Авторами был собран корпус автобиографических текстов о фантазийной игре в детстве (примеры текстов см. в Приложении), появление которых было спровоцировано просмотром документального фильма «Перемеха» (реж. Павел Фрейчко, 2018) (cм.: [Фрейчко, 2020]) и прочтением статьи «Фантазийные миры игрового пространства детей мегаполиса: страна К.К.Р. Антона Кротова и его друзей» А.С. Обухова и М.В. Мартыновой [Обухов, Мартынова, 2008].

Анализируемый корпус возник благодаря письменному заданию, которое А.С. Обуховым было интегрировано в различные курсы по возрастной психологии и педагогической психологии как альтернативное (необязательное, по выбору). Вот текст задания:

Автобиографические воспоминания, актуализированные после просмотра фильма «Перемеха». Посмотрите фильм «Перемеха» и прочитайте статью про «Какорею». У вас могли актуализироваться воспоминания о собственном детстве, точнее, про аналогичные фантазийные игры в воображаемые миры, страны-мечты, страны-утопии. Может, какие-то элементы таких игр вами в детстве проигрывались? Попробуйте вспомнить и максимально детально описать – играли ли вы в аналогичные игры, в каком возрасте, где, с кем, кто и как в них придумывал правила, насколько разнообразна в них была деятельность, чем занимались и др. Задание может быть выполнено в формате свободного текста автобиографических воспоминаний – чем детальнее, тем лучше, – что вспомнится. Если вдруг сохранились какие-то материалы (как, например, в игре в «Какорею») – приложите их фото.

Исходя из текста задания, общие условия выглядят следующим образом:

• просмотр фильма «Перемеха»;

• прочтение статьи про страну-утопию К.К.Р.;

• описание некоторых параметров собственной игры (возраст участников, местность, правила игры, процесс создания игры, детали ее проигрывания);

• опциональная возможность приложить визуальные материалы;

• соотнесение воспоминаний со стимульным материалом (то есть некоторое сравнение своей описанной фантазийной игры и игр, представленных в фильме и статье).

Несмотря на общую логику задания, полученные тексты существенно отличаются друг от друга, преимущественно по своей стилистике: с уклоном в художественное повествование, написанные как рассказ; исследовательские – с четкой академической позицией и желанием проанализировать материал; тексты, в которых меняется позиция нарратора.

Всего было собрано несколько сотен текстов, из которых отобрано в корпус для анализа 88 – наиболее точно репрезентирующих именно фантазийные игры или их элементы в автобиографических воспоминаниях о детстве. Основная часть написана студентами бакалавриата и магистратуры НИУ ВШЭ в 2021–2023 годы.

Автобиографические нарративы часто становятся предметом интереса не только для исследователей, которые взаимодействуют с текстом и его структурой напрямую, но и ученых из разных областей: психологов, антропологов, историков и т. д. Редко когда жизнь обычных людей документируется каким-либо образом (в дневниках или мемуарах), поэтому изучение многих событий, особенно из детства, ускользает от исследователей. Возникает вопрос: как тогда исследовать детство и то, что утаивается от взрослых, например, фантазийные игры детей? Есть предположение, что визуальный нарратив о бытовании какого-либо феномена может инициировать письменный нарратив, и это, в свою очередь, станет материалом для междисциплинарных исследований различного рода.

По большей части именно в детстве закладываются базовые представления о жизни: «Юность, и зрелость, и старость во многом оказываются определены именно тем, как прошло детство человека» [Безрогов, 2003, с. 188]. Но период детства чаще всего бывает наименее изучен в связи со сложностью документирования. Автобиографические воспоминания о детстве являются одним из ключевых источников, раскрывающих содержание детства в разных культурах и исторических периодах.

