В жизни Мошны будто ничего не произошло. Все те же мелкие рольки обычного репертуара, лишь изредка перемежающиеся более серьезной и интересной ролью.

Обедал он теперь дома, а на первых порах супружеской жизни и по вечерам не ходил никуда, кроме театра, после спектаклей торопился домой, не обращая внимания на шуточки добрых друзей.

Казалось, спрятались куда-то и творческие метания — жизнь словно входила в спокойные воды, где уже ничто не может сильно измениться. К сорока годам, верно, каждый человек помаленьку отказывается от скачек с препятствиями, делаясь спокойным, честным туристом. Вершины берут не бегом — на них взбираются медленно и трудно.

В Прагу время от времени приезжали директора немецких театров — поискать подходящего исполнителя для той или иной роли. Приезжали из Берлина, Веймара, Дрездена, ездили из Вены и даже от герцога Мейнингенского, театр которого начинал приобретать известность. Иногда они обращались не только к немецким, но и к чешским актерам, и не без успеха.

А чешскому театру жилось еще неважно. Новоместский театр и «Арена» держались лишь в летние месяцы, так что бремя основного театрального сезона нес маленький Временный, по-прежнему убыточный, все больше и больше страдающий от недостатка оборудования. За несколько лет непрерывной эксплуатации в театре нагромоздились неразрешимые проблемы. Нехватка складов, мастерских, помещений для репетиций, гримерных, умывальных, комнат администрации, коридоров, ежедневная необходимость привозить и увозить декорации — все это беспорядочно напирало одно на другое, а вечные реорганизации вносили в этот хаос еще больший беспорядок. Смешение драмы, оперы, балета создавало невыносимые условия. Так идея пана депутата Ригера о временной сцене обернулась пыткой для актеров и бездонной прорвой для жалкой кассы.

Нехватка средств влекла за собой отсутствие хороших пьес. Театр почти не выплачивал авторам проценты со сборов. Хорошо удобренная почва для отечественного репертуара оскудевала и истощалась. Театру приходилось довольствоваться переводными пьесами. Между тем национальный, серьезный театр немыслим без серьезного репертуара, а серьезный репертуар теряет всякую ценность без отечественной драматургии.

Да и политическая ситуация после двух лет торжеств и ликований, рассеявшихся, как чад свечей после бала, оставалась до утомительности неизменной и неясной.

Оказалось, что интеллигенция способна в лучшем случае устраивать торжества и даже демонстрации, но, после того как угасали огни, раздутые патриотическими речами, становилось видно, что интеллигенция по-прежнему изолирована от народа, предоставлена самой себе, внутренним раздорам. Мелкие буржуа считали, что, отдав в пользу Национального театра ненужный хлам из своих квартир, они достаточно потрудились на ниве отечества и прогресса, чтобы, сладко вздремнув после обеда, сходить вечерком во Временный на французскую оперетку или водевиль.

Обострились и социальные отношения. Рабочие терпели все более сильную нужду. Застойность чешской политики пагубно сказывалась и на промышленности в Чехии, которая после успешного начала стала переживать первые свои кризисы. Фабриканты беспощадно отыгрывались за счет не организованных еще рабочих. Тем не менее дело уже доходило до забастовок.

Все это, естественно, отражалось и на чувствительном пульсе театра. Немало пришлось побороться актерам, чтоб отстоять свои не слишком жирные гонорары — а в Чехии по традиции, несмотря на великий шум вокруг театра, эти гонорары оставались одними из самых низких в Европе.

Не удивительно, что кое-кто из актеров не устоял и перебрался за границу, одни — на время, другие — навсегда.

Йозефине Чермаковой снизили плату на несколько золотых: мол, барышня из состоятельной семьи, в театре играет, скорее, себе в удовольствие, она и не почувствует снижения жалованья! Вообще в делах оплаты экономисты театра придерживались принципа: с кем как выйдет.

В отеле «Английский двор» остановился интендант придворного Веймарского театра барон Лоэн. Как все немецкие театральные деятели, он заглянул и во Временный и занес к себе в блокнотик заинтересовавшие его фамилии.

И вот Йозефина Чермакова получила однажды визитную карточку с баронской короной и с просьбой о встрече.

В то время Бедржих Сметана готовился ставить «Проданную невесту» в окончательном варианте. Надо сказать, что уже и предыдущие поправки внесли существенные изменения в оперу.

Теперь спектакль делился на три действия, в него были введены танцы и новые партии. В третье действие ввели народный танец «скочна» — балетный номер комедиантов. Почти вся опера подчинена была дирижерской палочке.

