1977 год. Москва.

Арбат, 43

1

Очевидно, Балтасар о многом не рассказал Фитилю. Да и должен ли был? Он ведь кое-что знал о Соколове, о чем, конечно, и не собирался писать в общий отдел ЦК. Но если вдуматься: что бы он им написал? Что бы он им сказал и вообще – поверили ли бы они этому? Не сочли бы его выжившим из ума? Да, он кое-что и приберег для самого последнего момента.

К примеру, в старом коленкоровом альбоме было фото от 1 мая 1937 года, когда Соколов, Эйснер, дон Балтасар и несколько других товарищей собрались за общим столом. Тут были и лучшее розовое вино, и сыр, и даже колбаса «собрасада», похожая по вкусу и на паштет, и на сыр, тут были и разные гостинцы, привезенные Соколовым из Парижа. А сама эта встреча, имевшая, казалось бы, очевидную причину – праздник международной солидарности трудящихся, – была на самом деле посвящена несостоявшемуся покушению на шефа.

Однажды Соколов вызвал Балтасара в отель на встречу с летчиком моноплана, о котором говорил Семенов. Испанец вошел по неосторожности без стука и застал шефа с золотой призмой в руках.

Балтасар оценил, как перепугался Соколов, и даже заподозрил, что золотая вещица досталась тому неправедным путем. Он часто потом вспоминал глаза шефа в тот момент, но что все это означало, понял только много времени спустя.

Вряд ли ему тогда был известен подлинный смысл Изменителя, и уж тем более он не знал о переговорах, которые вел Соколов со странным аппаратом. Но вот тогда, глядя со стороны, он даже подумал, что его идеал погружается в сумасшествие.

Впрочем, 1 мая размышления и догадки Балтасара были прерваны событием в высшей мере запредельным. А начиналось все просто: в кабинет Соколова вошел Эйснер, а с ним человек в полевой офицерской форме, но без знаков различия. Наум представил его как русского летчика-эмигранта. Дон Балтасар отметил, что на поясе у неизвестного висел советский револьвер.

Соколов сделал знак, и испанцу пришлось отойти вместе с Эйснером в сторону: получалось, что их шеф должен был поговорить с незнакомцем о чем-то весьма щепетильном и, значит, очень секретном. Их беседа вначале была обычной, сухой, полной намеков и междометий. Кажется, Соколов засомневался в пилотных качествах эмигранта и выражал гостю недоверие. И все шло более или менее мирно, как вдруг Балтасар отметил, что эмигрант и Соколов уже о чем-то эмоционально спорят, да так, что Соколов воскликнул: «Ого!»

И вот тогда неизвестный воскликнул:

– Так вы хотите сказать, что я лгу? Вы это хотите сказать?

Соколов опешил. Он явно не ожидал такой сильной реакции.

– С чего вы взяли? – примирительно спросил он.

Но в ответ прозвучало:

– Я вам этого не прощу!

Балтасар, словно во сне, увидел, как эмигрант выхватил из кобуры тот самый пистолет и наставил его на Соколова. Раздался выстрел, и пуля пролетела мимо.

Балтасар прыгнул к эмигранту, сильным ударом выбил пистолет из рук гостя, но второй выстрел все же раздался, пуля попала в створку гардероба. В следующий момент уже Соколов выхватил свой «вальтер» и трижды выстрелил в гостя в упор. Тот был сражен наповал и рухнул посреди комнаты. Из-под спины потекла кровь.

Разгоряченный Соколов встретился взглядом с Балтасаром и Эйснером.

– Его пуля пролетела мимо! – возбужденно воскликнул Соколов и указал на отверстие в верхнем деревянном бордюре гардероба. – А теперь угадайте: кто мне посоветовал этого летчика? Ну?

– Неужто Семенов? – испугался Эйснер.

– Не будем на этом заострять внимание, – продолжал Соколов. – Посчитаем досадным совпадением, неизбежным на любой гражданской войне, не так ли, Балтасар? К чему нам скоропалительные подозрения?

И в тот момент Балтасар заметил, что рука Соколова задрожала и опустилась в карман пиджака. Он что-то сжал, но сжал так, как будто это было рукопожатие.