Подход к автобиографическим текстам о детстве как к описанию человеком своего прошлого может быть различным и, в большинстве случаев, междисциплинарным: «Жизнеописания сейчас являются неотъемлемой областью междисциплинарных исследований» [Caro Samada, 2013, р. 509]. Детство людей по-разному протекает в разные исторические периоды – задокументированные любым образом свидетельства о детских годах помогут оценить исторический или социальный контекст в первую очередь с точки зрения конкретного индивида, а не событий эпохи:

Каждая эпоха имеет собственную иерархию важности и неважности различных аспектов и сторон жизни личности, следовательно, значимости не только их воспроизведения в рассказе, но и самого запоминания того или иного случая в жизни, пережитого, но нередко незафиксированного памятью. К этому еще следует добавить влияние характерных для того или иного поколения представлений о допустимости или недопустимости самого разговора на те или иные темы (прилично или неприлично сказать об этом?) [Безрогов, 2003, с. 186].

Более подробно эта проблематика раскрыта в книге [Детство в европейских автобиографиях… 2019].

Исследование автобиографических текстов не ново: в научном сообществе давно ведется спор, чем конкретно являются автобиографические тексты, можно ли выделить их в самостоятельный жанр, и если да, то как их анализировать – как фактуальный или фикциональный текст. При этом изучение автобиографических воспоминаний, спровоцированных стимульным материалом, встречается достаточно редко. А исследование фантазийных игр детства через автобиографические воспоминания, спровоцированные фильмом-стимулом, фактически проводится впервые.

Помимо выделения общих закономерностей автобиографических воспоминаний в целом и особенностей воспоминаний о детстве в частности, возникает вопрос, как визуальный нарратив стимулирует письменный. Это влияние порождает нетипичные нарратологические особенности, которые вычленяются во всем корпусе собранных автобиографических текстов (особенности изложения воспоминаний в сопоставлении с увиденным в фильме, специфика голоса нарратора и др.).

Автобиография как текстовый жанр противоречива, что вызывает дискуссии в научном сообществе, особенно с начала активного привлечения этого жанра к исследованиям. Существует немало теорий о его природе и устройстве и, соответственно, критики этих теорий (см.: [Berryman, 1999; Braendlin, 1994]). Многие авторы анализируют автобиографию как самостоятельный текст, в том числе автобиографические воспоминания о детстве, см.: [Природа ребенка… 1998; Безрогов, 2001; Безрогов и др., 2001; Pascal, 2016; Детство в европейских автобиографиях… 2019]. Автобиографические тексты используются как источник для исследования различных феноменов (например, для изучения этнографии детства, см.: [Егорова, 2017]; экзистенциональных вопросов психологии личности, см.: [Сапогова, 2017]).

Автобиографический стиль письма оказал большое влияние на модернистскую литературу: «В необычный момент сближения жанров автобиография встретилась с художественной литературой, и современная литература приобрела одну из своих главных характеристик» [Márquez, 1988]. В качестве примера можно привести многочисленные произведения авторов, ставших классиками: романы Э. Хемингуэя с бесчисленными автобиографическими деталями, Г. Стайн «Автобиография Элис Би Токлас», К. Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» – перечислять можно долго. Важно отметить, что отличие модернистской литературы от сугубо автобиографических текстов определяется разницей между фактуальным и фикциональным повествованием: модернисты постоянно играют с пограничным состоянием, так что грань между реальным и иллюзорным стирается. Именно в художественной литературе автобиографического характера изначально и был зафиксирован феномен фантазийных игр (см.: [Лойтер, 1992; 1998а; 1998б]).

Автобиографические тексты тяготеют к фактуальности, так как автор-нарратор повествует о событиях, которые произошли с ним, и дает им оценку: «Полагается, что автобиография есть не что иное, как специфический “Я-дискурс”, позволяющий получить контекстуальную и ситуативную информацию о текущем отношении рассказчика к своему жизненному опыту и событиях своей жизни, а исследовательские акценты переносятся на текстовые характеристики рассказа о себе и на взаимодействие, конвенции между участниками коммуникации» [Сапогова, 2017, с. 5].

Поскольку автобиографический текст может анализироваться с разных научных позиций, то и подход к исследованию или использованию таких текстов должен быть комплексным. В настоящем издании тексты корпуса проанализированы с нарратологической точки зрения и с точки зрения работы автобиографической памяти с целью выявления специфики бытования самого феномена фантазийных игр.