Из окончательного варианта Сметана убрал разговорную часть, заменив ее речитативами, и органично, крепко скомпоновал хор. Таким образом была устранена возможность импровизаций и вставных номеров, и для каждой картины, особенно для сцены с комедиантами, время было точно ограничено партитурой.

Мошна чувствовал себя обойденным — у него отняли возможность импровизировать. Он требовал для себя свободы действий и в конце концов поссорился со Сметаной.

Опера, страдавшая от недостатка голосов, вынуждена была прибегать к помощи драматических актеров. Это смешение драматического элемента с оперным особенно заметно было в оперетте, через которую многие драматические актеры перешли в оперу.

Так был открыт бас-буффо Сак; но и Колар-младший, и Шамберк, и Франковский, и Хваловский нередко исполняли серьезные партии в опере.

Настала очередь и Сейферта — с большим успехом начал он обучаться пению у Адольфа Чеха и отлично спел партии Фальсакаппо в «Бандитах», Альфреда в «Летучей мыши», Ромула в «Похищении сабинянок», а главное — Маркассу́ в «Браконьерах».

Молодой темпераментный певец понравился Сметане, и он попросил Чеха попробовать Сейферта на роль Принципала в новой постановке «Проданной невесты».

Однажды после дневного спектакля Йозефина Чермакова разыскала Мошну, хотя со времени его женитьбы вовсе перестала с ним встречаться и держалась довольно холодно. Мошна жалел об этом, но тоже не навязывался. Брак свой он считал личным делом и полагал, что из-за него нет нужды менять отношения с приятелями и приятельницами.

Поэтому он искренне обрадовался, когда она появилась у него в гримерной.

Йозефина выглядела бледнее обычного, а черные глаза на ее осунувшемся лице горели более нестерпимым блеском. По-прежнему она сияла молодостью, однако красота ее сделалась как бы более опасной и для нее самой и для окружающих.

— Что собираешься делать, Индра? — спросила она с былой непринужденностью, столь приятной для него. — Не хочешь пройтись немного?

Он охотно согласился.

Сначала шли молча. Мошна думал, что Йозефина идет домой и хочет, чтоб он ее проводил.

Внезапно, словно невольно выдавая занимавшую ее мысль, Йозефина спросила:

— Слушай, Индра, неужели ты так и будешь все позволять им?

Мошна искоса взглянул на подругу. Он угадывал, что позвала она его с какой-то целью, и потому решил промолчать, ожидая, что она скажет.

А она молчала, задумчиво глядя себе под ноги. И вдруг у нее вырвалось:

— С меня, например, довольно этого прозябания!

У Мошны мелькнула мысль, что они похожи на ссорящихся влюбленных, — прохожие уже начали на них оглядываться.

— Представь, — с жаром продолжала Йозефина, — мне опять снизили плату! Ну ладно, я без куска хлеба не останусь, но они приводят причину, унизительную даже для любителя, не то что для актрисы, безотказно играющей в самых дурацких пьесах, которые они бесстыдно включают в репертуар! Мол, это для меня не необходимость! Мол, я играю для собственного развлечения, не ради денег! Как будто настоящий актер может играть либо ради одного, либо ради другого! Уйду я! Не останусь там, где художника заставляют пачкаться разговорами о деньгах, а потом называют выжигой! Они погубят мой вкус, здоровье, отнимут последние остатки гордости!

— И куда ты пойдешь? — спросил Мошна, ощущая в груди какую-то неприятную тяжесть.

— Куда? В придворный Веймарский театр! — ответила Йозефина, уже погаснув. — Жалованье у меня будет такое, какого никто здесь не получает. Но не это главное — это только знак признания. Наконец-то я буду играть то, для чего я рождена, — трагические, героические роли!

