У меня было очень непонятное состояние, если честно… Я раньше любил читать фантастические книжки, смотреть кино, но из-за работы эти увлечения напрочь пропали из моей жизни. Но я на всю жизнь запомнил одну фразу, которая повторялась у многих авторов: мол, время как будто замедлилось…

Вот и в данный момент было то же самое!

Я стоял и тупо пялился на Валентина Петровича Козлова. То самое светило онкологии, которое ещё часов шесть назад умудрялось орать на меня и плеваться. А сейчас этот старый хрен медленно двигался и выглядел как мертвяк из малобюджетного зомби-хоррора.

ВНИМАНИЕ!

ОБНАРУЖЕН НОСИТЕЛЬ АНОМАЛИИ КЛАССА: ПУСТОТА

ИНТЕГРАЦИЯ НОСИТЕЛЯ: 47%

Уведомление стало ещё ярче, как будто я не понимал, что нахожусь в опасности. К тому же… если верить моей внутренней шизофрении, именуемой Стариком, то внутри Козлова сидел такой же паразит, как и сам ворчливый «старославянин».

А в руке он сжимал чёрный осколок, который очень был нужен мне…

— Валентин Петрович? — повторил я, отступая на шаг.

Думаете, он мне ответил? Не-а! Уставился на меня и продолжил медленно… медленно двигаться.

Преодолев две ступени, его правая рука, которая держала осколок, махнула по карману халата. Я не видел, убрал он осколок или нет, зато заметил, как дернулась левая рука! Она тоже на какой-то миг пропала из виду и появилась с блестяшкой! Той самой блестяшкой оказался скальпель: двадцать второй номер, если мой профессиональный взгляд не ошибался…

Тонкий, собака, режущий ткани, как масло!

«Аще бы бежал, сосуд! — взвизгнул Старик — аж в голове зазвенело. — Нога в стремя, зад в седло! Пустота тя сожрёт!»

Блин, чё, реально бежать? Закрыть его тут, чтобы потом… этот старый проклятый хрен замочил кого-нибудь в клинике? Мда… вот так дилемма!

И кто ему попадётся первым? Лена с подносом? Дежурная сестра? Василий из рентген-кабинета, который встретился мне по пути?

Ладно, чёрт с ним.

— Валентин Петрович, — я выставил руку и сделал очень серьёзное выражение лица, как будто обращался с психбольным, который схватил скальпель. — Опустите руку! Вы можете навредить окружающим! Вам нельзя…

Да срать он хотел на мои слова. Вместо того чтобы хотя бы на миг задуматься, а не происходит ли с ним какая-то непонятная дичь, он решил отомстить мне за сегодняшний день! И его движения стали куда быстрее!

В моменте, когда он одним рывком преодолел ещё шесть ступенек и махнул скальпелем, я едва успел отскочить!

— Ты совсем что ли⁈ — заорал я, уворачиваясь от второго выпада.

Старикан двигался как покорёженный терминатор: рывками, неестественно, но быстро. Скальпель свистнул у моего уха, я почувствовал, как лёгкий холодок прошёлся по мочке.

Упс, пошла кровь! Старый мудак всё-таки решил меня пришить.

«Бей его, дуболом!» — надрывался Старик.

Я никогда не был опытным бойцом. Это я к тому, что я не только хреново могу бегать, но и драться… хе, не моё!

Короче, я хирург, а не Рэмбо. Зато я умею аккуратно резать тех, кто спит под наркозом, спасать жизни. Так что махать кулаками в тёмных переулках — не моё.

Однако с тех пор, как я пережил клиническую смерть, началась, видимо, школа по выживанию. В прошлый четверг был бег по лужам от хтонической Пустоты, а сегодня ночью — драка на лестнице с собственным коллегой. Мать моя женщина, да что со мной не так?

Козлов замахнулся снова, целясь мне в шею. Я чисто машинально, от безысходности, шагнул ему навстречу, подныривая под руку. Моя правая рука сама сжалась в кулак и влетела Козлову точно в челюсть.