Нарратология как метод анализа все чаще используется в самых разных дисциплинах, что говорит о его популярности в междисциплинарных исследованиях (см.: [Андреева, 2006; Narratology… 2009]). Если ранее нарратология служила методом анализа только литературных произведений, то сейчас круг ее применения расширяется – анализируются фильмы и их многочисленные художественные реальности, а также нелитературные и естественные нарративы. Тексты из корпуса собранных автобиографических нарративов о фантазийных играх нельзя однозначно отнести к художественному или естественному нарративу: как уже говорилось, каждый автор выбирал собственную модель повествования, одни тексты выглядят как оформленный рассказ, другие больше тяготеют к научному стилю и форме.

Автобиографический текст «предполагает реконструкцию движения жизни или части жизни в реальных обстоятельствах, в которых она была прожита. Центром автобиографического текста является личность, а не внешний мир, хотя внешний мир обязательно должен появиться, чтобы в результате взаимообмена с ним личность обретала свою особую форму» [Pascal, 2016, p. 9]. Тексты корпуса представляют отдельные моменты из жизни авторов, а именно фантазийные игры их детства, описанные где-то более подробно, где-то – менее. Если конкретизировать временные рамки задокументированных игр, то приблизительно это дошкольный или младший школьный возраст, то есть примерно от 4 до 12 лет (иногда встречаются исключения, но практически все тексты укладываются в эти возрастные рамки, а чаще в границы младшего школьного возраста – с 6–7 до 11–12 лет). По сути, авторы описали себя в определенный момент детства, занимающихся определенной деятельностью (инициирующих фантазийные игры и/или принимающих в них участие).

При изучении автобиографических текстов исследователи сталкиваются со сложностями, обусловленными тем, что автобиографический дискурс отличается от привычного литературного. Причина тому – трудно определимая роль нарратора, неоднозначная фактуальность повествования и разная таксономия – отсутствие единой теоретической рамки. В связи с этим многие критические работы отказывают автобиографии в праве называться самостоятельным жанром: «Автобиография, определяемая по-разному, но обычно в духе попыток реконструировать прошлое и себя посредством памяти, породила большое и постоянно растущее количество теорий и критиков, которые считают ее проблематичной и трудно поддающейся определению» [Braendlin, 1994, р. 9]. Сложность выделения автобиографии в самостоятельный жанр состоит в конкретизации ее отличий от мемуаров и от литературного приема, широко использовавшегося в модернистской литературе, а также в классификации автобиографии либо как фактуального, либо как фикционального повествования. Непростым вопросом также оказывается освещение правды в автобиографии с учетом влияния различных эффектов автобиографической памяти на искажение воспоминаний (см.: [Ibid., р. 14; Нуркова, 2000; 2004]).

В текстах корпуса конструирование художественной реальности отсутствует, так как описание воспоминаний этого не требует. Здесь нет задачи создать сложный нарратив или перенести читателя в другую реальность: основная цель – поделиться опытом фантазийных игр из детства. При этом нельзя с уверенностью сказать, что все анализируемые тексты описывают «правдивые события», так как авторы рассказывают об играх, созданных детской фантазией, которые могли не слишком точно сохраниться в их памяти. Поэтому роль нарратора и автора в повествовании и нарратологическая структура текстов представляют интерес для исследования.

Автобиография о детстве – поджанр автобиографии, исследование которого активно развивается в мире: «Внутри автобиографического жанра есть поджанр, который в последние годы приобретает все большее значение, – детская автобиография» [Caro Samada, 2013]. Автобиографический материал о детстве – важнейший пласт информации, который, как отмечал В.Г. Безрогов, особенно важен для исследования таких параметров, как: «1 – особенности периода детства в структуре жизненного пути индивида; 2 – факторы, влияющие на развитие личности в процессе воспитания и обучения ребенка; 3 – особенности детских реакций на эти влияния, черты детского мировоззрения; 4 – возможности взаимодействия с детьми отдельных взрослых людей и общества в целом без разрушения мира детей миром взрослых; и т. д.» [Безрогов, 2003, с. 188].