– Ну что ж, это доказательство сильнее любых других, и, стало быть, индеец, ты прав. Все ходы можно расписать, но останется же хоть что-то для импровизации, – прошептал Соколов с какой-то странной интонацией.

– Вы с кем говорите? – поинтересовался Балтасар.

Соколов вздрогнул и оглянулся.

– Я говорю с тобой, Балтасар. Наум, распорядись убрать тело. Скоро придут машинистки и переводчики. Мне нужно еще поработать. Поспеши… Этот человек должен исчезнуть, как будто он и не приходил. Просто его здесь не было. И кровь сотрите начисто, сегодня тут будет много посетителей. Его же никто из вас не видел? Ведь так?

– А что же сказать Семенову? – поинтересовался Эйснер.

– Скажи, что мы совершенно напрасно его прождали, хотя это ваша креатура, товарищ Семенов. Так и скажи ему, Наум. И еще – скажи, что это странно все. Очень странно!

Эйснер с удивлением посмотрел на Соколова, а тот добавил:

– Я хочу кое-что проверить. Сделай так.

– А я ведь вам говорил, – проронил Эйснер.

– Наум, – мрачно произнес Соколов, – пока еще ничего дурного не случилось, кроме, конечно, этого трупа и пуль, что пролетели мимо.

– А если случится? Если бы не Балтасар…

Оба обернулись на Балтасара.

– Если бы… – согласился Соколов.

2

Неожиданно тесть сменил гнев на широкую милость, что было у него в порядке вещей, как у любого искреннего психопата. Он сам приготовил Толику кофе и сказал совершенно сердечно:

– Прости меня, старость делает людей нервными, как, впрочем, и глупости родственников.

Эта перемена в доне Балтасаре так поразила Толика, что он долго не знал, что и сказать, а потом лишь пробормотал:

– Спасибо за кофе, Балтасар.

Они молча сидели, пили кофе и думали каждый о своем, пока Толик не решился сказать:

– Я рассчитывал, что застану Кармен дома.

– Ты с ней разминулся буквально на пять минут. Она уехала к старухе Павловой по делам. Она могла бы и тебя взять с собой, но ты облил эту лучшую актрису Вахтанговского театра своим критическим пасквилем… Помнишь ту статейку в журнале «Театр»? Как она называлась – «В чужом пиру похмелье»?

Толик, ставя кофейник на плиту, сообщил:

– В библиотеке спецхрана у нас на радио я читал в испанском журнале статью, где излагалась такая версия: в Гражданскую войну воевали те, кто хотел сделать Испанию свободной и процветающей национальной страной, против тех, кто хотел сделать Испанию советской социалистической республикой.

– Это фашисты Франко про меня и моих товарищей. Что можно ждать от врагов? Но ко всему прочему… Знаешь, Толя… Поехали со мной в типографию «Известий», – сказал дон Балтасар. А зять понял: что-то будет.

Тесть водил ГАЗ-21 черного цвета, с блатным номером с буквами «меч», который ему устроил всемогущий Комитет.

Они вышли во двор, дон Балтасар юркнул в машину, завел мотор.

– Значит, тебе интересно мое прошлое?

– Ну да.

– А я-то думал, что нет, – съязвил старикан. – Подслушивать-то нехорошо.

Толик понял, что тесть вычислил его трюк со стетоскопом, и решил пойти напрямую:

– А кто этот Соколов?

Тесть не ответил. Он сосредоточенно вел автомобиль и, только повернув на Садовое кольцо, сказал:

– О Соколове говорили с уважением, потому что для испанцев человек, который без разговора может вынуть из кармана пистолет и шлепнуть тебя на месте, – это человек номер один.

Они переглянулись.

– Он был представительным и образованным, мудрым, ярким, но имелись люди, которые ему вредили, – продолжал дон Балтасар.

– Его пытались убить?

– Не только. С ним поступили гораздо хуже: сделали его поро. Я даже знаю кто: Хименес – Серебряная Голова, который потом все и рассказал про нас фашистам. И про него, и про меня. А мы этому Хименесу доверяли. Впрочем, возможно, дело здесь не столько в предательстве, сколько в той самой серебряной скобке, которая сделала его немного чокнутым.

– А что это такое – поро? – заинтересовался Толик.