Хрясь! Удар получился сочным! Очень сочным!

Я даже не ожидал от себя такого! Башка Козлова дёрнулась, рука разжалась, скальпель выпал и со звоном покатился вниз по ступеням.

Но разве этого было достаточно? Нет! Его просто чуть пошатнуло! «Терминатор» перезагрузился и понял, что пора меня убивать.

«Блин, наверное, надо было просто закрыть дверь… вызвать полицию. Сказать, что Козлов обезумел, и пускай они сами бы разбирались с проклятием…» — промелькнуло в голове, но было поздно.

Помнится, я вчера после спора с ним думал, что будет, если мы всё же решим выяснить с ним отношения на кулаках. И ответ у меня был такой… немного глупый. Мол, он старый, я молодой, и всё такое.

Так вот. Я ошибался. То ли дело было в проклятии в его теле, то ли в том, что я реально просчитался. Короче, мы сцепились. Он дважды попытался дёрнуть меня на себя, и в конце у него почти получилось.

Я даже отметил про себя, что, если бы он просто дёрнул меня вниз, а сам ушёл в сторону, я бы сломал себе шею. Но, видимо, он до этого никак не мог допереть.

— Отпусти, старый пердун! — прорычал я, упираясь коленом ему в живот.

Его лицо было в сантиметре от моего, и мне было как-то мерзко. Из его рта тянулась тонкая нить слюны, я отчётливо видел кариес на передних зубах, а ещё от него воняло…

И тут он заговорил! Вернее, зарычал. Голос был не его: низкий, гавкающий, одним словом — старый пёс!

— Отдай… сосу…

— Сам ты сосу! — я не стал больше тянуть кота за яй… за хвост. Пора было действовать.

От души влепил ему лбом по переносице!

Хруст номер два! Тоже сочный, смачный и красивый!

Разумеется, из носа Козлова тут же хлынула кровь, сам онколог отшатнулся, кажется, задрожал, а я сделал то, что хотел сделать до этого: потянулся, чтобы выбежать и закрыть дверь. Только вот…

— Да ну на… — протянул я, и в моём голосе было столько разочарования… что и словами-то не описать!

Валентин Петрович начал падать… и падал он как в кино: кубарем, с хрустом… А когда он скатился на площадку и шлёпнулся затылком, я понял: всё, меня посадят!

Раздался глухой мерзкий звук, после которого любой хирург понимает: всё. Кости черепа такое не выдерживают…

Наступила тишина. Было слышно только моё дыхание, гул вентиляции и… как долбится моё сердце. Из-под тела Козлова тем временем начала просачиваться тёмная жижа.

«Сдох, — буднично констатировал Старик. — Али как?»

— Заткнись!

Недолго думая, я закрыл за собой дверь и, молясь, чтобы никто не пришёл раньше времени, побежал к телу. Дрожащими пальцами схватился за его шею. Пульс был, но он не дышал.

— Нет, нет, нет, только не это! — заорал я, начиная расстёгивать его пиджак и рвать рубашку на груди.

«Зачем тебе сие, сосуд? — подал голос Старик. — Пусти душу, и дело с концом. Враг он ти, али забыл?»

— Заткнись! — рявкнул я и начал непрямой массаж сердца.

Одна рука на другую, пальцы переплетены. Давлю на грудину. Раз, два, три… Грудная клетка Козлова поддавалась тяжело, и, что было самым хреновым, хрустели рёбра!

Но, если честно, на это было плевать. Да, он явно обратится в суд, захочет навредить моей репутации, но моей задачей было спасти его. А ещё…

По логике вещей надо было делать искусственное дыхание. Но у него явно базальный перелом черепа, разбитый нос… так что я тупо ему наврежу.

Остается только… достать мешок Амбу! Но оставить его…

Я не придумал ничего лучше, чем просто начать орать на весь подвал.