От простой автобиографии автобиография детства отличается тем, что в ней внимание фокусируется на конкретном периоде или фрагменте жизни. Для текстов из собранного корпуса характерно наличие авторефлексии: многие авторы оценивают детские игры с позиции «сейчас», пытаются проанализировать их с теоретической точки зрения или обосновать, почему они заинтересовались конкретной активностью и что именно повлияло на выбор. Авторефлексия и временная структура (описание определенного момента или возрастного периода) в принципе характерны для автобиографического текста: «Автобиографический рассказ структурирован темпорально, потому что он основывается на непрерывной оппозиции двух состояний: “когда-то” и “сейчас”» [Depkat, 2003, S. 454]. Кроме того, автобиография детства от автобиографии всей жизни или любого другого периода отличается целью написания. В нашем случае цель авторов – описать детские фантазийные игры, а это очень специфичный момент жизни.

Важную роль в автобиографии детства играют чувства: каждое детское воспоминание, скорее всего, сопряжено с большим количеством эмоций, нежели любое другое, – для большинства воспоминания о детстве являются чем-то ностальгически приятным, уютным, неким «safe space» (безопасным местом); «А поскольку в детстве мы движемся во всех направлениях, каждый опыт кажется стоящим и сопровождается в памяти ощущением» [Pascal, 2016, р. 85]. Вероятно, выбор памяти, какие конкретно воспоминания описать и как их подать, подвергается воздействию испытанных в тот момент эмоций.

Исследуя, как работает память во время написания автобиографии, нельзя избежать вопроса о правдивости, или фактуальности, повествования:

Фиксация воспоминаний любым человеком, вне зависимости от того, считает ли он нужным заносить его результаты на бумагу, сообщать о них устно или держать их только при себе, является сложнейшим процессом. Рассказывая другим или самому себе о своем прошлом, автобиограф уже внутри себя оценивает материал, решая, что и как поведать избранной им аудитории. Он реконструирует прошлое с точки зрения ретроспективы, то есть уже зная о «последствиях», к которым привели те или иные поступки и события. Отрывочные воспоминания он объединяет в одно «произведение», в котором лакуны памяти восполняются художественным гением рассказчика и стереотипами времени. В зависимости от текущей ситуации, от видения себя и отношения к своей успешности/неуспешности в жизни автобиограф выбирает содержание, тональность и образность своего рассказа [Безрогов, 2003, с. 186].

Современные психологи создали отдельное направление, занимающееся этим вопросом: «автобиографическая память и ее изучение» [Нуркова, 2000].

В рамках изучения автобиографической памяти исследователи пришли к выводу, что у каждого человека существует автобиографическое сознание, которое основывается на воспоминаниях. Поскольку для выражения мы используем язык, он, как система символов, занимает ведущую позицию и во многом определяет, как и что именно мы передаем (см.: [Nelson, Fivush, 2020]). А вот точность передачи зависит от автора, и гарантировать ее на сто процентов, конечно, нельзя: «К сожалению, моя память не позволяет мне вспомнить какие-то еще цельные сюжеты, только подбрасывает странные фрагменты, которые я не могу выразить на письме или интерпретировать» (Текст 48). Объяснить это как раз и пытаются психологи, разрабатывающие данное направление: «Исследования механизмов запоминания помогли отойти от примитивных оценок воспоминаний как “неправды”, “выдумок” и показать работу памяти по отбору и определенной схематизации событий и явлений собственной жизни, все из которых доподлинно память не в состоянии удержать, а язык не всегда в состоянии выразить» [Безрогов, 2003, с. 187]. Один из респондентов отмечает невыразимость воспоминаний: «К сожалению, я очень хорошо помню это все на уровне ощущений, а сформулировать ничего больше не могу» (Текст 26).

