Я упомянул, что Нейт всегда был у моих родителей. Так оно и было. Каждый божий день.

Вскоре после того как мы объявили себя друзьями, Нейт начал использовать любую возможность, которая у него была. И поначалу я был просто счастлив, что у меня есть с кем пообщаться, кроме собаки — старой дворняги по кличке Ральфи, которую отец взял из приюта, когда мне был год. Он был лучшей чёртовой собакой в мире.

Но в любом случае, как уже говорил, я был рад, что у меня появился ещё кто-то, с кем можно поболтать. То, что Нейт был рядом со мной, придавало мне уверенности в себе в то время, когда у меня её не было.

Потом, через некоторое время, я начал замечать некоторые вещи. Мне казалось, что мои родители тоже это замечали. Например, Нейт никогда не приносил в школу ничего поесть, и иногда моя мама заставала его за тем, как он запихивал в свой рюкзак еду с нашей кухни. Или то, что Нейт всегда выглядел так или иначе травмированным. Ну, знаете, синяки, порезы, разбитая губа... что-то типа такого.

Однажды, когда нам было по десять лет, Нейт не пришёл ко мне после школы, как обычно. Я так привык к его присутствию, что в тот вечер чувствовал себя не в своей тарелке. Ужин прошёл странно тихо, и мама приготовила слишком много еды. Делать домашнюю работу в одиночестве было, ну, в общем, одиноко, а смотреть телевизор без его обычных бурных комментариев было совсем неинтересно.

В ту ночь я лёг спать с ощущением, что в моём дне не хватает чего-то важного, и спросил маму, могу ли я позвонить Нейту домой, просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Мама легко уступила, хотя мне уже давно пора было спать, и я вскочил с кровати и побежал вниз по лестнице к телефону, висевшему на стене в кухне.

На тот момент я ни разу не набирал номер Нейта. За те два года, что мы дружили, я встречался с его мамой всего несколько раз, может быть, два или три. Для него стало привычным ходить туда и обратно тем же путём, обязательно звоня по возвращении домой, как велела мама.

— Чтобы убедиться, что ты вернулся целым и невредимым, — всегда говорила мама.

Но ирония заключалась в том, что Нейт всегда был в большей безопасности за пределами дома, который он делил с мамой и её парнем. Просто мы ещё не знали об этом.

Телефон прозвонил несколько раз, но никто не ответил, и мама посмотрела на меня с жалостью и сочувственной улыбкой.

— Они, наверное, спят, милый, — сказала мама, убирая волосы с моего лба. — Ты увидишь его завтра.

— Но что, если с ним не всё в порядке? — спросил я. Хотя у меня не было ни единой причины полагать, что это не так. И всё же я чувствовал, что должен спросить.

Назовём это просто предчувствием.

— Он в порядке, милый.

Мама сжала моё плечо и наклонилась, чтобы поцеловать шрам, на который папа всё ещё не мог смотреть.

— Давай отведём тебя обратно в постель.

* * *

На следующий день Нейта не было в школе.

В тот год у нас не было ни одного общего учителя или класса, но мы всегда вместе обедали и гуляли на игровой площадке. Однако в тот день я пообедал в одиночестве и посидел на качелях, ковыряя ногами песок и гадая, что же случилось с моим единственным другом.

В тот вечер я попытался дозвониться ему домой, и снова никто не ответил.

Я сказал маме, что пойду к нему домой, если он снова не появится в школе, и она решила, что это хорошая идея. Но, к счастью, мне не пришлось идти два квартала, потому что вместо этого он зашёл в кафетерий.

На его руке был гипс, а на шее — повязка, и когда я спросил, что случилось, он, стараясь не встречаться со мной взглядом, пробормотал:

— Не всем так везёт, как тебе, долбанный Циклоп.

Оскорбление было больнее, чем укус шершня, и я отдёрнул голову, как будто он ударил меня по лицу. Нейт говорил подобные вещи другим детям, но мне? Нет. Он бы никогда этого не сделал, но тогда сделал это.

— Возьми свои слова обратно, — потребовал я сквозь стиснутые зубы, твёрдо решив не расплакаться посреди столовой.

— Нет, — возразил Нейт, протягивая руку, чтобы взять завёрнутый в бумагу сэндвич, который мама всегда клала для него в мою коробку с завтраком, на случай, если ему нечего будет есть, хотя она, чёрт возьми, прекрасно знала, что Нейт никогда с собой ничего не приносил.

