В летнем театре «Арена» ставили исключительно легкий репертуар, порой даже слишком легкий, за что его и корила критика — как это у нее в обычае, когда публике что-нибудь уж очень нравится. Однако задачу, свою «Арена» выполняла — она, как выразился Адольф Чех, помогала «сколачивать публику».

Чрезвычайное положение уже было, правда, снято — свирепые меры гражданского министерства все равно не достигали цели, и с лояльностью к венскому двору дело в Чехии обстояло все хуже и хуже, — но привычка ходить в «Арену» посмеяться осталась. Крутость господина барона Коллера научила пражан регулярно посещать театр. Театр сделался потребностью.

Как ни странно, «Арена» не конкурировала с Временным и Новоместским театрами, наоборот — она способствовала их полным сборам, а выручка ее спасала товарищество от дефицита, так как Временный, даже при полных сборах, был убыточен. (Пан доктор Ригер знать ничего не желал о бюджете Временного, за который он столь яростно ратовал в свое время. А за двадцать лет своего существования театр этот обошелся куда дороже, чем стоил бы большой театр.)

«Арену» построили на том месте, где некогда, от Конских до Житных ворот, тоже уже снесенных, тянулась городская стена. Летний театр представлял собой просторное деревянное строение, приятное на вид, с башенкой на каждом из четырех углов, и над каждой башенкой развевался флаг. Флаги были не просто украшением: их поднимали в знак того, что театр открыт. Сцена и галерея, под которыми расположился удобный ресторан, были крытыми; партер, где зрители сидели за столиками, и оркестр находились под открытым небом.

«Арена» сделалась как бы воскресным клубом пражан — конечно, в ясные дни. Как только начинался дождь, флаги спускали. Вошло в обычай спрашивать: «Флаги подняты? Значит, пойдем!»

При переменной погоде иной раз флаги поднимали и опускали по нескольку раз в день, и они сделались чем-то вроде барометра для пражан. Иной раз, однако, дождь начинался и во время представления, но чаще всего спектакля не прерывали: зрители не трогались с места. Просто раскроют зонтики, и дело с концом. Труднее в таких случаях приходилось оркестрантам, но и тут был найден выход: одни музыканты продолжали играть, другие держали над ними зонты. Конечно, музыка от этого страдала, но зрителей ничто не смущало. Хуже всего было дирижеру: он-то не мог укрыться под зонтик.

«Арена» стала главным поприщем Мошны, на ее сцене завоевал он широкую известность и сделался чуть ли не самой популярной фигурой тогдашней Праги. Веселый, легкий репертуар, состоящий главным образом из оперетт, предоставлял ему роли, в каких Мошна мог превзойти самого себя перед благодарнейшей на свете публикой.

Другой на месте Мошны под бременем такой славы погиб бы как артист, превратился бы в скомороха. А Мошна прошел через этот огонь соблазна и шумного успеха и сумел не только вернуться из такой ослепительной и опасной экспедиции, но добыть в своей душе то великое сокровище, которое делает великого артиста артистом подлинно народным.

Конечно, он не один играл в «Арене»: Шамберк, Франковский, Сейферт, Франтишек Колар, Тереза Ледерер, Элишка Пешкова, Сак, Хваловский и все прочие артисты драмы и оперы, включая старую пани Гинекову, вынуждены были «паясничать» в «Арене».

Цирковой манеж идет на пользу великим артистам, маленьких губит! Это так же справедливо, как то, что овации в «Арене» только наглеца побуждали задирать нос, а провал там прибивал к земле только малодушного!

Однажды чудным воскресным августовским днем в «Арене» играли «Принцессу Трапезундскую» Оффенбаха.

Мошне досталась роль Кабриолы, принципала маленького цирка и паноптикума восковых фигур. Эта роль взбудоражила ему кровь и вознаградила за все, от чего его заставили отказаться в «Проданной невесте». Тут он развернулся вовсю. Ходил колесом и на руках, крутил сальто-мортале, жонглировал тарелками и факелами, глотал огонь, сыпал остроты и намеки, от которых так и подскакивал в своем кресле полицейский комиссар — то ли от хохота, то ли из служебного рвения. Кабриола Мошны в те поры пользовался куда большей известностью, чем приматор Праги.

В партере за столиками разместилось больше зрителей, чем полагалось. Задолго до начала спектакля оркестр наяривал популярные марши, не имевшие никакого отношения к Оффенбаху. Официанты с гроздьями пивных кружек в обеих руках так и летали между столиками с виртуозностью, которой позавидовал бы сам Кабриола.

Занавес, на котором художник изобразил панораму Градчан, слегка сбрызнув ее тонкой позолотой, еще был опущен. За ним, на сцене, теснились актеры, разглядывая публику через глазок — одни просто из любопытства, другие отыскивали знакомых, большинство же делали так из чисто профессиональной потребности увидеть публику, своего противника, с которым предстоит поединок и которого полезно рассмотреть прежде, чем это сделает он; заглянуть в лицо противнику, пока он еще не готов… Потому что потом уже некогда будет, потом уже смотреть будет публика, и это будет самым мощным ее оружием.

— Гляди-ка, что там за важные господа явились! — воскликнул Франковский, игравший в тот день князя Казимира.

— Где? — отозвался Мошна, уже одетый в костюм Кабриолы — белое трико, короткие штаны и жилет из черного бархата, отделанные серебряным галуном.

— Вон, слева, в первом же ряду — видишь?

— Для этого ты должен подпустить меня к глазку!

Франковский отодвинулся.

— Посмотри, до чего же спесивы, особенно дама!

За столиком, на который показывал Франковский, и в самом деле с важным видом восседала немолодая, выглядевшая чрезвычайно благополучно супружеская пара. На муже — белый шелковый жилет, поперек которого тянулась золотая цепь такой толщины, что любой мясник играючи подтащил бы на ней теленка; его краснощекое лицо затеняли поля летнего цилиндра — одним словом, господин фабрикант! Рядом с ним возвышалась супруга — толстая, рослая, роскошная, величественная, да с лорнетом, с золотым лорнетом! На голове ее сидела, а вернее, лежала или даже чудом держалась колоссальных размеров соломенная шляпа, украшенная целым райским садом. Золотые браслеты с каменьями охватывали оба ее запястья — одним словом, госпожа фабрикантша!

А с ними, что было вовсе непонятно, сидел старый Йозеф Калоус. Выглядел он в такой компании совершенно невероятно, и если бы временами он не обменивался с ними словечком-другим, можно было подумать, что к почтенному пану Бёму присоседился какой-то случайный нахал.

Конечно же, слава «Индржишека» (теперь он вдруг стал Индржишек!) привлекла в «Арену» добрых родственников. Калоуса они прихватили с собой как удобного посредника.

Увидев их, Мошна несколько опешил: их появление отнюдь его не обрадовало. В последнее время, когда слава его вздувалась, подобно вешним водам, Бёмы стали «набиваться в родню». Один раз, после многократных приглашений, Индра согласился наконец прийти к ним на чашку кофе. Когда же он увидел, что тетка пригласила «на него» всех своих кумушек, чтобы продемонстрировать его живьем, в натуральную величину, в нем мгновенно взбунтовались те четыре унизительных года, что он провел у них в ученье. И в самый разгар беседы Индра внезапно встал, поклонился дамам и пробормотал, что ему надо немедленно домой, так как он забыл захватить средство от поноса, что он с величайшим удовольствием посидел бы еще в столь приятном и благородном обществе, но не может за себя ручаться… И, оставив теткин раздушенный «девичник» в полном оцепенении, он быстро удалился. Тетка побагровела, потом побледнела, однако у нее хватило присутствия духа сказать разочарованным дамам: «Бедный мальчик, он переутомился!»

С той поры Мошна уже не был зван, но слава ведь могущественнее репутации…

И вот сегодня чета Бёмов сама явилась к нему.

— Ну, что скажешь? Правда, спесь так и прет? — спросил Франковский.

— Видишь ли… конечно, ты совершенно прав! Только муж вполне приличный человек, — ответил Мошна, высматривая тем временем куда более приятных зрителей — приглашенных им друзей из Подскалья.

— Так ты с ними знаком? — не отставал Франковский.

— Нет! — отрекся от родни Мошна. — Куда мне с такими важными особами знаться… Просто с первого взгляда видно!

— Да ты психолог…

— Отвяжись ты, ради бога, не видишь, я кое-кого ищу!

Наконец он нашел «кое-кого»: эти «кое-кто» сидели у него под носом, тоже в первом ряду, за средним столиком: пан Едличка с племянницей. Пани Едличкова осталась дома — не запирать же ради театра трактир!

Пепичка, что называется, прифрантилась.