Авторы многих текстов отмечали, что просмотр фильма «Перемеха» действительно помог им вспомнить нечто, о чем они раньше не задумывались, или какие-то забытые подробности: «Прочтение статьи и в особенности просмотр фильма напомнили мне об аналогичной игре, в которую я играла со своей подругой-одноклассницей на продленке в 4–5-м классах» (Текст 47). Вряд ли фантазийные игры детства относятся к воспоминаниям, которые можно с легкостью извлечь из памяти, не имея перед глазами какого-либо артефакта из прошлого, вроде старых фотографий или друзей детства, товарищей по игре. Далеко не всем удалось хоть немного припомнить детские игры – в корпусе есть несколько текстов, состоящих всего из пары абзацев, потому что автор, как ни пытался, не смог восстановить утраченные воспоминания: «К сожалению, почему-то так вышло, что я очень плохо помню свое детство. Отчасти именно поэтому я выбрала данное задание для выполнения. Я очень надеялась, что просмотр фильма “Перемеха” сможет активизировать какие-то процессы в моей памяти и позволит мне вспомнить детство подробнее. Конечно, невероятного чуда не произошло и передо мной магическим образом не стали появляться воспоминания. Но кое-что, конечно, вспомнить получилось» (Текст 48).

Многие, однако, достаточно подробно помнят свои игры, а если какие-то фрагменты не поддаются воспроизведению, то, скорее всего, об этом будет упомянуто в тексте, например: «К сожалению, я уже не могу точно вспомнить сюжеты наших игр, но точно помню, что мне выпала честь быть самой старшей и сильной волшебницей, чем я очень сильно гордилась» (Текст 30); «Почему именно эти цвета? Я не помню, наверное, тогда они нравились нам» (Текст 29); «Честно говоря, я уже и сам не помню, что мы делали там часами, на протяжении всего лета» (Текст 31). Из текстов становится понятно, что авторы не полагаются на свою память и предупреждают читателя о возможной неточности информации.

В собранных текстах чаще упоминаются сопоставимые эпизоды игр, похожие на «Перемеху» или «Какорею» или, наоборот, явно отличавшиеся от них. Но это связано не со спецификой работы автобиографической памяти, а скорее с самим сопоставительным посылом, заложенным в задании и возникающим при просмотре фильма-стимула и прочтении статьи.

В корпусе чаще всего встречаются довольно подробные описания игр, порой с достаточной степенью детализации. Возможно, этому способствовал также тот факт, что практически все авторы достаточно молоды и временной промежуток между детством и юностью не так велик, потому воспоминания извлекаются легко, без особого труда. Хотя, как уже отмечалось, у нескольких респондентов были с этим сложности; например, автор вспоминает подробности по ходу написания самого текста: «Мне кажется, что “Звездные войны” чем-то напоминали “Перемеху”. Точно, вспомнила[13]. Еще один характерный момент игры – использовать магическую силу против соперника» (Текст 26). Здесь зафиксирован ход мысли и сам процесс вспоминания. По всей видимости, тексты не подвергались редактированию, а были представлены как результат свободных воспоминаний, актуализированных фильмом и статьей. Многие тексты демонстрируют искренность, непосредственность и открытость авторов.

Для собранного корпуса в той или иной степени характерна объективность повествования, а это накладывает определенный ракурс «серьезности». Хотя, конечно, эти тексты нельзя воспринимать как абсолютно «правдивый» документ: «Автобиография также и не зеркало, в котором точно отражается прошлое. Отражение в нем искажено, ибо ни один факт, ни одно рассуждение не попадают в автобиографию случайно. Они зависят и от того, как человек хочет быть “представлен” в автобиографии публике, и от того, зачем это “рассказывание о себе” нужно лично ему самому, от индивидуальных (групповых) особенностей его памяти, и от многого другого» [Безрогов, 2003, с. 188].

Автобиографический нарратив – это слияние фактуальных и фикциональных черт; описываемые события действительно в прошлом имели место, а вот язык описания может придавать им некий тон фикциональности, что не делает рассказ вымышленным: «Взаимодействие фактуального и фикционального и создает ту особую форму реконструкции истории, которую – при условии искренности автора автобиографического произведения – не следует отождествлять с вымыслом или обманом. Автобиографическая реконструкция действительности отражает субъективный взгляд на прошлое, что неизбежно, так как целью авторизованного эгоцентрического повествования является прежде всего создание собственного образа его автора» [Андреева, 2006, с. 134–135]. Нельзя исключать, что авторы, желая преподнести себя читателю определенным образом, могли подбирать определенные слова и, более того, довольно часто использовали научную терминологию из курса, в рамках которого было дано задание о фантазийных играх в детстве. Однако, как представляется, это даже способствовало большей точности описания фантазийной игры и правдивости нарратива.