* * *

Следующее утро слилось в одну сплошную полосу из слухов, допросов и кофе. В общем, на мою удачу, мне помогли. Мои крики услышали, так что хоть и не сразу, но подскочил Вася из рентген-кабинета. Мы провели реанимацию, и Козлов вернулся в наш мир.

Осколок я не нашёл… обыскал карманы, но, увы и ах, не было его!

Козлова в ту же ночь увезли в областную нейрохирургию… и, в общем, старик выжил, но был в глубокой коме. Нейрохирурги давали ему минимум шансов на полное восстановление.

Больничное радио, разумеется, отжигало. Версии были безумные: от «Ким и Козлов подрались из-за Фертмана» до «Козлов попытался заколоть Кима, потому что Ким — рептилоид». Я предпочитал третью: «Ким спас Козлова!»

Причём, когда я рассказывал Диме той же ночью свою версию происходящего, не учел только одного: пореза на ухе. Вот это ему очень не понравилось. Он не поверил мне, но, видимо, решил, что не стоит подставлять клинику… что говорило о нём, в очередной раз, только самое хреновое как о человеке.

А ещё была Лиза.

Как только она узнала о происшествии, собралась и примчалась в больницу. Ворвалась в мой кабинет, по-моему, в пять утра! Игнорируя тот факт, что я тупо спал.

— Саша! — она подбежала, схватила моё лицо руками и начала поворачивать, рассматривая со всех сторон. Но на нём ничего не было, кроме ссадины на лбу и пореза. — Тебе больно? Кто это сделал⁈

— Лестница, Лиз. Когда бежишь спасать коллегу, знаешь ли, выбираешь самый короткий путь.

— Не смей шутить! — её глаза блестели от слёз, а нижняя губа дрожала. Она была так близко, что я чувствовал запах её духов, смешанный с запахом антисептика. — Я могла тебя потерять…

Боже мой, пожалуйста, Боже… освободи меня от своей кары под именем Лиза!

Она прижалась лбом к моему плечу. Её руки скользнули по моей груди. Ситуация была абсурдной: я полусидел на своём диване, без верха, а красивая женщина буквально висела на мне, пользуясь моим постстрессовым состоянием.

«Аще приласкай деву, сосуд! — Старик, мерзавец, радостно захихикал. — Она ж ти вякнет, яко рыба об лёд, а ты сидишь, аки истукан. Дай ей волю!»

«Заткнись, извращенец», — мысленно огрызнулся я.

— Лиз, — я мягко, но настойчиво взял её за плечи и отстранил. — Со мной всё в порядке. Правда.

Она обиженно поджала губы, но ушла.

* * *

Следующие два дня напоминали мне просмотр бразильского сериала.

Новость о том, что Валентин Петрович Козлов, светило и гордость онкологии, чуть не отдал концы на лестнице у морга, начала обрастать новыми пикантными нюансами. Тупорылых версий было столько, что хватило бы на целый сезон какого-нибудь паршивого сериальчика!

— Говорят, он пил! — шептала Наташа на ресепшене, косясь в мою сторону. — Самый настоящий запой!

— Да какой запой, он же за рулём приезжает, — возражала Инна. — Говорят, у него глаукома. Ослеп на секунду и упал.

— А Ким тут при чём? — пискнула новенькая, чьё имя я опять забыл.

— А Ким всегда при чём, — хмыкнула Наташа с видом знатока. — Он его спас, между прочим. Массаж сердца делал!

К обеду второго дня ко мне приплыла Лиза.

Я сидел в ординаторской, пытаясь одной левой рукой написать отчёт по операции Фертмана… который, к слову, пришёл в себя и чувствовал себя прекрасно. Ухо ныло, порез чесался.

— Александр Сергеевич, — Лиза просочилась в дверь, неся в руках поднос с кофе и какой-то выпечкой. — Я принесла вам перекусить. Вы же опять забыли пообедать!