— Ишь как наряжается! — ворчала пани Едличкова, когда племянница приколола к поясу розу. — Видали деревенщину, розу ей надо, ну да уж я-то понимаю, в чем дело!

Пан Едличка не сказал ничего, но, желая поддержать племянницу, воткнул и себе розу в петлицу. Тетка только руками всплеснула.

И вот сидит пан Едличка здесь, восхищаясь, как профессионал, ловкостью официантов. Вместе с дядей и племянницей пришел Франтишек Краеч — еще один мостик к Индре. Краеч весело озирался, то и дело потирая свои лопаты, словно ему не терпелось произвести свои знаменитые аплодисменты, звуком напоминающие грохот сваливаемых бревен.

Мошне, пригласившему Едличков, довольно долго пришлось упрашивать Пепичку: ему очень важно было, чтоб она увидела, как любит его публика, как царит он на сцене.

— Я буду играть для вас одной, милая Пепичка! Пусть это будет словно тайное свидание…

— Какое там свидание? Просто приду посмотреть вас, как ходят тысячи людей, — трезво прервала его Пепичка. — А играть-то вы все равно для всех будете — не запретите же вы людям смотреть!

Не нравились Пепичке такие разговоры. Это было похоже на то, как бывало у них в деревне: закажет какой-нибудь богатей музыку для себя, и только потому, что он бросил музыкантам золотой, никто, кроме него, не имеет права танцевать…

Но, несмотря на это, от слов Мошны ей делалось тепло на сердце.

Очутившись теперь среди большого, шумного сборища, среди людей, с нетерпением ожидающих начала спектакля, Пепичка почувствовала такое волнение, словно ей самой предстояло выступать. Уже и роза эта у пояса вызывала в ней досаду. Ко всему прочему она так затянула корсет, что едва могла дышать. Насколько приятнее было бы побродить по опушке леса за околицей… Ах, то все — сказки, а настоящее-то — именно эта бессмыслица…

Мошну оттеснили от глазка Сейферт и Тереза Ледерер. Сейферт играл сегодня шута Тремолини, Тереза — Регину, сироту благородного происхождения, которая ищет и никак не может найти своего знатного отца.

— Не прогляди глаза, Индра! — прикладываясь в свою очередь к глазку, пошутил Сейферт. — Знаю, ты ищешь Фину, но что поделать, мы с Терезкой тоже хотим взглянуть, какова-то гидра сегодня… Смотри-ка, Тереза, вон сидят наши!

Тереза прижалась щекой к его щеке, засматривая в глазок.

— Вон, справа, видишь? Три грации и лорд!

Действительно, за так называемым актерским столиком сидели пани Гинекова, одетая просто и со вкусом, хотя и у нее шляпа была немыслимых размеров. Она сидела с видом герцогини, как бы покровительствуя двум молодым своим товаркам — Индржишке Славинской и Йозефине Чермаковой. Индржишка была в атласном белом платье в голубую косую полоску, так что все время казалось, что она клонится налево; на Йозефине был черный шелковый туалет с узкими рукавами из черных кружев, а глубокий вырез платья вплоть до самой шеи был закрыт таким же черным кружевом. С ними был единственный кавалер — Франтишек Колар, с неизменным своим блокнотом в руках.

Йозефина сегодня не играла, но, вместо того чтобы отправиться на прогулку куда-нибудь в парк, пришла в театр, словно никак не могла им насытиться.

Индржишка наклонилась к ней:

— Недавно я встретила у Манеса Фердинанда Шульца. Он сейчас ратует за то, чтобы изображения месяцев на башенных часах, написанные Манесом, заменили копиями — оригиналы портятся от дождей и ненастья.

— Пан Шульц уже вернулся из-за границы?

— Давно! Он приехал еще до закладки фундамента Национального…

— И Коуниц с ним?

— Кажется, да. Он тебе передает привет и рад был бы встретиться с нами…

— Кто?

— Шульц! А ты что подумала?

— Да, конечно, Шульц… — спохватилась Йозефина. — Благодарю за привет, а если он желает меня видеть, то это не так трудно: достаточно взглянуть на программу, в каких спектаклях я занята…

— Ах, слушай, Фина, я теперь вспоминаю — ведь когда-то Коуниц за тобой ухаживал?

— Немножко… — сказала Йозефина досадливо, как о вещи малоприятной. — Но это прошло, когда я дала ему понять, что я… не создана для развлечения графских сынков! — почти резко закончила она.

— Ну конечно, а то ведь что бы сказал Мошна, — улыбнулась Индржишка.

— При чем тут Мошна?

— Да ни при чем. Я знаю, между вами просто дружба, но все же…

— Как ты наивна, Индржишка! — отрезала Йозефина.

Она сжала губы, и между бровей ее пролегла маленькая злая морщинка. О Коунице она давно уже не думала, хотя порой ей не хватало его покорных признаний. А он и писать перестал. Последнее письмо пришло еще во время оккупации Праги. Тогда она как-то даже не осознала, что он больше не пишет — до того ли ей было! Ее переполняли куда более непосредственные переживания. И только со временем, когда вокруг нее образовалась пустота, когда уже ясно стало, что Гельмут не вернется — а она долго надеялась, что как-нибудь, по какой-нибудь счастливой случайности, совершенно неожиданно он все-таки появится, — тогда страстно захотелось ей получить еще одну весточку издалека — знак, что хоть кто-то думает о ней…

Как обычно, начали с опозданием, но не оттого, что играли в летнем открытом театре, а просто тогда редко у кого были часы, да и большинство зрителей являлось в зависимости от того, кто как выспался после воскресного обеда.

Галерка, куда зрители набились гораздо раньше, чем в партер, от скуки и от сознания своего численного превосходства время от времени принималась скандировать:

— Мош-на! Мош-на! Мош-на!

Выкрики эти превращались обычно в ужасающий рев.

— Ах, какая слава! Какая слава! — изрекла пани Бёмова, снисходительно лорнируя орущую галерку. — Прямо слезы набегают, как подумаю, что если бы я не поддерживала Индржишека, никогда бы не попасть ему в театр…

— Я-то это хорошо помню, — сухо отозвался Калоус.

Пан Бём только вскинул и снова нахмурил брови.

Папи Гинекова с известным удовлетворением толкнула Колара:

— Видал, Франтишек, как оно нынче-то? Генерала какого и то так не чествуют!

Колар, который немного ревновал — не только к Мошне, но и к «Арене» вообще, хотя и старался скрыть это, — тряхнув головой, пробормотал:

— Дешевая популярность…

А Йозефине, которую крики эти вырвали из задумчивости, казалось — это ей напоминают, что есть у нее друг. Ну конечно, есть ведь у нее верный Мошничка! Ей сразу стало весело, и она нарочно возразила Колару:

— Публика отлично знает своих кумиров!

Занавес наконец поднялся.

Спектакль поистине принадлежал Мошне. Ему отлично подыгрывали Шамберк в роли воспитателя юного князя и бескорыстный, скромный Франковский, третий в этом ансамбле.

В первом же явлении Мошна превзошел все ожидания.

Сцена представляла маленькую площадь, где перед бродячим цирком и паноптикумом толпились зеваки. Через всю сцену, на высоте примерно пяти футов, была натянута проволока. Вот зазвучала музыка, и на сцену, танцуя, входят комедианты во главе с Тремолини и Занеттой; пока они танцуют, над ними вдруг появляется канатоходец в белом трико, черных штанишках и жилетке; канатоходец подпрыгивает на проволоке, поворачивается во все стороны, кланяется, балансирует на одной ноге…

Публика затаив дыхание следит за смелым номером. Смотри-ка, настоящего канатоходца наняли, вот это здорово!

Канатоходец сделал оборот назад и, ухватившись за проволоку руками, браво соскочил с переметом и встал на ноги у самой рампы, где, отвесив поклон публике, воскликнул:

— Честь имею приветствовать почтенную публику на нашем представлении!

— Господи, да это Мошна! — в ужасе воскликнула Пепичка.

К счастью, не она одна была поражена — весь зал дружно выдохнул: «Мошна…» — и загремела овация.

— Вот чертов парень, — плюнул Калоус.

— Пусть-ка кто попробует сделать так же! — орал Краеч. — Вот это артист, черт возьми!

— У меня прямо душа в пятки ушла, — перевела дух пани Гинекова.

Пани Бёмова самодовольно озиралась:

— Наш племянник-то!

— Если он такое будет вытворять, я уйду домой, — прошептала Пепичка, которой было очень не по себе.

— Он должен повторить этот номер у нас в Подскалье! — гордо заявил Едличка. — У этого человека великое будущее!

Между тем на сцене открыли паноптикум и стали видны восковые фигуры.

Кабриола заводил их большим ключом, одновременно представляя публике, которая каждое такое представление встречала взрывами хохота и криков.