Критерии анализа нарративных текстов. Анализ корпуса текстов проводился по следующим критериям: гендер, тип рефлексии, повествующее лицо («я», «мы» или от третьего лица), наличие визуальных материалов, использование научной литературы, нарративные особенности, тип дискурса, сравнение с «Перемехой», сравнение с «Какореей». Критерии были выведены после первичного прочтения корпуса: такой их набор применим для всех собранных текстов.

Разберем подробнее критерии анализа.

• Пол авторов – этот параметр поможет рассмотреть отличия нарративов, написанных авторами разного пола, а также проанализировать фантазийные игры с точки зрения привязки сюжета к гендеру участников или разделения их на группы по гендерному признаку. По большей части гендер указывает на направленность и тематику фантазийной игры, хотя и здесь могут быть исключения (мальчики вовлекаются в несвойственные для них игры и наоборот). Характерно, что во многих случаях авторы отмечали гендерное разделение в игре или, наоборот, несвойственное времени и обществу гендерное объединение: «Важно отметить, что гендерные роли были нами определены не совсем традиционно, тут был полный матриархат» (Текст 36). Только в одном тексте корпуса не удалось идентифицировать гендерную идентичность автора по грамматическим формам – повествование в этом тексте либо безличное, либо от первого лица. Предположение о женском поле рассказчицы строится на основании содержания фантазийных игр, упомянутых в тексте, а также исходя из круга участников: «Очевидно, что в детстве преобладающим большинством участников интересовавших меня игр были девочки с разницей в возрасте до двух лет. Редкое появление мальчиков, которые не имели враждебных целей, однако не воспринималось как некое важное событие, и гибкий игровой процесс с легкостью принимал нового участника» (Текст 86).

• Повествующее лицо – критерий, который помогает понять перспективу автора текста. По В. Шмиду, типизация нарратора по грамматической форме является неправильной:

Наше противопоставление «диегетический – недиегетический», основывающееся на участии лица нарратора в двух планах нарратива, призвано заменить традиционную, но вызывающую много недоразумений оппозицию «нарратор от первого лица» (Ich-Erzähler) – «нарратор от третьего лица» (Er-Erzähler). Грамматическая форма не должна лежать в основе типологии нарратора, поскольку любой рассказ ведется, собственно говоря, от первого лица, даже если грамматическое лицо в тексте выражено не эксплицитно. Не наличие форм первого лица, а их функциональная отнесенность является различительным признаком: если «я» относится только к акту повествования, то нарратор является недиегетическим, если же «я» относится только к повествуемому миру – диегетическим [Шмид, 2003, с. 83].

Данный критерий выделен не для того, чтобы по нему определить тип нарратора в тексте, а чтобы рассмотреть, как разные авторы передают свои воспоминания и позиционируют себя в тексте – ставят ли они во главу угла свое «я», прибегают ли к всезнающему «мы», или излагают свои воспоминания обезличенно, стремясь отстраниться от них.

• Тип дискурса. В корпусе текстов выделено четыре типа дискурса: научный, художественный, смешанный, немаркированный. Научный дискурс характеризует воспоминания, написанные в академическом стиле с использованием научных анализа и источников. В художественном дискурсе преобладают художественные обороты, стиль более расслабленный и разговорный. Есть тексты, в которых смешались два этих дискурса. Несколько текстов были обозначены как немаркированный дискурс – тот, который нельзя отнести ни к одному из вышеперечисленных, – так как они не обладают характерными признаками ввиду своей недостаточности или краткости. Типизация дискурса дает возможность разбить тексты на группы, что в свою очередь позволяет конкретизировать в каждом из выделенных дискурсов нарративные особенности и отследить закономерности связи между ними и типом дискурса.