— Я сказал, возьми свои слова обратно!

Я попытался отобрать у него сэндвич, потому что зачем ему есть мамин сэндвич с арахисовым маслом и желе, когда он может сказать что-то настолько хреновое мне, своему лучшему другу? Но Нейт оказался чуть проворнее и отвернулся, забрав сэндвич с собой.

— Реван Уотерс и Нейтан Мэннинг! — предупредительно крикнула миссис Кин, заведующая столовой. — Отойдите друг от друга, если не можете вести себя хорошо!

Кафетерий наполнился смешками и перешёптываниями, когда я сердито уставился на Нейта, с кипящей яростью наблюдая, как тот запихивает сэндвич в рот одной рукой. Он вёл себя так круто, так чертовски спокойно, и, блин, это меня бесило.

Меня так сильно бесило, что Нейт мог оскорбить меня, не моргнув глазом, а потом продолжать вести себя как ни в чём не бывало. Он знал, как мне было больно, знал, как сильно я это ненавидел, и всё равно, сделал это так, словно я был не более чем одним из тех долбанутых детей, которые ненавидели нас обоих, вместе взятых. Чёрт побери, мы должны были быть командой. Мы были против них, а потом он, что? Сломал свою дурацкую руку и решил, что он мне больше не друг?

— Ты мудила, — прошипел я, используя слово, которое, как я знал, не должен был произносить.

Я схватил свою коробку с обедом и встал из-за стола, отвернувшись от него, чтобы не видеть, причинил я ему боль или нет. Мне было всё равно. Я решил, что на самом деле я ему никогда не нравился, что он просто использовал меня для маминой еды, так как у его мамы её никогда не было.

Но затем он сделал то, чего я никогда не ожидал увидеть от Нейтана Мэннинга.

Он извинился.

— Прости, — проворчал он, и я ошеломлённо повернулся к нему лицом. — Да ладно тебе, Рев. Садись.

Что я и сделал, слишком потрясённый, чтобы спорить.

— Ты думаешь, что твоя жизнь — полный отстой, потому что твой отец повредил тебе глаз, — пробормотал Нейт, всё ещё не в силах поднять на меня взгляд. — Но это был несчастный случай. Он не нарочно причинил тебе боль. И твой отец чувствует себя виноватым.

Я бросил взгляд на его руку, привязанную к груди и висевшую на повязке. Нейт что-то говорил мне — я это чувствовал, — но он не произносил этого вслух.

Теперь я понимаю почему, но тогда мне хотелось, чтобы он не говорил загадками и не заставлял меня разгадывать головоломки. Нейт знал, что я в них не силен, а он — ещё хуже.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, чувствуя себя глупо.

— Я имею в виду, — он резко повернулся ко мне, его лицо было хмурым, — что иногда это не случайность. Боже, ты что, совсем тупой, что ли?

Сначала я был Циклопом, а потом стал тупым. Но я уже не слышал его оскорблений. Я был больше настроен на признание, хотя и не совсем понимал, что он пытается сказать.

— Что случилось с твоей рукой? — спросил я, снова обратив внимание на гипс и синяки на кончиках его пальцев, торчащих из него.

Нейт долгое время ничего не говорил. Каждые несколько секунд казалось, что он собирается что-то сказать, но затем закрывал рот, выпячивая или кривя нижнюю губу. По какой-то причине меня испугало, что Нейт был так близок к тому, чтобы разрыдаться посреди столовой, когда он высмеивал других детей за то же самое. Наверное, в глубине души я всегда думал, что он круче этого. Возможно, сильнее.

Наконец, Нейт прошептал:

— Я бы хотел жить с тобой. Я бы хотел... я бы хотел, чтобы твоя мама была моей мамой.

И это было самое близкое к признанию, что я получил, но мне хватило и этого, чтобы понять, что мама Нейта была не очень хорошей... как и её парень.

Но ведь говорят, что именно с этого и начинается подобное дерьмо, верно? Дома. В случае с Нейтом, если ему нужно было оправдание тому, почему он стал таким, каким стал, его воспитание подходило как нельзя лучше.

Моё оправдание? Ну, в моём случае, думаю, я просто слишком сильно заботился о своём друге, потому что если бы не я, то кто ещё?