Фигуры пришли в движение, зазвучала музыка, начался балетный номер. Среди фигур — Наполеон с разбитым глобусом в руках; застреленная в 1848 году, во время боев в Праге, графиня Виндишгрец; слепой малый, которого Мошна представил как автора передовиц одной крупной чешской газеты; замурованная монахиня Барбара Ульбрих, изображавшая в данном случае чешскую оппозицию в венском парламенте; барон Тренк, который «был с венскими господами штренг»[66]; Белая Дама, бывшая Перхта из Рожмберка, а ныне — императорско-королевская цензура… Под конец Кабриола вытащил за ухо белую лошадь — ее изображали два танцора.

— А мы и эту тварь приручили, из рук жрать станет! — крикнул Мошна, подстегивая «лошадь» кнутом.

Публика уже выла от смеха. Галерка топала, ревела:

— Дай ей! Смотри лягнет! На колбасу ее!

«Лошадь», скача по сцене, разбивает фигуру принцессы Трапезундской. Мошна чуть не плачет:

— Ах, где же взять мне теперь такую прекрасную деву?

При этих словах он метнул взгляд к столику Едлички. Пепичка встревоженно потупилась.

Тут Регина — Тереза Ледерер предлагает занять место разбитой фигуры, пока ее не починят.

— Живая девушка — все-таки живая! — вскричал Мошна, снова адресуясь к столику Едлички.

Он понимал, что так заигрывать с публикой, как он заигрывал с Едличками, не принято, нехорошо, но, ослепленный самим собой, он поддался увлечению и, словно привороженный, не мог уже играть иначе; на несчастной Пепичке было сосредоточено все его внимание. Эта игра достигла апогея в сцене, когда владетельный князь Казимир спрашивает Кабриолу, откуда тот родом, и Кабриола, ничтоже сумняшеся, мгновенно отвечает, что родом он из Подскалья. И, дав знак оркестру, Мошна запел куплет…

Не важно, что играли Оффенбаха, — тогда такие шуточки на сцене были в ходу. И вот в «Принцессе Трапезундской», типично французской оперетте, зазвучала такая отнюдь не французская песенка:

При последних словах Мошна опять до того многозначительно посмотрел туда, где сидели Едлички, что уже и непосвященные могли кое-что заподозрить.

Франтишек Краеч, восхищенный песенкой, хлопал так, что земля содрогалась, и орал, словно его резали. К счастью, он был не одинок — галерка и партер подхватили припев; они приняли песенку, сделали ее своей.

А Пепичка, вместо того чтобы испытывать благодарность — ибо песенка действительно посвящалась ей, — сидела как на иголках. Дядя едва удержал ее за руку — она готова была убежать. Он вообще перестал понимать девчонку!! Что это на нее накатило? Сам он был в восторге от того, как прославляли его родное Подскалье и отличали племянницу перед столькими людьми.

Пани Бёмова поднесла лорнет к глазам:

— Кто эти люди, Калоус? Кажется, они знакомы с нашим Индржишеком?

— Еще бы не знакомы, когда эта барышня — его невеста! — нарочно сказал Калоус, предвосхищая события.

— Невеста? — надулась от удивления пани Бёмова. — Aber, Anton, послушай — у него невеста, а мы ничего не знаем! Что же они за люди?

— Он — трактирщик из Подскалья, она — его племянница. Иногда помогает дяде, — с важным видом объяснил Калоус.

— Как — девчонка из трактира?! Unmöglich![67] Такой великий артист, Прага по нему с ума сходит, мог бы выбрать лучшую из лучших семейств! Aber, Anton, здесь надо вмешаться!

Калоус решительно перебил ее:

— К вашему сведению, Пепичка Едличкова — девушка честная и славная. У ее отца тоже трактир и мясная лавка, а Пепичка — единственная дочь. В Прагу ее послали, чтоб привыкала к делу, потому что дядя ее бездетен. По моим подсчетам, она получит в приданое тысяч десять золотых — да, десять тысяч!

Большую часть этих сведений Калоус тут же и выдумал, чтоб допечь хозяйку; а в прочем, все это могло оказаться правдой.

За актерским столиком тоже, конечно, заметили внимание Мошны к достойной племяннице пана Едлички.

— Сдается мне, все эти комплименты наш Индржишек адресует вон тому столику, — бросил Колар.

— А она сердится, посмотрите, — показала головой пани Гинекова.

— Вы разве не видите, что он просто забавляется? — тряхнула головой Йозефина. — Он развлекается — смотрите, девчонка уже сама не своя!

Йозефина все более возбуждалась. Она хлопала изо всех сил, кричала, посылала Мошне воздушные поцелуи. А про себя злилась, что так себя ведет. Но ее раздражала незнакомая девушка за столиком в первом ряду, и все это Йозефина делала, собственно, только, назло ей. И это злило Йозефину больше всего.

Пепичка же, наоборот, сидела мрачная и нарочно не смотрела на сцену.

Бедняга Индра словно ничего этого не видел. Он вытворял такое, что и впрямь мог бы «убиться до смерти», как заметила, изнемогая от смеха, Гинекова.

А Пепичка, склонив голову, платочком вытирала глаза. Да, она плакала, плакала от огорчения, причины которого не понимала. Ей жаль было Мошну. Но — почему?! Ведь у него такой успех! Но именно эти слезы лишили Йозефину покоя. В эту минуту и ей Индра стал как-то особенно дорог.

Колар наклонился к Гинековой:

— По-моему, это уж чересчур. Пора бы Индре остепениться. До чего он публику довел — я такого в жизни не видывал.

— А я так знаю один превосходный спектакль, — вместо ответа сказала Гинекова, — где Мошна играет тоже Принципала, но там он играет совсем не так, как этого сумасшедшего Кабриолу!

Колар вопросительно посмотрел на старинную свою приятельницу.

— Я имею в виду роль Принципала в «Проданной невесте», — добавила та.

— Боюсь, Магдушка, он и там пересаливает. Сметана все еще не закончил некоторые переделки, и, думаю, у него нет никакого желания дать эту роль Мошне в новом варианте оперы!

— Не может быть! — воскликнула пани Гинекова. — Что бы там ни говорили — лучшего Принципала не найти! И как это — после стольких спектаклей отнимать роль у актеров?! Да знаешь ли ты, что это для актера значит? Не могут они так с ним поступить!

— Я говорю то, что знаю. И я бы не удивился.

Оперетта подошла к концу. Публика уже только визжала и топала. Мошна был властителем вечера. Его осыпали цветами и множеством маленьких подарков: пачка сигар, бутылка вина, коробка домашних сладостей, даже красиво перевязанный ленточкой пакетик, в котором оказались две пары носков — практичные знаки признательности простых людей. Другой бы, пожалуй, обиделся, но Мошна знал, что все это дарят с любовью. Сегодняшний успех делал его особенно счастливым, ибо он думал, что, завоевав сердца тысяч, он тем вернее завоевал одно-единственное сердце, столь дорогое ему.

После спектакля множество зрителей и друзей ожидали актеров, особенно Мошну. Пепичка все время порывалась уйти, но Краеч не пустил ее. Дядя же попросту не обращал внимания на поведение племянницы. Одно слово — деревенская дуреха! Сам он был доволен чрезвычайно, никогда он так не веселился, и он был горд тем, что его приятель так знаменит. Вот ведь — все эти люди здесь только и ждут, как бы хоть дотронуться до него! А он, Едличка, пойдет с ним домой и ужин ему подаст, и он может не только дотронуться до Мошны, а даже похлопать его по плечу, и вообще…

Едличка, Краеч и Пепичка стояли немного в стороне от толпы.

Подошедшая Йозефина встала так, чтобы хорошенько рассмотреть Пепичку.

«Что за капризы у этого Индры, ведь в девчонке ничего такого нет, ну ничегошеньки привлекательного… Сильный подбородок, непокорные волосы, жесткие, выгоревшие от солнца, и фигура не очень изящная, и…»

Тут Пепичка подняла глаза и встретилась со взглядом Йозефины. Та вздрогнула.

«Да, глаза у нее красивые — лучистые такие, и взгляд твердый», — нехотя признала актриса.

Пепичка же, не смущаясь, рассматривала Йозефину, словно та была предметом, выставленным в витрине.

«Да, глаза у нее красивые, ясные, — повторила про себя Йозефина. — Такая не отступится, пойдет за тем, что ей нужно, хоть в самое пекло… Да это Доротка! — вдруг осенило Йозефину. — Ну конечно, Доротка, невеста Шванды-волынщика… В таком случае я — капризная принцесса Зюлейка…» — пронеслось у нее в голове, и она вспомнила, как когда-то попрекнул ее этим Мошна — давно, в Семинарском саду…

— Идем же, чего ты ждешь? — окликнула задумавшуюся Йозефину Славинская. — Еще опоздаем на вечерний спектакль…

Йозефина посмотрела на нее отсутствующим взором. Ах да, вечером играть… Очнувшись от мыслей, она движением головы отбросила со лба непослушный локон.