Мошна не ответил — горько ему стало. Он понимал, что теряет Йозефину, и понимал, что она права… И все же — нет, не права! Вспомнился ему давний разговор с Лигертом. То, что он сказал тогда директору, не утратило силы и сейчас. Да, с нами здесь обращаются как с людьми, которых можно прижимать без конца. Заставляют делать вещи, переварить которые можно, только если у тебя очень уж здоровый желудок, да еще называют это патриотической обязанностью, национальной миссией… Всякое доброе слово, естественное где угодно, только не здесь, стараются хорошенько сдобрить горечью… Упрекают же за всякую мелочь. Да, артистами гордятся, при каждом удобном случае выставляют их напоказ народу, а сами считают их людьми легкомысленными, ненадежными, недисциплинированными, которых не следует принимать всерьез. Стараются надеть на них узду старочешской или младочешской политики, впрячь в свою партийную повозку, превратить в рупоры своих политических лозунгов… И называют это служением национальному делу; но горе артисту, попавшемуся на удочку одной или другой партии! Тогда противоположный лагерь освистывает, обвиняет его в продажности… Все это правда, — мелькали мысли в голове Мошны, — и все же — все же это не главное, не решающее! И все же мы останемся здесь, не сбежим, потому что только здесь, только на родине мы — то, что мы есть: чешские артисты! Да, наш хлеб горек и труден, но только им можем мы кормиться! На чужбине, даже за роскошным столом, жизнь наша будет прозябанием, вот там-то мы и изменим себе, искусству своему, своему народу, которому мы нужны! Здесь же — и обида, и непонимание, и неудачи — все наше! Бежать нельзя, надо оставаться здесь, потому что только здесь — почва, на которой мы можем расти!

— Ты, верно, знаешь, что у тебя отнимают роль Принципала? — спросила Йозефина, видя, что Мошна не отвечает.

— Знаю, ее Сейферту отдали, — ответил Мошна довольно неохотно, не желая смешивать вопрос принципиальный со своим личным неудовольствием.

— И тебе это безразлично?

— Нет. Но дело не в этом. «Они» и «они» — между ними большая разница. «Они», вроде Ригера с компанией, которые пьют нашу кровь, — это вовсе не те «они», что Сметана и другие! — решительно сказал Мошна.

— Хорошо, но, если ты не находишь ни признания, ни защиты даже у тех, кто с нами, кто должен бы понимать нас, что тебе остается? — резко возразила она. — Послушай, Индра! Я сейчас иду к Лоэну, интенданту придворного театра в Веймаре. Он говорил мне, что ему нужны актеры твоего амплуа. Он видел тебя на сцене, и ты ему понравился. Он просил привести тебя. Хочет с тобой договориться. Условия предлагает блестящие. Хочешь?

— Не хочу, Йозефина! — не раздумывая, ответил он.

— Но ведь даже твой Сметана вынужден был бежать отсюда в Швецию, чтоб заработать на жизнь и добиться признания!

— Это другое дело. При всем том он оставался чешским музыкантом: вот великое преимущество музыки. А если я уеду в Германию, то должен буду стать немецким актером. Актерское искусство, как и язык, нельзя перенести на чужую почву! Можно ездить с гастролями, можно даже играть в чужой стране, но нельзя, не утратив характера, преподносить наше искусство на чужом языке, чужому зрителю, в чуждом нам духе!

— А как же переводы?

— Переводы и есть переводы — это не оригиналы. Нельзя, говорю тебе!

— Да ты же сам играл в Вене на немецком языке!

— Играл — и бросил. Я чешский актер и останусь здесь. Что бы ни было!

— Но здесь нельзя жить!

— Может быть — трудно, может быть — больно, но жить можно только тут и нигде больше!

— А если тебя попирают ногами?

— Ну, когда-нибудь перестанут — да и попирают-то не всегда. В конце концов признают, не могут не признать, потому что ты им нужен, потому что ты — их! Случается ведь, и в семьях дерутся, срамят друг друга, и все таки держатся вместе, одной семьей. Горе блудным сынам!

— Но разве не уходят люди в чужие страны, чтоб попытать счастья?

— Уходят — но возвращаются. Ты же, Йозефина, дезертируешь и меня к тому же склоняешь!

— А если не выдержишь, сдашься?

— Сдаются слабые. А в конечном итоге мы победим, потому что мы сильнее. Только выдержать, Йозефина, выдержать. Искусство вечно, как сам народ, которому необходимо искусство, который рождает искусство! А все остальное — второстепенно… и преходяще.

— Значит, не хочешь?

— Нет.

— Завтра у тебя отберут твою любимую роль! — вызывающе проговорила Йозефина.

— Я сделаю все, чтобы мне ее вернули!

Тем временем они подошли уже к отелю «Английский двор», и здесь Мошна схватил руку Йозефины:

— Фина, не делай этого! Подожди — все уладится, и снова нам будет светить солнышко!

— Не могу — нет сил, и не хочу!

— Хорошо! Тогда обещай мне, что контракт заключишь только на время, а потом вернешься к нам…

— Не понимаю, чего ты от меня хочешь! Мне надо уехать, не могу здесь жить, я задохнусь здесь! — почти в отчаянии вскричала она.

Мошна сжал ей руку, и Йозефина немного успокоилась. Не отпуская ее руки, он спросил:

— А как же сердце твое, дорогая?

