан, но Хрущев отменил его, а злые языки утверждали, что с оригиналом этого приказа Хрущев демонстративно сходил в туалет по дороге на охоту в Завидово.

Пожелтевший монументальный рисунок был прикреплен канцелярскими кнопками к стене кладовки. Там, в окружении домашнего хлама, ночами и грезил композитор. Уевшись в сиську, он чокался со Сталиным, который встречал его нарисованного, молодого, еще полного жизненных сил, в Георгиевском зале Кремля. Еще совсем-совсем не обосранного Хрущевым…

– Ах, какая ж эпоха, твою мать, пошла кобелю под хвост! – сокрушался Инцкирвели.

2

Толик долго ехал на лифте и, только когда тот остановился на нужном этаже, понял, что забыл номер квартиры.

Выйдя на лестничную площадку, он увидел, что квартир две, и теперь нужно угадать номер. Он решил, что будет левая, и позвонил в дверь. На пороге оказался Фитиль – тот самый, который приходил к тестю! Фитиль перепугался и спросил:

– Вам чего?

– Извините, я, кажется, перепутал квартиры, – пролепетал от удивления Толик и позвонил в соседнюю дверь. Однако он видел, что Фитиль ждет: так ли это?

Но вот правая дверь отворилась, появился Инцкирвели, сказавший:

– Ну долго же вы телепали, честное слово!

Толик прошел за Инцкирвели в гостиную, где стояли огромный рояль «Стейнвей» и стол, покрытый вощеной бумагой. В окне эркера пылала кремлевская державная панорама.

Хозяин опустил рычаг под высоким потолком, и открылась фрамуга, впустив ледяной воздух. Казалось, что их встреча срежиссирована Инцкирвели, умело подводившим гостя ко все новым впечатляющим аттракционам. И как только все они удались, композитор сел за рояль и тихо пропел: «Жить и верить – это замечательно. Перед нами небывалые пути…»

– Ну, в таких условиях можно и гимны писать! – воскликнул гость.

Инцкирвели понравилась оценка Толика, и он сразу перешел к делу, сообщив, что подготовка к премьере оперы «Красный Октябрь» идет слишком лихо и он боится что-нибудь проморгать, к тому же собирается вести жесткий авторский контроль за постановкой и потому Толику будет дан фотоаппарат «Лейка», чтобы он снял все мизансцены. Снимки будут учтены в работе с дирижером и постановщиком.

– Размах грандиозный и ответственность велика – я уже побывал в декорациях и, скажу вам, почувствовал себя лилипутом перед колоссальным ленинским бюстом, который будет выезжать на рельсах в самом финале, знаменуя величие бессмертных идей.

– Я преклоняюсь перед вами, Вано Георгиевич! У вас монументальный стиль, как у титанов Возрождения! Я еще в консерватории читал партитуру «Красного Октября» – это выше всяких похвал. Тут даже революция смотрится как-то иначе, очень по-человечески, что ли, и вместе с тем как нечто космическое.

Лесть Толика понравилась композитору. Он предложил коньячку «Варцихе», они шлепнули по рюмахе, и стало сразу душевно, а беседа приняла совсем доверительный оттенок. Инцкирвели убрал вощеную бумагу, и под ней оказалась знатнейшая закуска.

– Давайте осетрину трескайте, не стесняйтесь! Под коньячок она с лимончиком очень даже идет! Это нам моя жена Нина приготовила. Смотрите: тут и сациви, и бодриджанчики, и буженинка из кремлевского пайка.

Толику понравилось простецкое обращение. Он положил себе в тарелочку сервелат и стал быстро его поглощать.

– А у вас консерватория за плечами? Отлично! Это даже лучше всех рекомендаций, – стал нахваливать Толика композитор.

– Но моя секретарская роль будет состоять лишь в помощи вам и каком-то контроле. Разве образование тут важно?

– А как же! Я буду пристрастен и пойду до конца в осуществлении постановки, которой посвятил столько лет. Я и сам себе ночами твержу: наконец-то! Вы работали на радио? Отлично! Значит, умеете обращаться с магнитофоном. Я вас попрошу записывать репетиции, чтобы я дома мог анализировать некоторые пассажи и даже что-то подправлять.

– Ну что ж, тогда мне будет приятно быть вашей опорой, – еще раз расшаркался Толик.

Но тут на рояле зазвонил телефонный аппарат, Инцкирвели снял трубку и кому-то стал раздраженно говорить только «нет», а потом монотонно и многократно «да».

Правда, соглашался с кислой рожей, что Толик не заметить не мог. Потом Инцкирвели схватил листок и стал что-то нервно записывать, время от времени говоря: «Повторите, я не успел».

Когда композитор положил трубку, гость поинтересовался:

– Все в порядке, Вано Георгиевич?

Инцкирвели помрачнел: он решал, стоит ли Толика посвящать в весьма тонкий телефонный диалог, стоит ли раскрывать подробности неудобного положения. Но дело было слишком очевидным, чтобы его утаить.