Она поставила поднос на стол, но не отошла, а нависла надо мной. Её халат был, как всегда, расстёгнут на одну пуговицу больше, чем положено. Глубокий вырез блузки манил, а духи дурманили голову. В другой ситуации я бы, может, и обратил внимание. Но сейчас у меня гудела голова, а перед глазами висел таймер на двадцать четыре дня.

— Лиз, спасибо, я не голоден.

— Это не обсуждается, — её голос стал томным, она опустилась на подлокотник моего кресла и неожиданно провела пальцем по предплечью. — Бедный. Должно быть, было очень страшно? Твой коллега вот так… на твоих глазах.

Её палец скользнул выше, к плечу, затем к шее. Она наклонилась, и я почувствовал её горячее дыхание возле уха.

— Знаешь, Саша… когда я узнала, что ты пережил, я так испугалась. Я поняла, как много ты для меня значишь. Может, наконец-то позволишь мне позаботиться о тебе?

«Аще отведи деву в опочивальню, сосуд! — Старик подал голос впервые за день. — Горе ты своё лечить должон! Баба жаркая, аки печь, а ты сохнешь, аки мумия египетская!»

«Отстань», — мысленно огрызнулся я.

Я взял Лизу за запястье и снял её руку со своей шеи.

— Лиза, я ценю твою заботу. Правда. Но сейчас мне нужно работать.

«Ягода» обиделась. Это было видно по тому, как сузились её глаза и дрогнули губы. Но она быстро взяла себя в руки, натянула дежурную улыбку и поднялась.

— Как скажешь, доктор Ким. Но учти, моё предложение всё ещё в силе. В любое время дня и ночи.

Она покрутила бёдрами и выплыла из ординаторской, оставив после себя шлейф дорогих духов и лёгкое чувство раздражения.

Впрочем, думать о Лизе и её домогательствах мне было некогда. Потому что система, словно издеваясь, подкинула мне новое уведомление:

«Внимание! Поступление нового пациента. Диагноз требует хирургического вмешательства. Рекомендуется осмотр».

Ни единого намёка на проклятие, просто как дежурное уведомление, и это меня заинтересовало, к слову. Такого ещё не было. Обычно система сразу помечала, мол, аномалия или проклятый объект, а тут тупо чистый лист! Нормальный человек!

Или же он тоже носитель, но моя система пока не может этого понять⁈

Я вздохнул, встал и поплёлся на первый этаж восточного крыла, в приёмное отделение.

* * *

В приёмном отделении всегда было шумно. Я подошёл к стойке дежурной сестры. За ней сидела Марья Ивановна: женщина-скала, которую в нашей больнице боялись больше, чем главврача.

— Марья Ивановна, — устало кивнул я. — Мне передали, тут новый пациент на меня?

Я соврал, никто мне ни о чём не говорил, но было ощущение, что система не врёт.

— О, Александр Сергеевич! — она подняла голову и уставилась на меня через очки-половинки. — Наконец-то! Давно ждём. Девушку привезли около часа назад, скорая сдала, а твои ординаторы, видимо, в ступоре!

Она протянула мне толстую папку с историей болезни и планшет.

— Тридцать лет, согласно паспортным данным. Врождённый порок сердца, усталость, потеря сознания. Давление падает, пульс зашкаливает. Мы её в третий смотровой кабинет назначили, ждёт именно вас.

— Меня?

— Да, — спокойно ответила Марья Ивановна. — Я в холл звонила, просила, чтобы вас нашли и озадачили пациентом.

Я кивнул, бегло пробежался глазами по анамнезу, пока шёл по коридору. Не пьёт, не курит. Беременность исключена. И главное — почему система выдала мне это уведомление без привычного «маркера» проклятия?

Я толкнул дверь в смотровой.

Девушка сидела на кушетке и откровенно скучала, поглядывая в сторону окна.

Стройная, с короткой тёмной стрижкой. Джинсы, растянутый свитер крупной вязки, кроссовки. Никакого макияжа, но при этом она выглядела очень хорошо.

Когда я вошёл, она повернула голову, и я уткнулся в её взгляд. Тёмно-карие глаза, умные, с хитринкой — и при этом уставшие. Очень уставшие.