— Ты на Коуница намекаешь? — Она усмехнулась. — Ах, он… Ну, этот тоже раздумает…

— Что раздумает? — угрюмо спросил Мошна, чувствуя, что задел больное место.

— Тебе-то я могу сказать: я долго боролась, сопротивлялась — не ему, нет! Все это происходило у меня вот тут… Ах, знал бы ты, до чего маленькую роль играл и играет Коуниц во всех моих бесконечных метаниях…

Она говорила быстро, словно спешила избавиться от гнетущей тайны. Вдруг осекшись, она подняла глаза на Мошну, строптиво вздернула голову и сказала просто:

— Я с ним живу… Ну, не смотри так! — И поспешно добавила: — И стоит мне захотеть — он женится на мне, хотя бы весь мир восстал против этого!

Мошна прикрыл глаза, как в ожидании удара. Но удар уже был нанесен. Посмотрел на Йозефину. Прежняя Йозефина — а все-таки… Вдруг ему стало чего-то бесконечно жаль. Вот теперь, только теперь потерял он что-то. Что? Быть может, иллюзию? Может быть! Может быть! Мошна взял себя в руки и, стараясь выдержать тон старого друга, спросил:

— Почему же вы не поженитесь?

— Потому что я пока не хочу! Потому что хочу играть в театре, и так играть, как душа велит! А не под чью-то дудочку. Никто не имеет права мешать мне! Вот уеду и, если обманусь и там, тогда… А пока что это сильнее меня. В Веймаре я буду играть, играть большие роли, на большой сцене! И лучше мне умереть, чем отказаться от этой попытки! Понимаешь ты, понимаешь ты меня, Индра?

— Я тоже не мог бы жить без театра, но — без чешского театра. В этом нам друг друга не понять… Видимо, разные мы люди…

— Это твое последнее слово?

— Последнее, Йозефина…

* * *

В театре репетировали «Проданную невесту» в новой постановке, особенно — третий акт. Мошну на репетицию не пригласили. Правда, сам Сметана принес ему свои извинения, да что в том проку…

— Вам, пан Мошна, вряд ли эта роль теперь доставила бы удовольствие, — сказал Сметана, моргая за стеклами очков своими ласковыми глазами. — Вы привыкли к свободе, вам нужно место для ваших импровизаций, и теперь, когда все так строго расписано, вам было бы просто трудно с нами…

Мошна ничего не ответил, но пошел в зал и опустился в крайнее кресло, глубоко вдавился в него, но еще глубже, казалось, погрузился в себя. Закончилась увертюра, спел свою арию Вашек, и вот раздался марш комедиантов.

Мошна совсем съежился в кресле, закрыл глаза.

«Так мне и надо, так и надо!» — думал он, и горло у него сжималось от жалости к самому себе.

Сейферт, в его, мошновском, костюме, возглавлял выход комедиантов. Он старался подражать Мошне — прошелся колесом, подпрыгнул — на большее он не был способен. Но вот комедианты на месте, и Принципал начал свое обращение к публике. Хорошо поставленным голосом, с вдохновением исполнил Сейферт речитативом сокращенный, точно вымеренный текст, в который вошла только одна шутка Мошны. Все это звучало чисто и четко. Адольф Чех улыбнулся. Сметана, довольный, кивнул головой.

Мошна должен был признать — Куба Сейферт ведет свою партию отлично, по-оперному чисто.

Колар-младший, режиссер спектакля, остановил репетицию и начал расставлять комедиантов для танца.

Сметана наклонился к Чеху:

— Этот Сейферт играет очень хорошо, вот только если б мог он еще выкинуть какие-нибудь акробатические штучки… Помните, как Мошна?.. А то очень уж причесанно…

Начался номер комедиантов. Сейферт делал что мог. Сметана постучал палочкой по своему пюпитру, прерывая репетицию:

— Прошу вас, пан Сейферт, побольше акробатики и в этом роде… Музыка — балетная, но вы должны в ритм с ней жонглировать тарелками, что ли, на руках ходить… Пан Колар, пожалуйста, соблаговолите показать пану Сейферту, каким должен быть Принципал!

Колар пожал плечами:

— Простите, маэстро, я ничего такого не умею…

— Ну, хоть посоветуйте ему что-нибудь. — И Сметана стал терпеливо ждать, чтобы режиссер объяснил нужное исполнителю.