— А где же Сейферт? Подождем его…

— Он давно ушел с Терезкой. Пойдем, Фина!

Йозефина взяла Славинскую под руку и, ни с кем не попрощавшись, стремительно двинулась прочь.

— Что с ней такое? — недоуменно пробормотал Колар.

— Ах, да просто сама не знает, чего хочет, коза сумасбродная… — ответила Гинекова.

В это время к ожидающим подошли супруги Бём — не хотели упустить случая повидаться с дорогим племянником. С ними был и Калоус.

Мошна выбежал, еще разгоряченный, сияя от счастья, и, увидев Пепичку, бросился к ней.

— Ну, а нас-то даже не замечаешь? — окликнула его тетка.

— Простите, тетушка, я и впрямь не заметил!

Пришлось познакомить важных родственников с подскальскими друзьями, причем тетка, сейчас же сообщив всем, как они любили милого Индржишека, благосклонно протянула руку Пепичке.

Девушке все это было до крайности противно.

Тетка же, желая испытать свою притягательную силу, с ходу пригласила знаменитого племянника поужинать в ресторане «Английский двор» (где сама еще ни разу не бывала).

Мошна почтительно поцеловал ей руку и довольно бесцеремонно заявил, что не пойдет, поскольку давно приглашен в другое место.

— А, понимаю, понимаю, — с неизменной благосклонностью кивнула Бёмова, словно была любимой наперсницей Индры; этот благосклонный тон стоил ей больших усилий, потому что охотнее всего она обломала бы свой шелковый зонтик об милого племянника, а заодно и об его невесту.

Дядя Бём с сожалением смотрел им вслед — вот они уходят, видимо, в свой подскальский трактирчик, а он с такой охотой пошел бы с ними, посидел, поболтал с артистами, они ведь такие веселые…

Откланялись и Колар с Гинековой, и наши друзья, ни слова не говоря, отправились все вместе в Подскалье.

Теплый августовский день клонился к вечеру. Из сада Эмаузского монастыря потянуло запахом зреющих абрикосов. Калоус, проводив немного Бёмов, догнал компанию и теперь вместе с Краечем увлек вперед пана Едличку, чтобы дать возможность Мошне с Пепичкой немного отстать. Правда, Едличка из приличия то и дело оглядывался на племянницу.

На темнеющем небе появился смутный еще, бледный серпик месяца. На улицах стихло; кое-где в домах зажглись огоньки.

Мошна, в восторге оттого, что все ему сегодня так хорошо удается, говорил не умолкая, стараясь подвести разговор к одному заветному, решающему слову. Ему немного мешало присутствие тех троих впереди, потому что заветное-то слово следует подкрепить приятным образом… А этот Едличка поминутно оглядывается…

Пепичка шла молча. И чем больше болтал Мошна, тем упорнее молчала она.

— Понимаете, некоторые коллеги меня недолюбливают, — усердствовал Мошна, — но мне это решительно все равно! Для меня главное — зрители. Знаете, у меня иной раз бывает такое ощущение, словно я купаюсь в их смехе. Тогда я нередко совершенно невольно выхожу, как мы говорим, из роли и откалываю такое, что сам удивляюсь. Тогда я сам себе не принадлежу и мне уже все нипочем. Вообще-то я хотел перейти на более серьезное амплуа, понимаете, это так заманчиво — характерные роли! Я накопил уже много образов — людей, которых видел на улице, в трактире, на базаре и вообще, — и потом еще серьезные образы, крестьяне к примеру, удивительные типы… Но публика хочет смеяться, ей нужно веселье, шутка, и чем больше дурачишься, тем более хотят они видеть во мне…

— Шута! — вырвалось у Пепички.

— Шута?.. — Мошна точно с неба упал и не сразу собрался с мыслями, чтобы ответить. — Ну… не так уж буквально… в этом, впрочем, и приятели мои стараются меня убедить, но ведь народ-то, понимаете, все эти маленькие, простые люди, самые благодарные зрители — им после целого дня труда и забот хочется отдохнуть, забыться, и я…

— В трактир моего отца, — сухо перебила его Пепичка, — или вот в трактир моего дяди они тоже ходят и пьют, чтоб забыться!

Мошна так опешил, что не мог и слова выговорить. Эта девушка совсем сбила его с толку. В ее твердых и таких неожиданных словах он почуял — пока еще очень неясно — некую далекую, горькую истину, ту истину, которая может выбить почву у него из-под ног. Целая буря поднялась в его душе. Как же так?! — хотелось ему закричать. — Неужели могут ошибаться тысячи, сотни тысяч людей, ошибаться спектакль за спектаклем? Как спасение вспомнились ему и слова Кашки; после долгого молчания он заговорил:

— Не забывайте, что смех освобождает! Это вам не алкоголь, смех — самое драгоценное, что только известно людям. Смехом можно бороться, можно радовать сердце, — речь его текла теперь плавно, и он уже думал, что одержал верх. — И потом возбуждать смех и быть смешным — огромная разница!

— А вам и до этого недалеко! — холодно прервала его Пепичка. Она с трудом владела собой, до того ее разбирала злость.

Все отчаянные попытки Мошны объяснить, убедить ее — даже те доводы, в которых он был совершенно прав, — разбивались о какое-то злое, мелочное чувство Пепички. Йозефина никак не шла у нее из головы… Как она аплодировала, эта актриса, как неприлично посылала ему воздушные поцелуи! Так это он ее хотел порадовать? Пепичка досадовала, что все сказанное ею Мошне и не имевшее ничего общего с той барышней в черном вызывающем туалете, сказанное искренне, от душевной тревоги за него, — что все это отступает перед чувством ревности, которого она не знала ранее, — больше того, теперь ей даже казалось, что именно это чувство и рождает всю эту горечь, злость и опасения за Мошну.

Так они дошли до дому. Едличка с приятелями уже вошли в трактир, где их довольно неприветливо встретила пани Едличкова.

— А девка где? — спросила она их еще в дверях.

— За нами идет, — ответил Калоус.

Едличкова выглянула на улицу и, увидев на углу Мошну с девушкой, захлопнула дверь.

— Старик им мирволит, да потом наплачется, — ворчала она про себя. — Пусть он порядочный, и шестьдесят золотых в месяц, а все, как ни кинь, — актер! Побалуется с девкой, да и бросит. Как я тогда деверю в глаза погляжу!

Не хотелось Мошне заканчивать вечер в таком настроении. Теперь-то он ясно видит — Пепичка не такая, как все, она совсем другая! Свои у нее суждения, и прямота душевная, но — не понимает она театр! Не понимает, что такое дыхание публики. Но тут поднялись в нем давние сомнения. Припомнил он своего Расплюева, и восхищение Манеса и старого Калоуса… Подумал о Манесе — в памяти мелькнул его набросок крестьянской девушки. Этот образ потянул за собой воспоминание о «Проданной невесте», и увидел Мошна себя балансирующим на канате, кувыркающимся, кокетничающим с публикой… Неужели же, черт возьми, прав этот проклятый Неруда? Как тут разобраться?

Подойдя к двери, они остановились. Вдруг Пепичка подняла голову — в ее серых глазах было столько невыразимой преданности и вместе с тем тревоги и укора…

Мошна хотел взять девушку за руку, но та отдернула ее и сказала довольно резко:

— И недостойно это мужчины — в шутах ходить!

Опять словно ударила! Мошна едва собрался с духом и спросил:

— А другие-то как же? Разве я один играю комедийные роли?

— А они… а мне до них дела нет! — чуть не со слезами крикнула Пепичка и мгновенно скрылась в дверях.

Мошна протянул ей вслед руку… Потом растерянно оглянулся и, не зайдя в трактир, повернул к реке.

Медленно шел он к Влтаве, спокойной как небо над нею. Дойдя до причала, к которому привязывали лодки, он лег грудью на перила и в глубокой думе наклонился над зеркальной гладью воды. Отражение его лица покачивалось между лодками. Оно удлинялось, извивалось, кривилось… Мошна поднял камень и со злобой швырнул его в свое отражение.

— Шут, опять шут!

Отражение разбилось на тысячи изменчивых бликов. Мошна замер с поднятой рукой — и вдруг огромная радость пронзила его, он поднял голову, пробормотал про себя последние слова Пепички: «Мне до них дела нет!» — и чуть не закричал:

— Зато до тебя ей есть дело! Ведь она тебя, дурень, любит!