Пациент: Альбина Викторовна Шелест

Возраст: 30 лет

Диагноз: не известен

— Александр Сергеевич? — её голос был приятным… кстати-ка!

— Да. А вы?..

— Альбина, — она слабо улыбнулась. — Меня к вам направили из областной. Сказали, вы единственный, кто может помочь.

Я вернулся к изучению её карты. Пробежался по следующим строчкам…

«Ага. Дефект межпредсердной перегородки. Врождённый порок сердца, который почему-то не прооперировали в детстве».

И, видимо, сейчас, в тридцать лет, это вылилось в тяжёлую лёгочную гипертензию и начинающуюся сердечную недостаточность.

Обычная хирургия. Никаких проклятий, чёрных нитей и мистических осколков. Обычная человеческая беда, которую можно починить скальпелем, знаниями и удачей.

— Садитесь, — не знаю зачем я это сказал, хотя она и так сидела. Затем, поняв, что сморозил глупость, потянулся к стулу, поставил к кушетке и сел на него.

Включил «Видение аномалий» по привычке.

Сердце Альбины предстало передо мной в каком-то другом образе. Не привычном. Никаких чёрных нитей, никакой деградации. Красное, пульсирующее, с дырой в перегородке…

Не знаю, насколько это было правильно, но я выдохнул…

Хоть кто-то в этой больнице болеет обычными болезнями!

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, откидываясь на спинку стула.

— Прекрасно, — она скептически изогнула бровь. — Если не считать того, что я задыхаюсь, когда поднимаюсь на третий этаж, и мой левый желудочек похож на дырявое ведро.

Я усмехнулся: вот это уже интересно! Пациентка, которая знает свой диагноз и не ноет, а шутит.

— Вы врач?

— Архитектор, — она поправила выбившуюся прядь волос. — Но после пяти лет общения с кардиологами поневоле станешь медиком. Я надеюсь, вы не собираетесь выдавать мне дежурные утешения?

— Ха! — не сдержался я.

— Я ненавижу, когда врачи говорят «всё будет хорошо». Просто поясните, что дальше?

Вот те на! А Альбина с характером! Это не Лиза, которая виляет хвостом и ждёт, когда я обращу на неё внимание. Эта девушка понимает, что стоит на краю! Не паникует, не ноет, не просит утешения, а хочет знать, что делать дальше.

Приятно, очень приятно!

— Вероятность успешной операции при вашей стадии — около семидесяти процентов, — я сложил руки на груди. — Но, если не оперировать, в течение двух лет вы перейдёте в ту стадию, когда оперировать будет уже нельзя. И тогда, увы, шансов не будет.

— Прекрасно, — она кивнула. — Семьдесят — это больше, чем мне «предложили» в областной. Когда режем?

Вот тут я удивился. Не знаю, выражало ли моё лицо что-либо после её фразы, но она еле заметно улыбнулась. Очень смело.

«Смелая девка, — хмыкнул Старик. — Оченно смелая. Сколь таковых ныне? Дивно, право».

— Думаю, — я пришёл в себя, — завтра утром. Сдадим с вами анализы, сходим к кардиологу, и… думаю, вы будете первой в списке.

— Договорились, — она протянула мне руку.

Вот и тут я удивился.

«Бери её за руку, — тут же заявил Старикашка. — Вылечи, а затем забери домой! Уважь девку!»

«Слушай, я понятия не имею, кто ты, да и ты на этот вопрос не отвечаешь, но прошу — закрой своё хлебало! Если в твоей жизни не было девиц, то, увы и ах, больше не будет. Смотри на мою жизнь молча, без своих пошлых шуточек!»

Закончив разговор с внутренним голосом… да-да-да, звучит как бред. Я протянул руку и взял её ладонь. Рука у неё была маленькой, не потной, что означало: она не боится. Рукопожатие — крепким. И не знаю, почему, но именно в этот момент я заулыбался.