Сейферт только руками развел, подойдя к рампе:

— Прошу прощения, не умею я жонглировать или глотать шпаги, как требует режиссер; в лучшем случае могу подбросить одну тарелку, да и то не ручаюсь, что поймаю…

— Я с удовольствием показал бы вам, пан Сейферт, — сказал Сметана, — да ведь и сам не умею. Тогда, пожалуйста, сделайте хоть одно сальто, этого будет достаточно, и потом поднимайте гири, только поднимайте их так, чтоб смешно было, как делал пан Мошна! — Это имя не выходило из головы Сметаны. — Ведь это балетный номер! Вы же танцуете в самом центре, так что попрошу — пусть все будет совсем по-балетному!

— Простите, маэстро, но я в жизни еще не делал сальто, — ответил Сейферт.

— Ну хоть попробуйте, сделайте что сможете или как-нибудь намеком, что ли!.. — воскликнул Сметана.

Репетиция двинулась дальше, Сейферт с грехом пополам сделал неуклюжую стойку, и Сметана снова застучал палочкой.

— Господа, увы, это совсем не то! Искры нет — это не комедианты!

Мошна уже не ежился в своем кресле. Он выпрямился, с трудом оставаясь на месте.

Сметана растерянно оглянулся в зал. Сцена, прежде самая оживленная и веселая, получалась теперь — хотя и под плясовую музыку — вялой, ей не хватало жизни.

Тогда Мошна встал и подошел к Сметане:

— Если позволите, пан дирижер, я покажу ему, могу даже разучить с ним кое-что…

Сметана с благодарностью взглянул на него через очки.

— В самом деле, вы готовы взять на себя труд?.. Это чудесно с вашей стороны! — с некоторым смущением проговорил он.

Мошна поднялся на сцену, взял Сейферта за руку и повел его, показывая на ходу, что тот может делать, исходя из своих возможностей. Потом повторил под оркестр. Сцена вышла куда живее.

— Что нынче так рано, Индржишек? — спросила Пепичка, обычно готовившая обед часам к двум.

— Да так! Не было репетиции, вот я и пришел, — ответил Мошна, с трудом скрывая досаду.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего! — Он улыбнулся, поцеловал жену. — Сегодня четверг — ты не забыла? Друзья придут…

Дожидаясь обеда, Мошна взялся наводить порядок в своих театральных фотографиях — работа, которую он постоянно откладывал. Искал недавно портрет Кашки, чтоб вставить в рамку, и тогда обнаружил образцовый беспорядок в своем «альбоме» — то есть в трех больших коробках из-под сахара.

После обеда Пепичка подсела помогать ему и вскоре увлеклась — временами она испытывала настоящее волнение. Ей казалось, что она открывает какие-то удивительные тайны из прошлой жизни своего мужа. Загримированный Мошна, Мошна во весь рост, групповые снимки и даже — даже Мошна в объятиях женщин! Смешные, а порой гротескные образы Мошны разбередили ей душу — весь этот театральный мир был окутан туманом каких-то своих интимных отношений, подлинных и поддельных чувств и всегда непонятной для нее жизни. Там где-то, в этом хаотическом мире притворства, живет ее Индржишек, приходит домой обедать и возвращается туда… Театральные поцелуи? Да кто этому поверит! — У Пепички сжалось сердце.

— Почему здесь столько девчонок? — спросила она вдруг с такой резкостью, что сама удивилась.

— С тем же успехом ты могла спросить, почему здесь столько мужчин! Мы всегда обмениваемся фотографиями. Моя физиономия в свою очередь маячит в коллекциях многих моих товарок, — постарался он объяснить, почему у него в самом деле собралось много снимков актрис, причем не только пражских.

— А эта кто?.. Что играла вот эта?.. Откуда ты ее знаешь? Почему у нее такое декольте? — так и сыпала вопросами бедная Пепичка.

Мошна только смеялся; в конце концов он обнял ее, громко воскликнув:

— Да ты ревнуешь, воробышек, как это чудесно! Значит, любишь!

Пепичка, несколько успокоенная, снова набросилась на груду фотографий.

— Надо бы время от времени сопоставлять все эти снимки, — скорее, про себя пробормотал Мошна. — По ним изучить все подробности, чтоб увидеть, в чем ты повторяешься, где ты манерен, где будничен и механичен… Смотри, — наклонился он к Пепичке, — как я во многих ролях совершенно одинаково поднимаю брови, растягиваю губы и глаза выкатываю — это плохо! В жизни-то ведь у каждого характера свое особое выражение — лица могут быть в чем-то сходны, но всегда есть различие. Не только это — один и тот же человек в разных жизненных ситуациях меняет лицо свое в зависимости от обстановки, от движения мысли, настроения…

— И это делают с помощью грима и париков?