* * *

Вернувшись домой после вечернего спектакля, Йозефина чувствовала себя усталой и измученной. В голове у нее немного шумело, какое-то тягостное чувство владело ею, доводя чуть не до слез. О том, чтобы уснуть, она и думать не могла.

В доме все уже затихло — как всегда, когда она возвращалась из театра. Лишь временами из кухни снизу доносился стук двери — Барушка еще возилась по хозяйству.

День сегодня был для Йозефины трудным — он нес с собой какое-то решение. Но — какое? Отчего ей так тяжело? Ведь ничего не случилось! Может быть, все оттого, что сегодня сначала смутно, а постепенно все четче и четче она осознала, что она, собственно, одинока? Мысленно Йозефина видела себя стоящей у выхода из «Арены» — кругом множество людей, и каждый куда-то спешит, уходит под руку с друзьями, уходят обнявшись влюбленные, только она… если б не Индржишка, так бы и осталась одна как перст.

Йозефина села к пианино, машинально открыла крышку. Почему она так проигрывает в жизни? Ведь захоти она только — была бы окружена такой любовью, что и унести не под силу…

Положив руки на клавиши, вспоминала, как впервые играл ей Дворжак любимую папину песенку — «Liebe bist du! Liebe bist du!..». Сколько было в этом любви… и верности! Дворжак все еще ходит к ним, продолжает занятия музыкой, правда, теперь уже почти только с одной Аннинькой; но — ходит. Неизменно внимательный, неизменно… быть может, любящий.

Йозефина прикрыла глаза. Эта песня словно молнией высекла воспоминание о другом, о песне любви — любви, рожденной тем, что она спасла жизнь раненого. Кто он был? Явился откуда-то, куда-то исчез… Ах, кем бы ни был он — то была любовь… да, любовь…

Если б суждено ей было еще раз пережить всю горечь и сладость такой любви — да за единый день отдала бы она остаток жизни!

Вдруг ее затопило чувство несказанной благодарности к этому, такому близкому и такому не узнанному человеку, который прошел через ее жизнь на своем неведомом, затерянном пути. Никто не принадлежал ей полнее, чем он — он, находившийся между жизнью и смертью, — и вот он исчезал, удалялся…

И тогда всплыло перед ней другое лицо — покорное, любящее, преданное — и тоже исчезнувшее, тоже замолкшее. Только любовь способна понять любовь! О, теперь-то Йозефина знает, что такое тоска — не та неясная, смятенная тоска, которая сопровождает девичьи мечты, а ясная, определенная… Ах, почему она так страшно одинока?!

Йозефина подошла к своему секретеру, вынула письма Коуница. Рассеянно стала перебирать — писем должно было быть семь. Вдруг ей показалось, что их не семь, а восемь. Она пересчитала: да, восемь! Откуда же восьмое? Вертя конверт в руке, чуть не испугалась: он не был вскрыт. Как же так? Йозефина торопливо разорвала конверт. Письмо было помечено концом июля 1866 года.

Это было как привет из прошлого. Прикрыв глаза, Йозефина старалась сообразить, когда же она его получила. И смутно припомнила, что это было… да, это было, когда уже появился Гельмут. Да, она тогда отбросила письмо — как мертвый, как ненужный предмет.

Подобно заблудившемуся путнику, нашедшему внезапно прежнюю свою тропу, подсела Йозефина к лампе и принялась читать:

«…Это письмо будет последним. Я посылаю Вам его с болью в сердце — неужели не дадите мне хоть какой-то знак, что вы по крайней мере читаете мои несчастные послания? В безумии своем я полагал, что мне будет достаточно писать Вам без надежды на ответ. Теперь же вижу — это выше моих сил! Я сам себе кажусь блуждающим в пустыне собственных чувств… К этому прибавляются опасения, что я становлюсь навязчивым, что Вы вправе просто со страдальческой усмешкой выбрасывать мои чувствительные излияния, — а может, даже и этого их не удостаиваете. Но знайте: одного Вашего знака, одного слова будет довольно, чтоб я появился возле Вас, где бы Вы ни были…»

За строчками письма все яснее и яснее вставало перед Йозефиной лицо Вацлава — покорное, преданное, ждущее…

— Нет! Никогда! — вполголоса воскликнула она, отгоняя эти ожившие воспоминания как некую измену. Никогда не забыть ей трепетной руки на клавишах рядом с ее собственной, маленькой, напрасно старающейся ускользнуть — и не забыть любимого лица, склонявшегося к ней… Словно очнувшись, Йозефина воскликнула:

— Да был ли он вообще? Или то — обман чувств?

* * *

На сей раз уже Мошна поджидал Калоуса у заводика Бёма. Калоус долго не появлялся. Из чугунных ворот вышли уже, кажется, все рабочие Бёма, и только этого Калоуса, как назло, сегодня нет как нет. Мошна опасался, чтоб его не увидели дядя с теткой. Наскучив ожиданием, он сердито повернулся и побрел прочь — зайдет, пожалуй, к Чермакам, а там и в театр пора…

— Вот так штука! Индра? — раздался за его спиной знакомый, немного хриплый голос старого друга. — Ты откуда взялся?

— Да так, мимо проходил, — ответил небрежно Мошна. — Слушай, Калоус, зачем ты, работая в Карлине, живешь в Подскалье?

Калоус улыбнулся:

— Не для того же ты пришел, чтобы спросить об этом? Что случилось? Пепичка?

— Да нет… то есть — да! Как ты догадался?

Калоус только усмехнулся.

Мошна помолчал, шагая рядом с другом, потом взял его под руку и постепенно открыл ему душу, пересказав весь свой последний разговор с Пепичкой.

— Понимаешь, так и сказала: шут! Веришь ли? Шут! Если бы я собственными ушами не слышал — никогда бы не поверил. При всем том, Йозеф, я убежден, что ко мне она относится исключительно честно, просто нарочно пугает — кажется, не верит мне, что ли… И потом определенно она меня… ну, это я тебе после скажу. Я теперь задумал одну вещь, и ты должен мне помочь, Йозеф! Надо, чтобы Пепичка увидела меня в другой роли! Господи, не одних же я шутов играю! Я ведь сначала был любовником и хотел им остаться! А тут все хором заголосили: ты комик, прирожденный комик! И вот теперь шутом называют…

— Ну, скажу я тебе, — начал Калоус мягко, стараясь не очень задеть больное место Мошны, — ведь, кажется, что-то подобное, только другими словами, говорил тебе и Сметана — да и я вроде того толковал… А ты, как упрямый мул, все по-своему… впрочем, что ж, у тебя большой успех — может, ты и прав… Конечно, я, видавши твоего… этого… Сасплю… в общем, в той русской пьесе, — я могу сказать, что ты не только шут, это было бы несправедливо…

Долго молчал Мошна, потом вдруг чуть ли не со слезами у него вырвалось:

— Может, вы и правы, черт вас возьми! Но ведь теперь-то дело о Пепичке идет! Она должна увидеть меня в другой роли! Во Временном возобновляют «Волынщика из Стракониц». Я, правда, играю там уже не Шванду, но я попрошу эту роль. И Пепичка должна прийти, я покажу ей, шут я или нет!

Наконец-то и объяснилось, зачем Мошна поджидал Калоуса: тот должен пригласить Пепичку в театр, в случае необходимости — притащить силой, пусть увидит Индржишека в серьезной роли и поймет, до чего несправедливо ее суждение!

Мошна разыскал Франтишека Колара и напрямик заявил ему, что хочет и должен играть Шванду.

Колар собрался было возразить, да осекся. Последнее время Мошну словно подменили. Он стал раздражительным, неуживчивым и даже, чего с ним никогда не случалось, отказался от одной комедийной роли, в которой имел большой успех.

«С ним что-то произошло. Лучше не раздражать его, выждать, пока он успокоится», — рассудил Колар и согласился отдать ему роль Шванды.

На другой день, встретив в театре Йозефину, Мошна поторопился крикнуть ей:

— А я опять тряхну стариной в Шванде, Фина! Хотя бы все лопнули от смеха или ярости!

Йозефина улыбнулась.

— Чему ты смеешься? — вскипел он.

— Ничему; я ведь тоже играю в «Волынщике».

— Знаю, принцессу Зюлейку.

— Все ты видишь во мне только принцессу Зюлейку, — с легкой грустью ответила Йозефина. — Разве не могла бы я сыграть и Доротку?

— Доротку? — поразился Мошна.

— Ну вот — и ты такой же, как все… Если ты не против, я буду играть Доротку! Но тебе ведь все равно, ты же играешь Воцилку, — как ни в чем не бывало ответила Йозефина.

— Да говорю же тебе, что я Шванду играю! Ты что, не слушала меня? — чуть ли не с угрозой вскричал Мошна. — Постой, а ты, говоришь, кого будешь играть?..