• Тип рефлексии. Так как автобиографию в целом можно рассматривать как «эго-документ» [Сапогова, 2017, с. 8], который помогает автору, осознанно или нет, проанализировать некоторые аспекты его жизни, то рефлексия по умолчанию может присутствовать в тексте на том или ином уровне. Тексты корпуса обусловлены задачей – выполнить задание, изложить и отрефлексировать конкретные аспекты игровой деятельности в своем детстве. Авторы явно оценивали фантазийную игру с позиции себя взрослого, «здесь и сейчас», эта рефлексия в большинстве текстов выраженно присутствует. Ее можно разделить на два типа – личный и исследовательский. В связи с этим интересно рассмотреть, взаимосвязаны ли тип дискурса и тип рефлексии.

• Наличие визуальных материалов – условный критерий, благодаря которому можно быстро осуществить навигацию по корпусу текстов. Наличие сохраненных свидетельств безусловно является бесценным вкладом в исследование фантазийных игр и этнографии детства.

• Нарративные особенности (критерий позволяет отметить выбивающиеся из общей массы тексты) – ремарки, обращения к читателю, изменение типа дискурса в одном тексте и т. д. – представляют отдельный интерес для описания и анализа. Пример ремарки: «Сначала были блоги на языке кеков, а потом мы перешли на более высокий художественный уровень – начали снимать сериал про русалок (потому что тогда шел сериал “H2O: Просто добавь воды”)» (Текст 52). Каждая из особенностей будет рассмотрена и проанализирована подробно с использованием различных методов, в том числе в сравнении с фильмом-стимулом.

• Анализ с использованием научной литературы. Некоторые авторы анализируют описываемую ими фантазийную игру с опорой на научные тексты о феномене игры, потаенных мирах детства, фантазийных играх.

• Сравнение с «Перемехой». Фильм «Перемеха» использовался как стимульный материал, что объясняет желание респондентов привлечь к сравнению не только свои воспоминания, но и отдельные параметры фантазийных игр. В 56 текстах своя фантазийная игра сравнивается с «Перемехой». Очевидно, что фильм-стимул оказал определенное влияние на автобиографические нарративы. Отдельные фрагменты самостоятельного анализа фильма (без собственно автобиографических воспоминаний) мы исключили из текстов, представленных в Приложении.

• Сравнение с «Какореей». Как и фильм «Перемеха», статья использовалась в качестве стимульного материала, и многие авторы сравнивали описываемые ими фантазийные игры с «Какореей». В задании был прописан критерий соотнесения воспоминаний с просмотренным стимульным материалом, однако прямого указания сравнивать их детально не было. Тем не менее многие респонденты провели глубокий анализ и попытались найти параллели между своими фантазийными играми и представленной в статье. Менее активное сравнение с «Какореей», чем с «Перемехой» (в 28 текстах), можно объяснить тем, что не все авторы обращались к статье, некоторые отметили, что не успели ознакомиться с ней, а посмотрели только фильм, а также тем, что фильм более наглядно передает живую ткань игры.

Во многих текстах корпуса представлен подробный научный анализ с классификацией или типологизацией фантазийной игры, сравнением с другими играми. Видимо, при описании детских воспоминаний о фантазийной игре невольно просыпается внутренний исследователь, который хочет углубиться в детство, понять природу вспомнившихся фантазийных игр, а вместе с этим глубже познать себя. Скорее всего, такую особенность можно связать и с тем, что в качестве дополнительного материала предлагалось прочитать статью [Обухов, Мартынова, 2008], которая могла подстегнуть желание воспользоваться и другой научной литературой (многие обращались к упомянутым в статье классификациям игр по Д.Б. Эльконину или С. Миллер). Статья не только исследует фантазийную игру Антона Кротова, но и дает короткую справку о явлении фантазийных игр в целом, отмечает параметры, отличающие игры в страну-утопию от других фантазийных. Определенное влияние оказало и то, что тексты создавались в рамках академических курсов в области возрастной психологии и педагогической психологии.