– Ты не знаешь, что такое поро? – удивился тесть и презрительно хмыкнул: – И моя жена считала тебя испанцем?

– А вот представьте…

– Испания, как и Россия, наполовину Европа… а наполовину Африка, – принялся рассуждать тесть. – Андалусия-то ведь почти что Нигерия. У испанцев есть черная кровь. Немного. Но эта кровь может лишить нас рассудительности.

– Я это давно понял, – съязвил Толик.

– Настоящий испанец уже в десять лет начинает делать поро своих врагов. Обычно их можно слепить из глины, выстругать из дерева, но в городе для этого сгодится пластилин. Лучшее поро – это тряпичная фигурка. Сделав фигурку, тебе достаточно будет прилепить ей на мордочку фото своего врага или написать его имя. В поро вставляются волосы, ногти или зуб того, кого надо погубить. А потом ты берешь шило и начинаешь медленно, с особым удовольствием втыкать его в сердце, в глаза, в пах. Всюду, где это причинит максимальную боль. Если начальник не мил, коллектив создает его поро – и, глядишь, он уже и не жилец. Почему так происходит, я не знаю. В Испании мастеров поро сотни тысяч. И есть среди них настоящие виртуозы, они прокалывают не само поро, хуже: они умеют прокалывать его тень. Представь себе! Это опасные мерзавцы. Хуже троцкистов и фашистов, вместе взятых. И я до сих пор думаю, что, если бы не поро Хименеса, ничего страшного ни со мной, ни с Соколовым не произошло бы. Вот потому-то я и считаю, что Соколов ни в чем не виноват. Ну разве что в сущей ерунде, в самой малости, которую ему могли бы простить, понимая, что он за человек. Ему я обязан многим. Он сделал так, чтобы я стал одним из комендантов корабля золотой флотилии, что везла наше золото в СССР. Мы вышли ночью из Картахены и уже днем были у Балеарских островов. Страшно боялись налетов с Майорки и итальянских кораблей, но Бог миловал и мы спокойно добрались до Одессы…

С Садового кольца тесть свернул на улицу Чехова, а потом уже в Настасьинский переулок и притормозил у ворот типографии «Известий». Толик хотел было выйти, но дон Балтасар сказал:

– Погоди.

Пауза тестя немного затянулась, и когда Толик заерзал, старика прорвало:

– В Испании разговоры о смерти считаются приличными. Кого-то может пырнуть бык, и он погибнет на корриде, кто-то кого-то застрелит из ревности или не из ревности – это нормально. Это естественно. Из-за нашей природной горячности и резкость суждений. Так что не осуждай иной раз…

– Запомню, – согласился Толик.

– Ты видишь, что здесь? – спросил тесть.

– Ворота типографии «Известий».

– Не туда смотришь, – злобно усмехнулся дон Балтасар и кивнул в другую сторону улицы.

Там возвышалось затейливое крыльцо в псевдорусском стиле.

– Это Гознак, – ответил Толик.

– В этот Гознак мы привезли на грузовиках с Киевского вокзала испанское золото… Весь переулок тогда был занят нашей автоколонной. Целая толпа чекистов высыпала из здания. Они молча и серьезно смотрели на ящики, до тех пор пока я им не сказал: «Несите, и пусть Мигель де Санта-Крус сверит их с накладными». Тогда из кабины «паккарда» и появился этот гнусавый писака Крус.

Тесть замолчал. Потом резко завел машину и поехал в центр города.

– А сейчас-то куда мы едем? – поинтересовался Толик.

– Увидишь, – мрачно произнес тесть.

У Красной площади тесть остановился, и они оба вышли. Испанец почти бежал, Толик едва поспевал за ним. Подойдя к Мавзолею, тесть встал на колени прямо перед входом в ленинскую гробницу, да так, что часовые у дверей невольно посмотрели в его сторону.

Толик почувствовал себя неловко.

– А ты не хочешь встать рядом? – спросил его тесть. – Очиститься, как полагается? Тебе уже пора: столько ведь грехов накопил! Иди и почти вождя! Не бойся, он все поймет. Он не товарищ Кике и не Сосновский. Будь с ним прям и честен.

– Боюсь, что с моим артритом это плохая идея, – съязвил Толик.

Тесть склонил голову.