— Я не хочу идти в школу.

Я стоял в дверях спальни родителей. Они ещё не успели одеться на работу, не успели выпить утренний кофе, а я уже умолял их оставить меня дома на день или на неделю — или, знаете, навсегда.

Как будто мама могла позволить себе потерять ещё один день в принадлежащем ей спортзале. Она уже несколько месяцев держала его закрытым, пока папа продолжал работать прорабом на стройке.

Но я не думал об этом.

Честно говоря, было забавно, что в восемь лет мысль о том, чтобы пойти в начальную школу с изуродованным лицом и отсутствующим глазом, казалась самым худшим дерьмом, которое только может случиться. Ну, знаете, это больше, чем изуродованное лицо и отсутствующий глаз, но в этом возрасте весь твой мир вращался вокруг того, что происходило дома и что происходило в школе, и для меня дерьмо дома было в порядке вещей.

А вот хрень в школе?

Не очень.

Прошло три месяца с Четвёртого июля. Три месяца с тех пор, как папа запустил фейерверком мне в лицо — и да, это был несчастный случай, так что даже не думайте спрашивать, ладно? Я не хочу этого слышать.

В общем, с момента несчастного случая прошло три месяца. Врачи сделали всё, что могли, чтобы привести в порядок моё лицо, но глаз было не вернуть. Они сказали, что я приспособлюсь к жизни с одним глазом, и, честно говоря, это было проще всего. Не говорю, что это не было паршиво. И не говорю, что мне не пришлось пережить месяцы боли в промежутках между выздоровлением, операциями и дальнейшим выздоровлением. Но позвольте сказать, что ничто из всего этого не было так отстойно, как моё позднее возвращение в школу в середине октября.

Как я уже говорил, дети были жестоки, и им не слишком понравилось, что миссис Мэтьюз устроила из меня зрелище перед целым классом второклассников.

— Дети, — сказала училка, сжимая мои плечи, как она, вероятно, думала, для успокоения, но вместо этого я почувствовал, что меня заставляют стоять там и пялиться на меня, как на какое-то грёбаное цирковое представление. — Многие из вас знают Ревана Уотерса с детского сада, и вы, вероятно, помните, что в прошлом году он выглядел немного иначе. Но несчастные случаи могут произойти с каждым в любое время — даже с вами или одним из ваших одноклассников — и за лето с Реваном произошёл несчастный случай, который сделал его... другим. Но! Он всё тот же прежний Реван, и я надеюсь, что вы будете относиться к нему также.

Боже, что за сука.

Не думаю, что она намеренно хотела превратить мою жизнь в ад в тот день. Думаю, миссис Мэтьюз искренне считала, что поступает правильно, привлекая внимание к слону в этой чёртовой комнате и делая вид, что это не такая уж большая проблема. Но потом ей понадобилось пойти и сделать это — она ошиблась. Миссис Мэтьюз не хотела, чтобы они относились ко мне по-другому, но только она одна относилась ко мне как к представителю шоу уродов. Училка выделила меня, отвела в сторону, заставила выйти перед классом и стоять там, рассказывая этим детям, что я не отличаюсь от них... но я был другим. И, боже мой, они знали об этом и не давали мне забыть всю первую неделю моего возвращения.

Один парень, мой старый лучший друг, Джо Уэстон... в первый же день бросил скомканный комок алюминиевой фольги в повязку, которую я всё ещё носил на правом глазу (ну, там, где раньше был мой правый глаз), и в лоб, потому что хотел проверить, больно ли это. И когда я заплакал, потому что мне было больно, он рассмеялся.

Многие из этих детей смеялись, так что я взял за правило больше не плакать перед ними, как бы мне этого ни хотелось, — и поверьте мне, это была долгая неделя. Тяжело быть восьмилетним ребёнком без друзей. Было тяжело, когда целый класс ребят избегал меня, потому что они не знали, как ко мне относиться, поэтому обращались со мной плохо, и я умолял, и умолял, и, чёрт возьми, умолял своих родителей не отправлять меня обратно в класс детей, которые помнили ту версию меня, которая была цельной.

Но они сказали, что станет легче.

Предки говорили, что я научусь жить с этим.

Они сказали, что чем больше я буду относиться к этому как к пустяку, тем больше эти дети будут относиться к этому также.

Но я им не верил, потому что они не относились к этому как к пустяку. Папа едва мог смотреть на меня — и, кстати, теперь я понимаю, что это было скорее из-за чувства вины, чем из-за отвращения, но вы должны понимать, что в то время я думал, что он видел то же, что и все остальные: урода. Йо-хо-хо-хо, мать его, пирата. Чудовище.

Так или иначе, в тот понедельник мама отвезла меня в школу, не обращая внимания на то, как сильно я умолял остаться дома. Так я и пробирался первую половину дня, мучительно ощущая на себе пристальные взгляды, хихиканье и перешёптывания, пока не добрался до кафетерия, где обнаружил, что за столиком сидит только один парень с худшим случаем призмы¹, который вы когда-либо видели в своей жизни, и девочка, которая настаивала на том, чтобы есть сэндвичи с тунцом и желе. Я занял своё новое место в самом дальнем углу от девочки с отвратительным сэндвичем, пожалел, что потерял глаз, а не нос и обоняние, и открыл свою коробку с обедом.

Вошёл Нейтан Мэннинг.