Только теперь до него дошло, что Йозефина будет его партнершей.

— Доротку; а что тут удивительного? — опять с некоторой печалью улыбнулась актриса.

Случай тоже порой разыгрывает свои комедии — вчера Йозефина зашла в канцелярию, и там между прочим узнала, что Скленаржова заболела и ищут ей замену на роль Доротки. Там же она увидела в расписании, что Шванду будет играть Мошна. У нее даже дух захватило.

Да в этом — перст провидения! И она сама вызвалась заменить Скленаржову.

— А что я играю Шванду — это разве удивительно? — взъелся на нее Мошна, который от раздражительности во всем теперь видел усмешки да намеки в свой адрес.

— Ну что ты, Индра, я ведь потому и попросилась на Доротку, что ты играешь Шванду, — с непривычной для себя прямотой призналась Йозефина. — А тебе это неприятно?

— Нет, Фина, напротив, — вдруг смягчился Мошна. — Я знаю, ты одна тут настоящий мой товарищ. Ты меня понимаешь…

— Понимаю? Ты отлично знаешь, что я тебя люблю…

Мошна был тронут. Да, славная девушка Йозефина, и действительно только она его и понимает. Чтоб сделать ей приятное, он сказал:

— Вот и отлично, ведь мы с тобой, собственно, никогда еще не играли — вернее, играли, но не влюбленную пару. Ах, Фина, ты не представляешь, сколько связываю я с успехом этого спектакля. Но это я тебе открою после, вот тогда-то ты порадуешься!

* * *

Молодой Коуниц еще в прошлом году вернулся после долгого пребывания за границей, но тотчас уехал в Вену, чтобы закончить юридическое образование. Каникулы он чаще всего проводил в Моравии, в Прагу же наезжал лишь в исключительных случаях и ненадолго. Она слишком напоминала ему о том, как обманула его любовь, и он по-прежнему жил, можно сказать, на чужбине.

Теперь Коуниц уже с неделю как приехал в Прагу к матери, вызвавшей его. Большую часть времени он проводил дома, делая лишь необходимые визиты да иногда выезжая в коляске за город — один или с Шульцем.

Открытая коляска, запряженная двумя хорошо подобранными по масти гнедыми, неторопливо покачивалась по збраславской дороге. Под обрывом, вдоль дороги, тихо струилась Влтава меж берегов, заросших тростником и старыми ивами.

Коляска въехала в аллею молодых тополей.

— Что ты делаешь нынче вечером? — спросил вдруг Шульц задумавшегося Вацлава.

— А что?

— Не хочешь пойти на «Волынщика из Стракониц»?

— Да нет…

— Спектакль обещает быть интересным. После долгого перерыва Шванду снова играет Мошна, — заметил Шульц, имея в виду, однако, нечто иное.

— Вот уж поистине будет потеха, — сухо ответил Вацлав. — Слыхал я, Мошна обрел наконец себя — переворачивает своим паясничаньем «Арену» вверх ногами, даже по проволоке ходит — что ж, это на него похоже!

— Мошна-то? Нет, не так-то это просто, — возразил Шульц. — Он, правда, частенько за рампу заезжает, однако недавно разговаривал я с Манесом, и тот, поверишь ли, превозносил Мошну до небес. Он видел его в «Свадьбе Кречинского» и говорит — потрясающая игра. Хороший актер, большой актер — явление куда более сложное, чем кажется непосвященному. Я в последнее время хожу в театр и думаю — с Мошной что-то происходит.

— С каждым из нас происходит что-то, — заметил Коуниц.

— Да, чуть не забыл, — Шульц повысил голос, умышленно подчеркивая тоном важность того, что собирался сообщить. — В студии Манеса я встретил Славинскую, причем уже два раза, и знаешь, что она мне сказала?

Коуниц повернул к нему голову.

— Она просила передать тебе привет от ее приятельницы, Йозефины Чермаковой.

Коуниц вздрогнул и быстро взглянул на друга. Хотел было спросить о чем-то, но удержался и только вцепился пальцами в подушки сиденья, чтоб скрыть свою взволнованность.

Пепичка с Калоусом сидели в середине четвертого ряда. Перед началом спектакля Калоус рассказал ей, как почти двадцать лет назад смотрел эту пьесу в Сословном театре.

— Тогда играл еще сам Каэтан Тыл, и было это одно из его последних выступлений в Праге. А Индра тогда представлял там арапчонка — и господи, как же ему досталось, когда об этом проведала Бёмиха, наша пани хозяйка!

— Вы знали Индру мальчиком?

— Как не знать — славный был всегда парнишка, веселый, никого-то, бывало, не огорчит. А театр очень любил и играл с малых лет.

Пепичка благодарно посмотрела на старого рабочего.

— Индра был тогда бедный, вечно чумазый ученик — и вот теперь он один из первых артистов нашего театра. Видите, Пепичка, — был рабочим, стал художником. В этом — сила! Вот за что я его люблю — сумел пойти своей дорогой, доказал, всем нам доказал, что это можно, что когда-нибудь все мы…

Спектакль развертывался перед глазами напряженной, взволнованной Пепички, как сон. На этот раз Мошна играл для нее уже всерьез, сам захваченный и полный страстности. Но и Доротка глубоко тронула Пепичку; она все время представляла себя на месте Доротки, хотя все-таки ревновала к ней. И когда Доротка очутилась в объятиях Шванды, Пепичка простодушно спросила Калоуса:

— А они по-настоящему целуются?

— Так же по-настоящему, как и убивают на сцене, — сухо ответил Калоус.

Ее и раздражала и немного сердила именно искренность, с какой Йозефина играла Доротку. Но если не считать этого, она глубоко переживала историю Шванды и Доротки, словно собственную. Конечно же, Мошна был сродни этому бродячему волынщику. Люди любили его — он нес им радость и смех. Теперь она поняла то, что он так напрасно старался объяснить ей, когда они шли домой после «Принцессы Трапезундской». Вот ведь, стоит ему захотеть — и так чудесно играет, без всяких кувырков и хождения по проволоке…

В антракте Мошна сказал Йозефине:

— Господи, как же славно играется, когда играешь для кого-то, когда думаешь о том, кого любишь…

Йозефина поблагодарила его взглядом.

Мошну вызвали на сцену, а к Йозефине подошел Сейферт, игравший принца Аламира:

— Как тебе нравится невеста Индры?

— Какая невеста? — не поняла Йозефина.

— Разве ты не заметила, что все свои признания Индра обращает в четвертый ряд?

Йозефина бросилась к глазку в занавесе и беспокойно пробежала взглядом по четвертому ряду.

«Опять эта девчонка! Значит, все-таки… Или это игра случая? Неужели я так ошиблась?»

Сердце ее сжалось.

В следующем антракте она спросила Мошну — будто мимоходом, нарочито равнодушным тоном, в котором, однако же, непосвященный уловил бы оттенок опасения:

— Как зовут твою знакомую в четвертом ряду?

Мошна, весь вечер думавший только о Пепичке, улыбнулся и мягко ответил:

— Пепичкой! Правда, мила?

Йозефина не ответила. У нее потемнело в глазах, и она невольно ухватилась за Мошну.

— Что с тобой, Фина? Тебе нехорошо? — воскликнул он.

Но она уже взяла себя в руки. Так вот оно что! Пепичка! Вот о какой Пепичке думал он все время! Об этой веснушчатой девчонке — не о ней, не о Йозефине! Мысли ее стремительно понеслись назад, к прошлому. И эта глупая, эта дурацкая ошибка одним ударом разрушила всю ее дружбу с Мошной. Вот и еще одна иллюзия утрачена… Неужели же все это было только… игрой? Нет! Нет, тут просто ошибка — и ошиблась она сама, из-за собственного высокомерия, ослеплявшего ее. Мошна не стал бы ее так обманывать. Он ведь всегда относился к ней нежно, дружески, всегда поддерживал ее в самые трудные минуты… И все-таки, все-таки…

Ей хотелось плакать, хотелось убежать, быть одной, но ее уже звали на сцену…

Это была как раз та картина, в которой Доротка, печальная и усталая, возвращается вместе с Калафуной домой, оставив Шванду на чужбине. Йозефине не надо было даже притворяться — она и так едва удерживалась от слез.

Затем появляется Шванда и просит прощения у Доротки.

«Взгляни же на меня, Доротка, выслушай!» — просит Шванда — Мошна с горячностью, тоже под влиянием своего настроения.

«Что тебе надо? — отвечает Доротка, не поднимая глаз. — Наша сказка кончилась…».

«Прости, я так ошибся…».

«Замолчи! Ты мог бы спокойно смотреть, как я умираю на твоих глазах!» — с укором говорит Доротка.