— Грим, парики, борода, накладные носы — все это помогает, но основное — это собственное лицо актера, надо уметь работать им — вот что, как бы сказать, играет решающую роль в мимике. Чаще всего о лице своем не думаешь… Если сумеешь возбудить в себе подлинные чувства, лицо уж само правдиво отразит их. Взгляд, выражение глаз, улыбка, слезы — этого не подстроишь!

— Ах вот как, подлинные чувства! — вскричала Пепичка.

— Конечно, подлинные, — с жаром подтвердил Мошна. — Как могу я правдиво сказать на сцене «люблю тебя», если не знаю, что такое настоящая любовь?

— Вот-вот, настоящая любовь! Значит, ты ее любишь! — словно обличая Мошну в давнем обмане, подхватила Пепичка.

— Не ее люблю — вообще люблю! Например, — он ласково посмотрел на нее, — люблю свою Пепичку! Тогда я могу играть любовь и говорить о ней на сцене другим!

— Смотри-ка — Шванда-волынщик!

Мошна взял карточку в руку.

— Ну, это не последний мой Шванда — не тот, которого я играл для тебя…

— Но очень похожий на него, — ласково сказала Пепичка, погладив руку, державшую карточку.

Потом ее внимание привлекла серия снимков из «Принцессы Трапезундской».

— А вот несчастная «Трапезунда»! — печально проговорила Пепичка.

— Почему несчастная? — Мошна быстро поднял голову, как от внезапной боли.

— Не помнишь?

У Мошны углубилась морщина меж бровей. Приблизив к ней голову, он тихо спросил:

— «Шут»?..

Она покраснела до слез. Он смущенно улыбнулся и нежно привлек ее к себе.

— А знаешь, тогда ведь ты была права!

— Забудь об этом, Индржишек!

— Забыть я об этом не могу, потому что тогда, именно тогда-то, я и понял, что ты меня любишь, — горячо проговорил он. — И я понял еще, что ты додумалась до того, до чего мне давно следовало додуматься!

— Нет, Индржишек, я была не права, — покачала головой Пепичка. — Нет! Я дура была!

— Ты показала мне черту, которую нельзя переступать! А ты знаешь, что это такое? Каждый человек обязан знать, где эта черта, за которую нельзя переходить, за которой становишься эгоистом, самовлюбленным, хвастливым, опасным и для себя и для других — это относится ко всем, а к художникам и артистам тем более! Если сам он этого не понимает и нет у него друзей, которые любят его и достаточно чутки, чтоб вовремя предупредить, — он отдан во власть самому себе! Тогда он собьется с дороги, заблудится! — Мощна говорил очень горячо, освобождая душу от тяжести, которая так давила его, особенно после того, как у него отобрали роль Принципала…

Пепичке, заметившей его душевное состояние, стало вдвойне жаль мужа и захотелось как-то его утешить.

— Люди тебя любят! Ты им приносишь радость! Господи, если б ты знал, как они ловят меня — на улице, в лавках, как говорят: «Ваш муж замечательный! Мы так смеялись, смеялись еще и дома! Ах, какая вы счастливая! Такой человек никого не может огорчать; мы всегда ходим в театр, когда он играет, и нам так хорошо…» А я и не знаю, что им отвечать, понимаешь, я ведь тобой горжусь!

— Ах, да что в том проку! Мне боятся давать серьезные роли и даже…

Не договорив, он вздохнул и взъерошил себе волосы.

— Что с тобой? Тебя что-то мучает, скажи мне. — Она взяла его лицо в ладони, пристально заглянула ему в глаза.

— Нет-нет, ничего…

Освободившись из ее рук, он встал, крепко прижал ее к себе и с жаром воскликнул:

— Не оставляй меня, Пепичка, будь моей Дороткой! Ты должна помочь мне — твоим неиспорченным чувством, твоими чистыми глазами! Понимаешь, я все ищу, ищу верную дорогу — и твои глаза как огоньки, на которые я иду…

Раздался стук в дверь.

Пепичка вырвалась из объятий мужа и машинально взглянула на часы.

— Господи, уже три часа — пришли!

Торопливо снимая фартук, она побежала отворять. Не успел Мошна убрать фотографии, как в комнату ворвались Шамберк с Франковским.