Наверное, впервые за все эти безумные дни после моей смерти я себя почувствовал обычным человеком, которому не нужно избавлять людей от проклятий и думать о таймере до собственной кончины… Приятно, что ли…

— Подготовьте документы, — я отпустил её руку и встал. — И, Альбина…

— Да?

— Я помню, что вы просили не говорить этого, но поверьте: всё будет хорошо.

* * *

Операция заняла три с половиной часа. Ничего сложного, ничего… проклятого. Просто ежедневная рутина, которая всегда нравилась мне… Как же это, чёрт возьми, приятно!

И вот настала пятница…

Я стоял у цветочного ларька напротив клиники и чувствовал себя полным идиотом. Я был противником цветов в больнице, особенно в палатах моих пациентов, но что-то внутри прям верещало: порадуй Альбину. Будь мужиком и человечком.

Почему? Да боже, не знаю я!

А самым тупым была идея нести цветы через всё лобби «Медисферы». Ведь можно было просто кого-то об этом попросить…

Девушки на ресепшене уставились на меня так, будто я пронёс не букет, а отрезанную голову единорога.

Наташа открыла рот, Инна закашлялась, а та, третья, чьё имя я упорно не запоминал, вообще уткнулась в монитор, пряча румянец. Я прошёл мимо, стараясь не обращать внимания на их горящие уши.

Больничное радио заработает через минуту, в этом я был уверен.

Дверь в палату Альбины была приоткрыта. Она сидела на кровати и с азартом тыкала в планшет. Короткие тёмные волосы торчали в стороны, как перья у вороны, но выглядела она… живой.

— Не заняты? — поинтересовался я, заходя внутрь.

Она подняла голову, и её глаза расширились. Сначала от удивления, потом от веселья.

— Ого, — Альбина уставилась на букет. — Александр Сергеевич. Вы принесли мне цветы? Поговаривают, что вы их ненавидите!

— Откуда вы знаете про мою неприязнь к цветам?

— Медсёстры болтают, — она пожала плечами, и губы дрогнули в улыбке. — Пока меня на каталке везли, я успела узнать, что вы не пьёте, носите дорогие костюмы и морщитесь, когда кто-то ставит вазы с хризантемами. Примечательно, что про хризантемы упоминали трижды.

Ха. Надо же, какой уютный дурдом.

— Тут другой случай, — буркнул я, присаживаясь на стул.

— Какой же? — она склонила голову набок.

— Вы просили не кормить вас утешениями. Вот, — я кивнул на букет. — Это не утешение. Это… компенсация за то, что вам пришлось торчать в нашей дыре. Ваше сердце теперь в порядке, кстати. Швы держат, гемодинамика стабильная.

Альбина рассмеялась. Искренне, легко, и от этого звука в моей груди что-то неприятно ёкнуло.

Мы разговорились. Говорили о том, как сердце похоже на дом с плохой планировкой и перегородками. Она рассказывала про свои проекты, я про то, как чиню эти «перегородки». Было легко.

Минут через двадцать в дверь без стука вошла Лиза.

Она несла поднос с лекарствами, на лице была привычная дежурная улыбка, но стоило ей увидеть меня, сидящего на стуле, и Альбину, смеющуюся над какой-то моей шуткой, как эта улыбка испарилась. Мгновенно.

— Александр Сергеевич, — голос Лизы прозвенел так, что на мониторах должны были поползти артефакты, — я не знала, что вы здесь. Пора принимать препараты.

— Ага, сейчас, — я не двинулся с места, чувствуя, как напряжение в палате скакнуло до потолка.

Лиза подошла к кровати.

— Как мы себя чувствуем? — медовым тоном пропела Лиза, глядя на Альбину, но обращаясь как бы к ней и ко мне одновременно. — Головокружения есть? Одышка?

— Прекрасно себя чувствую, — Альбина посмотрела на Лизу, потом перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло откровенное веселье. — Ваша медсестра очень… заботливая, Александр Сергеевич. Аж дух захватывает.