– Все в полном порядке… Но не совсем. Дело приобретает неправильный оборот, мне приходится идти на уступки в мелочах ради чистоты главного. Искусство требует жертв.

– Простите, не понимаю, – сказал Толик.

– Они заставили меня включить в либретто и спектакль еще одну сцену, которая теперь должна стать финалом. Музыку к этой сцене напишет другой композитор. А я нехотя, конечно, вынужден согласиться. Они мне коротко и жестко объявили: «Так надо. Спорить нельзя».

– Новый финал? После слов Ленина о том, что революция победила?

– Вот именно. За согласие они обещали мне квартиру на улице Горького, Ленинскую премию и много чего еще, весьма важного для меня и моих родственников в сегодняшнем положении. Мне-то уже несколько дней звонит родня из Вазисубани и Самтредиа и интересуется, когда я получу авторские.

– А что это за такая весьма дорогая сцена?

– Она предельно сервильна. И даже запредельно. Мне стоило большого нравственного усилия согласиться на ее включение в оперу.

– Но все же, что там такого? Если не секрет? Скажите, ради бога, – стал наседать Толик.

– Ну вы-то, став моим секретарем, и так бы все узнали, – подавленно произнес Инцкирвели. – Впрочем, мы с вами взрослые люди. Сюжет новой финальной сцены прост: февраль, 1943 год, Малая земля. Комиссар Брежнев только что принял в партию группу саперов и укладывается спать в землянке. Он погружается в сон и вдруг видит, как через взрывы снарядов и бомб, в дыму танковых выстрелов, в гуле автоматных очередей к его землянке идет сам Ленин.

– Что? – изумился Толик.

– Пораженный Брежнев так же, как и вы, не верит своим глазам и, несмотря на опасность, выходит из землянки навстречу вождю мирового пролетариата. И здесь Ленин поет: «Я знаю! Вы Брежнев Леонид Ильич! В будущем вы станете Генеральным секретарем ЦК КПСС! За ваши подвиги я награждаю вас четвертой звездой Героя Советского Союза!» Над сценой взмывают снопы праздничного салюта. Откуда-то из глубины фронта идут к Брежневу пионеры и комсомольцы, космонавты и доярки с цветами. Брежнев благодарит их всех, и на его груди сама собой вспыхивает Золотая Звезда. А Ленин поет…

Инцкирвели взял бумажку, на которой что-то записывал во время телефонного разговора, и принялся читать: «Славьте Брежнева Леонида Ильича! Он совесть партии и ее светоч! Да будет нам он подлинным солнцем! Да осветят его лучи величие наших дней! Какой же удивительный это человек! Ну разве не чудо, что мы с ним современники?!»

– А сон? – поинтересовался Толик.

– Что сон? – переспросил Инцкирвели.

– Сон-то в опере заканчивается? Брежнев просыпается? – стал выпытывать Толик.

– В том-то и дело, что нет: Брежнев продолжает спать. Так получается, что все последующее – это сон Леонида Ильича. Я так подумал, что даже аплодисменты и закрытие занавеса происходят в его сне.

– Вы это серьезно? Но зачем им нужен такой откровенный бред? – рассмеялся Толик.

– В момент, когда зрители будут аплодировать финалу, раздастся голос диктора, который сообщит, что сейчас сбудется пророчество Ленина из сна Леонида Ильича Брежнева и он действительно будет награжден в правительственной ложе Звездой Героя, а также какой-то уникальной саблей, которая займет почетное место в его обширной коллекции сабель.

– Это правда? – пробормотал изумленный Толик. – Неужели все это правда?

– Жертвуя малым, я получаю большое, – оправдался Инцкирвели. – Это удел успешного автора.

– Боже мой! – воскликнул Толик. – Какова деградация всех этих зоологических уродов! А в космос Брежнев не улетает? По Луне не рассекает на правительственном ЗИЛе? А вы-то, вы-то, Вано Георгиевич! Вы-то всему этому потакаете! Вы-то понимаете, какая эта ерунда? Ваша опера растоптана и превращена в увертюру к брежневскому подстроенному триумфу. А триумфа-то никакого нет! Есть только старая, надутая мумия редкостного мудака. А вы, как не знаю даже кто, продаете себя! И смех и грех!

– Как я понимаю, нам с вами будет сложно работать, – мрачно произнес Инцкирвели. – Зачем меня Эдисон обнадежил, даже непонятно!

3

Выйдя из квартиры Инцкирвели, Толик подумал: «А может, я зря все это ему пульнул? Нужно было принять участие во всем этом диком бреде. Ну что с того, что эта чернобровая дрянь будет торжествовать? Что с того, что Брежнев публично предстанет самой огромной жабой в мире, ведь для всех он ею и так давно является?»

На секунду он замялся. Но было уже поздно – возвращение и раскаяние в его случае выглядело бы даже большим скотством, чем лакейство Инцкирвели со сценой с Брежневым в конце оперы о Ленине. И все же, уходя из сталинской высотки, Толик корил себя за несдержанность.