В популярной комической троице Мошна — Шамберк — Франковский последний был младшим. Довольно поздно поступив во Временный, Франковский скоро сошелся с коллегами не только на сцене, но и в жизни. Из всех них он был «самый грустный». Природная чувствительность помогала ему создавать прекрасные образы комических неудачников, которые в сочетании с темпераментным юмором Мошны и интеллектуально-властным комизмом Шамберка производили настолько смешное впечатление, что зрители в ту пору нередко заключали пари — кто из троих смешнее. А в жизни был Франковский человек добрый, чуткий, дружелюбный и нежный.

— О, здесь, как мне кажется, углублялись в воспоминания! — воскликнул Шамберк, входя.

Пепичка, извинившись перед гостями, побежала на кухню готовить кофе и кекс.

Мошна убрал фотографии и выложил на стол миски, записную книжку и фишки для игры в тарок.

— А где Франтишек? — спросил он.

— Его на репетиции задержали. Там в сцене комедиантов бились с Сейфертом… — начал было Франковский, но Шамберк остановил его убийственным взглядом и громко, чтоб замять неловкость Франковского, спросил:

— Да, знаешь новость? Наша Фина уходит!

— Что ты говоришь?! — поторопился изобразить удивление Франковский, прекрасно осведомленный об этой новости. — Замуж, что ли?

— Не знаю, может быть… Но она переходит в Веймарский театр!

С этими словами Шамберк уселся за стол.

Мошна молчал, царапая что-то карандашом в записной книжке. Шамберк, оглянувшись на дверь, заговорщически шепнул:

— Это тебя расстраивает?

— Почему ты думаешь? — вяло возразил Мошна, даже не стараясь притворяться: ему бы все равно не поверили.

— Потому что… Йозефинка прелестна и мила, и, по-моему, многие тебе завидовали!

— Чепуха! — буркнул Мошна, махнув рукой.

— Да я что, я ничего! — ухмыльнулся Шамберк.

— Слушай, Ферда, если ты будешь так гнусно хихикать — ей-богу, оплеуху схлопочешь! — полушутя пригрозил Мошна.

— Какая жалость! — вздохнул Франковский. — Чешский театр теряет прекрасную актрису…

— Наконец-то догадались, — проворчал Мошна, словно Франковский был повинен в непризнании Йозефины.

— Господи, как хочется удрать куда-нибудь! — воскликнул Шамберк.

— В чужую-то страну! — бросил Франковский.

— Нет, этого я бы не мог… От тоски бы помер, иссох бы весь! — с непритворным чувством ответил Шамберк.

— Здорово сказано, — заметил Франковский. — Хотел бы я видеть высохшего Ферду.

— Ей не дали развернуться. Совсем девчонкой, восторженной, шестнадцатилетней, ее заставили играть французские штучки, — серьезно сказал Мошна. — А Йозефина — талант куда многостороннее всех тех, что появлялись у нас до сих пор.

— Да вот, раз уж мы о Йозефине заговорили, я вам еще новость доложу, — с важным видом вставил Франковский. — Известно ли вам, что наш первый альтист Дворжак женится на ее младшей сестре?

— На ком — на Анниньке? — вырвалось у изумленного Мошны.

— Ты с ней знаком?

— Я знавал всю семью, — пробормотал Мошна. — Но ведь Аннинька еще ребенок…

— Ну не сказал бы — ей, кажется, восемнадцать лет, — сказал Франковский, вопросительно поглядывая на Мошну.

— Такая большая любовь… — тихо произнес Мошна.

— Что ты бормочешь?

— Ничего, это я так… Значит, Аннинька выходит за Дворжака… Странная разновидность верности — думаю, на его небосклоне вечно будет сиять Йозефина.

Вошла Пепичка с подносом. Посреди кофейного сервиза царственно расположился золотистый кекс. Пепичка шла осторожно, как некогда, подавая на стол в трактире дяди.

— Где же пан Колар? — спросила она, накрывая кофе на маленьком столике, чтобы не мешать карточной игре.

— Да он весь день репетировал Принципала с Сей… — выпалил было Франковский и осекся, когда Шамберк толкнул его ногой под столом.

Мошна лишь с ужасом взглянул на него.

Франковский, поперхнувшись, пробормотал что-то и находчиво начал распространяться о том, как он обожает яичный кекс. Однако гастрономические восторги его увяли от тягостного молчания.

Шамберк начал свирепо тасовать карты. Пепичка обвела всех глазами и остановила вопросительный взгляд на муже. Тот смущенно улыбнулся.

— Ну, подождем Франтишека или втроем начнем? — спросил Шамберк, меча ужасные взгляды в сторону злополучного Франковского.