— Она у нас эксклюзив, — сухо ответил я, поднимаясь со стула. — Лиз, я сам выпишу назначения. Иди.

— Но… — начала было она, но я посмотрел на неё. Лиза осеклась, сжала губы бантиком, бросила уничтожающий взгляд на альстромерии и, резко развернувшись, вылетела из палаты. Каблуки процокали по коридору ритм пулемётной очереди.

«Ох, и влетит тебе, сосуд, от сей ярости! — хихикнул Старик, который, видимо, дремал, а теперь проснулся ради бесплатного шоу. — Баба аки медведица шипит! Оченно дивно!»

«Отстань», — мысленно огрызнулся я, но без злобы.

* * *

Выходные пролетели в странной полудрёме. Я дежурил в субботу, в воскресенье пытался спать, но без толку. Больничное радио, как я и ожидал, разродилось шедеврами.

«Ким ухаживает за пациенткой!» — шептались на ресепшене.

«Да он просто цветы нёс!» — оправдывалась Света, которая явно расстроилась больше других.

Дима, который всё это время ходил с лицом облитого кипятком хорька, только многозначительно хмыкал, когда я проходил мимо. Ему было не до моих романов: Фертман требовал внимания, Козлов валялся в коме, а лицензия клиники висела на волоске.

Но меня больше не трогали. Межличностные драмы меркли перед одним простым фактом: я вылечил человека. Нормально, по-человечески вылечил. Я даже начал думать, что, может, система ошиблась. Может, эти двадцать дней просто сойдут на нет, интеграция остановится, и я вернусь к своей обычной жизни с дорогими костюмами и дешёвым диваном.

Наивный идиот.

В понедельник утром меня вызвал Дима. Он сидел в своём кабинете, нервно грызя печенье из коробки, и выглядел так, будто не спал сутки.

— Садись, — он махнул рукой. — Новости.

— Какие? — я опустился в кресло, мысленно готовясь к очередной порции критики от Семёна Ильича или новым козням.

— Козлов очнулся, — Дима отложил печенье и посмотрел на меня очень внимательно. — Валентин Петрович пришёл в себя ночью. Нейрохирурги говорят: чудо, но факт. Он дышит, двигает руками, узнаёт персонал.

— И что он помнит? — спросил я, понимая, что именно этот вопрос — краеугольный.

— Ничего, — Дима пожал плечами. — Амнезия. Он помнит, как ругался с тобой на консилиуме, помнит, как ушёл в свой кабинет, а дальше — провал. Проснулся и голова болит. Больше ничего.

Удобно, ничего не скажешь.

— Хорошо, — я кивнул. — Это… это хорошо.

— Нет, не хорошо, — Дима встал и подошёл к окну. — Козлов решил уйти на пенсию после случившегося. И нам нужно будет искать нового онколога. И надеяться, что Козлов не подаст в суд на клинику из-за травм, полученных на рабочем месте.

— Он упал, Дима, — ровно ответил я. — Глаукома, слепота, дезориентация. Версия уже гуляет.

— Версия — это одно, а суд — другое, — буркнул он, но развивать тему не стал. — Свободен. Иди работай, герой-любовник.

Я вышел из кабинета, машинально кивнув секретарше с чёрными локонами, и направился к лестнице. Желание идти в палату к Альбине было сильным, но я сдержался.

Надо было закончить все доработки на сегодня и со спокойной душой уйти на выходные. Задолбало меня чёт всё это. Может, стоило бы позвонить Лёше? Сходить с ним куда-нибудь вкусно пожрать? Или сгонять на футбольный матч?

А ещё у меня из головы всё никак не выходил осколок, который держал в руках Козлов. Если он его не выронил, а поглотил, то он теперь такой же, как и я? Или мне стоило ещё более дотошно осмотреть место «побоища»?

Система словно услышала меня.

Внимание!

Объект класса: проклятие — нашёл нового носителя!

Носитель определён.

Внимание! Осколок не поглощён! Вы можете его изъять!