«Нет, не думай так, я всегда тебя любил!» Мошна воскликнул это с такой искренностью, что Йозефина посмотрела на него пораженная. «Ах, ну прости же меня, и все опять будет хорошо!»

В зале стояла тишина: зрителей увлекла искренность диалога. Даже актеры из-за кулис с интересом следили за простой и трогательной сценой, которую без тени притворства разыгрывали Мошна с Чермаковой.

«Ступай своей дорогой и не думай обо мне; я не для тебя рождена! Ступай! А я стану молиться за тебя и, если когда-нибудь услышу о тебе доброе слово, спокойно закрою глаза…».

Просьбы Шванды не смягчили Доротку, и, рассерженный ее упреками, он убегает. Видя, что снова теряет его, Доротка в страхе за любимого кричит ему вслед:

«Шванда!..»

И тут голос актрисы ломается… Огромного труда стоило Йозефине не крикнуть: «Индра!»

Возвращаясь за кулисы после конца спектакля, Йозефина схватила Мошну за руку:

— Помнишь, Индра, как мы с тобой репетировали «Магелону»?

Тот не сразу сообразил, о чем она, но потом кивнул. А Йозефина тихо, словно про себя, проговорила реплику Магелоны:

«И если вы перестанете любить меня — тогда… тогда останьтесь мне хотя бы другом…»

Мошна прикрыл глаза, чтобы разобраться в воспоминаниях. И блеснула у него нежданная догадка.

— Йозефина?! — потрясенный, воскликнул он — он не хотел понимать, он отгонял эту догадку, а она не уходила…. — Но, Йозефина, я ведь люблю тебя, как мало кого люблю! Мы были и останемся друзьями. — Он взял ее руку. — Может быть, я эгоист, но сегодня — сегодня я по-настоящему счастлив и хотел бы, чтоб ты тоже… Да у тебя слезы на глазах! — Он наклонился, погладил ее и мягко закончил: — Чего бы я только не отдал ради твоего счастья!

Она порывисто повернулась к нему.

— Я понимаю, понимаю, — ответил Мошна на ее волнение.

Йозефина опустила голову, едва сдержав рыдание. Потом выпрямилась, сжав губы, и знакомым движением тряхнула головой.

— Верю, Индра… Верю… Это я, я одна все порчу… прости! Но и так хорошо, так даже лучше!

И, вырвав у него свою руку, она скрылась за кулисами.

После спектакля Пепичка опять заупрямилась — не хотелось ей стоять у артистического входа.

— Надо подождать Индру! — твердил Калоус. — А то он всерьез на вас обидится!

— Ну ладно, — согласилась она наконец, — только, ради бога, не будем торчать тут, отойдем немного!

Стали выходить актеры.

Мошна мелькнул в дверях, но тотчас вернулся и вышел уже вместе с Чермаковой. Пепичка, увидев их вдвоем, хотела было убежать, но Калоус остановил ее. Мошна, который поддерживал Йозефину под локоть — видно, для того, чтоб и она не убежала, — подошел к друзьям и, сняв шляпу, стал знакомить их:

— Вот это и есть Пепичка, а это — мой самый старый и верный товарищ Йозеф Калоус. А это наша Йозефина, тоже Пепичка, моя лучшая подруга в театре.

Йозефина подала обоим руку. Она не могла справиться с волнением — в последнее время у нее по малейшему поводу обнаруживалась склонность к слезам; и сейчас она готова была заплакать. Она не понимала, как могла согласиться на простодушное желание Мошны познакомить ее с этой злополучной, роковой для нее Пепичкой. Но она была в таком смятении чувств, так беззащитна, что согласилась. Заставив себя улыбнуться, она через силу спросила:

— Ну, как вам понравилось наше представление?

— Очень, очень понравилось! Вы, барышня, и Индра играли чудесно! — с жаром вскричал Калоус, стараясь рассеять напряжение — он один, быть может, понимал всю сложность ситуации.

Пепичка, хоть оробевшая, улыбнулась, как бы желая порадовать Йозефину. Вся ее прежняя злоба к «нарядной барышне» мгновенно испарилась. Йозефина казалась ей теперь совсем иной: то была уже не та вызывающего вида актриса, какой она представилась Пепичке в «Арене», а, скорее, беззащитная, готовая расплакаться девочка. Видно, у нее какое-то горе… Да ведь она просто несчастна! — догадалась Пепичка, и ей стало жаль актрису, хотя она и понятия не имела, какое именно горе та переживает. По доброте души Пепичке захотелось сказать ей что-нибудь ласковое, доставить немножко радости.

— Вы играли очень… очень трогательно, барышня, — тихо сказала Пепичка. — Я чуть не плакала…

— Позвольте мне за это поцеловать вас, — растроганно проговорила Йозефина и, приблизившись, поцеловала ее в щеку. — Ну, спокойной ночи, и желаю вам всего самого лучшего!..

Она хотела добавить что-то еще, но лишь нервно тряхнула головой и внезапно побежала обратно к театру. Мошна только и успел, что повернуться ей вслед. Калоус машинально снял шляпу.

Все трое молчали, растерянные. Потом Мошна вздохнул. Калоус, покачав головой, изрек:

— Ну, пойдем?

Йозефина остановилась на углу, не доходя до театра. Ей было невыразимо грустно. Хотелось убежать домой, выплакаться, услышать папину песню, хотелось, чтоб хоть Дворжак был сейчас с нею, хоть кто-нибудь, с кем бы можно поговорить.

Круто обернувшись, она так и замерла от удивления: перед ней со шляпой в руке, с преданной, умоляющей улыбкой стоял… Вацлав Коуниц.

Калоус молча прошел еще часть дороги с Мошной и Пепичкой, потом вдруг простился, пробурчав, что он-де устал, не выспался, что ли… Не успели молодые люди ничего возразить, как он уже махал им рукой с противоположного тротуара.

Мошна с Пепичкой, отправившись дальше, долго не начинали разговора. Из головы у Пепички не выходила Йозефина. Что-то ей здесь было неясно. За несчастным выражением лица, за влажными глазами актрисы Пепичка угадывала какое-то горе, которое каким-то образом затрагивало и ее… Внезапно она подняла голову и проговорила чуть ли не против воли:

— Правда, вы ведь нарочно хотели, чтоб я видела, как вы целый вечер увиваетесь вокруг другой?

Мошна пылко стал уверять, что он все время думал только о Пепичке…

— О которой? — вырвалось у нее.

Мошна невольно улыбнулся. Теперь тождество имен не будет давать покоя другой Пепичке…

— Но вы не могли не чувствовать, что все — для вас! Ради вас я выпросил роль Шванды. Если вы этого не чувствовали — значит, я играл плохо! — с некоторой горечью закончил он.

— Да, а сами целовали другую! — уже несколько мягче, но все еще с упреком возразила Пепичка.

— В этом и есть искусство! Делается это так — не бойтесь, я вам покажу — полное впечатление, что люди целуются, а между тем я и не коснусь вас!

Они были уже в Подскалье. На улицах ни души, только подмигивал фонарь на углу. Пепичка остановилась, с удивлением и любопытством поглядывая на Мошну. Он обнял ее как бы в танце и крепко прижал к себе. Она невольно попыталась оттолкнуть его.

— Да вы не бойтесь, смотрите лучше, а то я не сумею доказать, — начал он решительно, серьезным голосом. — Вот так, теперь отвернуться от публики — представьте, что она там, где фонарь, — теперь наклониться, — голос его звучал теперь еле слышно и горячо, — и губами вот так…

Пепичка закрыла глаза. Трудно сказать, хорошо ли она его понимала. Губы ее задрожали.

* * *

— Наконец-то! Рассказывайте же, как было? И где новобрачные? — забросали актрисы вопросами пани Гинекову, едва она с объемистым узлом в руке появилась за кулисами.

— Ох, дайте сперва сяду, а то меня всю растрясло. Я ведь прямо с вокзала… Хорошо, захватила в дорогу капельку шнапса, не то как пить дать заболела бы морской болезнью…

— Да как же свадьба?..

— Ну, девоньки, свадьба была прямо как в «Проданной невесте». Какая прелесть — эти национальные костюмы, и все такое живое, настоящее, красочное. А вот вам и гостинцы… Такие пироги, девоньки, сами во рту тают! И скажу я вам вот что — этот Индра, бездельник, право слово, не мог лучше жениться. Ну, да от души ему желаю!

Все, кроме Йозефины, набросились на гостинцы.

Как всегда во время больших антрактов, актрисы расположились в своей комнате поудобнее, отдыхая от корсетов и всей сложной системы шнуровок, застежек, крючков, пуговиц, от тяжелых платьев, шляп и париков. Они читали, вязали на спицах и вели невиннейшие беседы о свойствах и жизни своих друзей, а главное, подруг, у которых, к собственному удивлению, не оставляли ни одной не перемытой косточки.