Они сыграли несколько конов, когда явился Колар с Калоусом, встретившимся ему в подъезде. Старый Калоус в качестве друга дома заботился о Мошне просто отечески. Он все устроил для его семейной жизни, новую квартиру подыскал, все, что нужно, раздобыл, обставил, покрасил, прибил — с любовью и радостью. По четвергам, когда он бывал свободен, он тоже приходил к Мошне, но не играл — сидел, смотрел, как играют. И только если вспыхивали ссоры, выступал в роли арбитра.

— Слава богу, пришли! — с облегчением воскликнул Мошна.

— Простите, что задержался, по, по-моему, дело того стоило! — отозвался Колар, здороваясь со всеми.

Пожал всем руку и Калоус, сияющий, словно он выиграл миллион.

Снова уселись за карты.

— Смотри, Индра, не вздумай нас обчистить, как в прошлый раз! — проговорил Колар, выкладывая на стол мелочь.

— Да, тогда дорого обошелся нам ваш кекс, — грубовато по привычке подхватил Шамберк и тут же, посмотрев на Пепичку, улыбнулся ей.

— Ах бессовестный, ведь Пепичка десяток яиц в тот кекс вбила! Правда, Пепичка?

— Ну что ты, Индра, — одернула она его и, усевшись в сторонке, взялась за шитье каких-то крошечных нежных вещичек.

Шамберк, заметив это, собрался было отпустить шутку, но Пепичка взглядом остановила его. Она долго не могла привыкнуть к свободным манерам господ артистов.

Калоус блаженно улыбнулся.

— Весь выигрыш — в кассу Национального театра, — напомнил Франковский, который проигрывал больше всех, хотя играл заинтересованно и вдумчиво.

— Ну, знаете, это строительство все никак от земли не подымется, — проворчал Шамберк, сдавая карты. — Пожалуй, нам троим играть в новом театре придется старичками!

— Тише едешь — дальше будешь, — бросил Колар, изучая свои карты.

— Играю! — объявил Мошна.

Шамберк, всегда готовый к бою, кинул на стол карту.

— Что ж, сударь мой, мы еще посмотрим, кто кого, — не торопясь, ответил Колар. — Играю на трефах!

Мошна, поняв из этого, что играть ему выпало с Коларом, так и подпрыгнул.

— Да я наобум игру объявил — на трефах у меня не выйдет! Эдак выиграешь ты, Франтишек!

— Отлично, господа, договаривайтесь, а еще лучше просто покажите друг другу карты, — проворчал Франковский, углубившийся в свои карты, как в молитвенник.

Пепичка то и дело вставала, подливала кофе в чашки, потчевала кексом и тихо садилась на свое место.

— Хотел бы я знать, у кого на руках этот козырь? — бормотал Мошна.

Колар приподнялся и торжественно открыл последнюю карту:

— На тебе, Индра, твоего козыря — держи туза или, если хочешь, Принципала!

И он бросил на стол старший козырь.

При слове «принципал» Франковский попытался толкнуть под столом Колара ногой — мол, не говори о веревке в доме повешенного! Вздрогнул и Шамберк, а Мошна зло посмотрел на Колара: он видел в нем сейчас не приятеля, а беспощадного режиссера «Проданной невесты». Подняла голову Пепичка, угадывавшая, что у Индры какие-то неприятности с этой ролью. Один Калоус улыбался безмятежно.

— Я этого туза, этого Принципала, нарочно под конец оставил! Ну-с, а теперь, Индра, я тебе кое-что скажу. — Колар торжественно повысил голос. — После того как ты сегодня ушел с репетиции, мы еще добрых два часа бились с этим несчастным Кубой. Да нет, он не так уж плох, бедняга старался вовсю, но потом… Потом взял его Сметана под ручку, поблагодарил, по плечу похлопал да и говорит — мол, простите великодушно, мы вам дадим что-нибудь другое, но… — Тут Колар сделал драматическую паузу.

Все так и впились в него глазами, Пепичка побледнела немного. У Мошны начал подергиваться уголок рта.

— Потом поворачивается Сметана к нам, — продолжал Колар, — и говорит, как он умеет, таким своим сердечным тоном: мол, как хотите, а Принципал пана Мошны — все равно лучший из Принципалов! В общем, Индра, придется тебе немного ужаться, из рамок не выходить, ничего не поделаешь, но двадцать пятого сентября Принципала играешь ты!

Пепичка радостно вскочила, обняла мужа и горячо его поцеловала.

— Штраф! — закричал Шамберк. — Платите штраф! На глазах у публики целуются по-настоящему!