Этот парень ввалился в кафетерий так, как он делал это каждый день — с видом питбуля и походкой разъярённой гориллы. Каждый день он злился на весь мир — почему, я тогда не знал, но... ладно, мы ещё разберёмся, — и вымещал злобу на каждом, кто попадался ему на пути. Казалось, Нейтан выбирал кого-то нового для мучений в зависимости от своего настроения, и в этот конкретный день он нацелился на меня.

Нейтан начал приближаться, прорываясь, как бульдозер, не обращая ни малейшего внимания на то, что попадалось ему на пути, и я мог только догадываться, что он собирался сказать или сделать, или… я даже не знал, чёрт побери. Но прежде чем Нейтан успел добраться до моего столика с неудачниками, какой-то мудак швырнул пустую коробку из-под сока в мой невидящий глаз.

Парень — не Нейтан, а тот маленький говнюк, который что-то бросил, — хмыкнул и сказал: «Отличный прием, Реван», как будто само моё имя было оскорблением.

Я сжал в кулаке сэндвич с арахисовым маслом и желе, чтобы не расплакаться.

— Эй! — рявкнул Нейтан, и я подумал, что он обращается ко мне. Но когда поднял голову, он стоял над парнем, который швырнул свой мусор мне в лицо. — В следующий раз, когда увижу, что ты чем-то в него швыряешься, я разломаю твои дурацкие очки пополам, усёк?

Я опустил взгляд на липкое месиво у себя в руке. Чего? Нейтан Мэннинг ни за что не стал бы защищать меня. Нейтан Мэннинг не защищал никого, кроме самого себя.

— Эй.

Я медленно и осторожно поднял голову. В ужасе от того, что, если сделаю хоть одно неверное движение, он укусит меня, засунет мою голову в унитаз, выбросит мой рюкзак в мусорку — в общем, сделает какую-нибудь хреновину, которая не оставит мне другого выбора, кроме как расплакаться, а я не хотел плакать перед ним. Ясен хрен нет.

Но то, что наклонилось надо мной, потрясло меня до глубины души, потому что смотрел в глаза не ребёнку, который хотел превратить мою жизнь в ад. Нет, я смотрел на парня, который всё понял. То есть, конечно, в него не кидались всякой фигнёй, потому что не посмели бы, но дети избегали его как чумы. И неважно, было ли это его заслугой — по причинам, которые я тогда не знал, — или нет, но парень был чертовски одинок, а ни один ребёнок не должен чувствовать себя таким одиноким. Мир и так был достаточно велик и причудлив, но для маленького грёбаного ребёнка? Чёрт... с таким же успехом можно бросить маленького гуппи в океан, полный белых акул.

И вот так Нейтан Мэннинг больше не пугал меня, и своим единственным глазом я очень ясно видел, что он тоже меня не боится.

— Иди, посиди со мной, — потребовал он, прежде чем уйти.

Тогда я этого не знал, но...

Можно сказать, что моей первой ошибкой было последовать за Нейтом.

Но, знаете, я думаю, всё зависит от того, как на это посмотреть, верно?

* * *

Короче говоря, мы с Нейтаном подружились.

Ну, поначалу я крутился рядом с ним, чтобы он был счастлив и чтобы другие дети не приставали ко мне. Но в конце концов Нейт мне вроде как понравился.

Не-а, забудьте. Нейт мне очень нравился.

К счастью, его дом находился всего в паре кварталов от моего, и вскоре после того первого инцидента в кафетерии Нейт стал приходить ко мне каждый божий день, пока не темнело, и мои родители не предупреждали меня, что пора ложиться спать. По выходным Нейт оставался у меня ночевать.

Это была одна из тех дружеских связей, когда мы, казалось, никогда не уставали друг от друга, а если начинали действовать друг другу на нервы, Нейт шёл тусоваться с моим отцом или смотреть телевизор с моей мамой, как будто он был одним из нас. И мне показалось, что через некоторое время родители даже начали воспринимать нашу дружбу как яркий и блестящий плюс к «Несчастному случаю». Наконец-то у меня появился настоящий друг, тот, кто хотел меня узнать, а не тот, кого вынуждали к этому социальные обязательства или что-то типа того. Как Джо Уэстон, который больше не считал забавным издеваться над полуслепым ребёнком.

Нейт тоже был забавным, что поначалу удивило меня, потому что в школе его нельзя было застать врасплох, когда он смеялся или даже улыбался. Но, да, парень был сообразительным и по-настоящему остроумным.

Однажды это случилось Четвёртого июля — ровно через год после того, как папа чуть не убил меня. Нейт пришёл ко мне (потому что он всегда приходил) и спросил моих родителей, купили ли они на этот раз фейерверки. Блин, все так притихли, что можно было услышать, как мышь пукнула.

Через некоторое время мама, наконец, сказала:

— Нет, мы подумали, что в этом году обойдёмся без них.

Нейт быстро ответил:

— О, слава Богу, потому что мой следующий вопрос должен был быть о том, есть ли у вас скорая помощь на быстром наборе.

И, ладно, оглядываясь назад, я понимаю, что это, наверное, было слишком грубо и бестактно или что-то в этом роде, но, чёрт возьми, Нейт поднял нам настроение. Мы все рассмеялись, и хотя папа никогда не мог говорить о несчастном случае, не опустив головы от стыда, он всё же смог немного расслабиться, когда мы начали шутить на эту тему.

Нейт сделал это.

Он часто говорил: «Если ты не можешь смеяться над какой-то фигнёй, ты просто даёшь ей разрешение убить тебя», и долгое время я с ним соглашался.

Просто, знаете... над некоторой фигнёй... не стоит смеяться.

Некоторая фигня просто должна умереть, чтобы ты выжил.