Возвращение пани Гинековой, ездившей на свадьбу Мошны, и запах пирогов вдохнули в артистическую уборную атмосферу домашнего уюта.

Все сбились вокруг Гинековой, только Йозефина держалась в сторонке; она слушала, подперев голову рукой и прикрыв глаза. Сельская свадьба, со стрельбой и музыкой волынок, с обилием еды и питья, с ядреными шуточками являлась ей чем-то вроде любительского спектакля, слишком шумного и маловразумительного. Что ж, такая свадьба — вполне в духе Мошны. Наверняка он сам уж постарался, чтоб гости посмеялись вволю…

И злилась Йозефина на своих товарок за то, что они так жадно слушали Гинекову и всему удивлялись. Особенно Славинская то и дело расспрашивала о подробностях, непрестанно восклицая:

— Восхитительно! Как это трогательно!

Йозефине хотелось уйти — хоть на улицу, под дождь, — но она поборола себя и осталась: пусть никто не говорит, что женитьба друга огорчает ее или выводит из равновесия. В последние дни она нарочно при всех встречалась с Коуницем, но злые языки утверждали, что делает она это только назло Мошне.

— Как была одета невеста? — хотела знать Славинская.

— Невеста? О, это и было главным сюрпризом! — пани Гинекова перевела дух, словно готовясь к долгому повествованию. — Как вам, может быть, известно, по тамошним обычаям, жених перед свадьбой почти не видит невесту. Она все время сидит в своей горнице с подружками, готовит приданое, а главное — подвенечный убор. Так что Мошна ночевал не у них… А впрочем, дел у него было по горло. Надо было обойти всех с приглашением, самому в гости ходить, и всюду его ждали, кормили, возили с места на место, — в общем, деревня желала знать до точности, за кого выходит Пепичка Едличкова. Ее Пепичкой звать, знаете?

— Как не знать! — воскликнула Славинская. — Правда, Йозефина?

Йозефина только помрачнела и тряхнула головой.

— За день до свадьбы, — продолжала Гинекова, — собрал Мошна музыкантов — волынщика, флейтиста и скрипача, — и явился петь серенаду под окошком невесты. Такой уж там обычай. Мы со старым Едличкой сидели в трактире, — у него там трактир, у невестина отца-то, — вдруг слышим: музыка, поют… Старик сейчас приготовил пиво, холодец, пироги…

— А что пели-то?

— Ну, вы знаете Индру — он сразу в тон попал. И пел он, конечно, не арию Ромео из оперы Гуно, а старую чешскую: «Под окошком я стоял да на скрипочке играл…»

— Но вы так и не сказали, как была одета невеста?

— Да ведь говорю же — это был сюрприз! — Пани Гинекова Многозначительно подняла брови. — На другой день, в день свадьбы, Мошна появился в полном параде — в черном сюртуке и галстуке, белом как свежевыпавший снег, и вот, с дружкой впереди, со всеми гостями, идут они к Едличкам, а у тех дверь на запоре…

— Не может быть!

— Да нет, это у них так всегда: дружка должен постучать в дверь и попросить, чтоб хозяева впустили. После долгих уговоров и разговоров хозяин наконец согласился и впустил всех в дом. Ну, а сами-то, конечно, давно уж из окон смотрят — идет ли жених. Как заслышали стук в дверь — ох и кавардак поднялся! Девчонки забегали, на стол носят — опять студень, пиво, пироги, колбасы, и тут тебе готовят ленты и банты для дружки, для жениха, для всех его гостей. А в горнице тем временем спешно заканчивают туалет невесты. Я им помогала как умела. Зашнуровали мы Пепичку — ее Пепичкой звать, кажется, я уже говорила, — и стали юбки на нее напяливать, господи, в жизни не видела столько юбок на одной девчонке!

— Сколько же?

— Да штук двенадцать, а то пятнадцать — и одна другой красивее. Парень уже несколько раз стучался в дверь горницы, а девки только и визжат — подождите, мол. Наконец растворили мы дверь и вывели красну девицу. Вот теперь-то я вам и скажу, в чем она была. Сама-то — ну просто загляденье. Хорошенькая, кругленькая, побледнела, правда, немножко, да что ж, так и полагается невесте… А вы не хихикайте, девчонки! — прикрикнула Гинекова на слушательниц, подталкивавших друг дружку исподтишка: Тереза не выдержала, прыснула в кулак. — Так вот, невеста была в великолепном старинном костюме Рокицанского края — и было это то самое платье, в котором, говорят, шли к венцу и мать ее, и бабка, и прабабка. В волосы у нее были вплетены ленты, прикрепленные к такому серебряному кокошнику; была на ней белая рубашка с пышными накрахмаленными рукавами, на шее чудесная алая косынка, затканная золотыми цветами. Корсаж тоже алый, расшитый, а жилетка, девочки, черная, шитая золотом и по краям обшитая золотой тесьмой и бисером. Юбок, как я уже сказала, целая куча — и все короткие, чуть ниже колен. Нижние — попроще, а три самые верхние — шелковые, широченные, в пышных складках… Пепичка в них была что твоя луковичка. И все это — в голубых бантах, шитых шелком и золотом.

— А чулки какие?

— Чулки красные, туфельки черные на высоком каблучке, и завязки на них зеленые, с зелеными бантиками. Ах, какие у нее ножки! Красивые, сильные — понятно, что у многих молодцев головы закружились… Подружки невесты прикрепили к шляпе Мошны веточку розмарина, оклеенную золотой бумагой и обвязанную алыми, голубыми и белыми ленточками… А когда Пепичка вышла к ним — все так и остолбенели, особенно Мошна. Видно, и не думал он, что такой красивой, такой нарядной будет его невеста! Страшно он разволновался, да и мы все тоже… А Пепичка стояла потупившись, как оно и прилично невесте. Потом подружки расстелили цветастый платок перед родителями — то есть перед отцом и теткой невесты, да перед Калоусом, который был Мошне вместо отца, и мной, заменявшей мать. Мошна с Пепичкой опустились на колени на этот платок, и мы их благословили…

У пани Гинековой блеснули слезы в глазах. Актрисы притихли. Липшова, легко поддававшаяся чувствам, глубоко вздохнула. Помолчав, Гинекова продолжала:

— Мошна поблагодарил, потом они с Пепичкой поцеловали нам руки. «Ты знаешь — ты мне как сын», — только и сказала я, а больше, старая дура, слова выговорить не могу. Подумала, дети, обо всех вас — и только перекрестила лоб Индры и Пепички. А музыканты играли, а девушки пели. — И Гинекова, глотая слезы, пропела дрожащим голосом:

Ну вот, а потом поехали в Мирошов, в церковь святого Иосифа, там их обвенчали, и опять домой — в повозках, в колясках. Парни стреляли в воздух, а по дороге заставы были, откупались мы пирогами, студнем… Очень мило! Потом в трактире Едлички плясали, пили, ели до поздней ночи…

— А где спали новобрачные? — нетерпеливо спросила Славинская.

— Ох, Индржишка, ты невозможна! — не выдержала Йозефина.

— В кровати спали, где же еще, — деловито заметила Тереза и тотчас смешалась, покраснела.

— А вот и ошибаетесь, девоньки! — воскликнула пани Гинекова. — По тамошним обычаям, новобрачные ложатся вместе спать только уж в своем доме, куда перевезено все приданое. Там на другой день после свадьбы все приданое грузят на возы и торжественно везут в дом жениха — или туда, где будут жить молодожены. Мошна, в общем-то, спокойно мог уже ночевать у Едлички — все-таки трактир, — да не стоило: зачем давать повод ко всяким разговорам!

— Бедный Индра, ведь живет-то он в Праге! — вздохнула Славинская.

— Ничего, дождется своего, не беспокойся, — улыбнулась Гинекова.

— Значит, приданое везли до самой Праги? — поинтересовалась Тереза.

— А как же — да, верно, еще и везут. Нынче утром выехали на двух телегах, пожалуй, только к вечеру будут.

— Знаете, девочки, надо бы сказать нашим да устроить вечером серенаду под окнами новобрачных! — вскочила Славинская.

— Э, оставьте вы их, они и без того устали, рады будут, что наконец-то одни! Меня вон и то всю ломает, — вытягивая ноги, возразила Гинекова.

Йозефина между тем оделась: ей захотелось пройтись. Угнетало ее многолюдье, все ее сейчас угнетало. Надевая пальто, она пробормотала как бы про себя:

— Каждый получает то, чего хочет…

— Ты права, доченька, — кивнула пани Гинекова.