Ника сидела на унитазе, упершись босыми ступнями в теплый камень, и смотрела, как под стеклянным полом медленно проходят рыбы. Голубая вода дрожала от солнца, серебристые спины лениво скользили внизу, и от этой дорогой, безупречной красоты ее мутило только сильнее.

— Все будет хорошо. Все хорошо. Все хорошо, — пробормотала она и устало потерла висок.

Где-то она слышала, что если достаточно долго повторять правильные слова, жизнь в конце концов начинает им подчиняться. С ней этот метод работал с обычной для мира жестокостью: все и правда налаживалось, но всегда с опозданием, когда платить за это уже приходилось слишком дорого.

Она устала. Не той красивой усталостью, которую снимают душем, сном и дорогим кремом после перелета. Глубже. Грязнее. На ней сказалось все сразу: липкая идеальная свадьба, после которой хотелось смыть с себя чужие руки и чужие взгляды, прощание с Волком, от которого внутри до сих пор все было натянуто до боли, и эта новая семья, куда она вошла сама, трезво, расчетливо, без иллюзий, но где воздух уже сейчас оказался тяжелее, чем она предполагала.

Сделка была правильной. Она напоминала себе об этом уже который день. Деньги зайдут в компанию. Она закроет слабые места, укрепит все, что раньше держалось на честном слове, и вытащит промоушен туда, куда давно хотела. Несколько месяцев. Максимум полгода. Потом она выйдет из этого брака красиво. Без истерик. Без грязи. Без крови.

Только чем дальше, тем меньше Ника верила в слово красиво.

Слишком многое вокруг Дениса и Харперов было устроено так, чтобы снаружи все выглядело безупречно, а внутри затягивалось все крепче. Ника чувствовала это почти телом. По тому, как легко здесь решались вопросы. По тому, как быстро перед ней открывались двери, которые раньше приходилось выносить плечом. По тому, как новая фамилия уже работала на нее и одновременно стирала границу между ее силой и чужой властью.

Но сильнее всего ее сейчас беспокоила даже не семья мужа.

Андрея.

Ника уперлась локтями в колени и сцепила пальцы, глядя на дрожащие блики воды внизу. Волк доверял Андрее. Уже одно это значило слишком много. И с ней самой Андрея сблизилась слишком быстро, будто сразу поняла, как с ней говорить, где надавить, где промолчать, где оказаться рядом ровно в тот момент, когда это нужно. Между ними слишком легко возникло что-то похожее на понимание. Именно эта легкость теперь и не нравилась Нике больше всего.

Легкость вообще редко дается бесплатно.

Зачем Андрее нужна эта дружба? Просто так такие женщины ни к кому не привязываются. Ника не верила в бескорыстие людей, которые слишком хорошо знают цену красивой жизни и слишком дорого платили за свое место рядом с ней. В Андрее было что-то, чего она пока не могла поймать до конца. Не ложь. Хуже. Какая-то внутренняя свобода, из-за которой Андрея в любой момент могла оказаться не на той стороне.

И Тина.

Ника медленно выдохнула, но легче не стало. Связь Андреи с Тиной не была случайной. Это читалось слишком ясно. Обеим было что скрывать, и обе слишком хорошо понимали, о чем лучше не говорить вслух. А главное, Тина знала про Волка. Не все, может быть. Но уже достаточно.

До Тины Волк принадлежал только себе и ей. Не в буквальном смысле, конечно. Ника не обманывала себя такими словами. Но то, что было между ними, жило в закрытом контуре, где опасность исходила только от них самих. Теперь в этот контур залез кто-то еще. Молодая жена миллиардера с заплаканными глазами, таблетками в крови и чужими тайнами в дорогой сумке. И у этой женщины, судя по всему, уже было оружие против Ники.

Ника всегда считала, что умеет разбираться в людях. С детства. Ей редко приходилось долго всматриваться, чтобы понять, кто перед ней, где человек врет, где трусит, где продается, а где просто красиво играет чужую роль. Это было одним из ее главных преимуществ. В бизнесе, в лиге, в переговорах, в любом мужском мире, где слабость быстро чувствуют и потом уже не забывают.

Но в последние недели эта уверенность пошла трещинами. Она все чаще сомневалась не только в людях вокруг, но и в самой себе. В том, что правильно видит, правильно слышит, правильно считает ходы. Денис был слишком спокоен, чтобы читать его до конца. Тина слишком напугана, чтобы быть просто красивой куклой. Андрея слишком удобна, чтобы не иметь своего интереса.

А Волк оставался самым темным местом во всей этой истории.

Ника закрыла глаза, но это не помогло. Она все равно слишком ясно увидела его лицо. Темные глаза. Напряженную линию челюсти. Тот взгляд, после которого у нее каждый раз сбивалось дыхание, как бы она ни держала себя в руках. Его нельзя было прочитать так, как она привыкла читать других. В нем не было ни прозрачности слабых, ни гладкой фальши сильных. Волк не открывался и не играл. Он просто стоял перед ней весь, целиком, как закрытая дверь, за которой уже давно слышен огонь.

Наверное, именно поэтому его и невозможно было выбросить из головы.

С Андреей было проще и страшнее. Ника почти убедила себя, что понимает ее, что видит в ней не только красивую, опытную женщину с тяжелым прошлым, но и живого человека, с которым у них действительно может получиться союз. Но насколько вообще можно доверять бывшей наркоманке? И бывают ли такие бывшие на самом деле?

Ника слишком хорошо знала цену желания получить свое, чтобы не задать себе следующий вопрос: на что Андрея готова пойти ради своего и что именно она считает своим?

Ника открыла глаза и снова посмотрела вниз, на воду и медленных рыб под стеклом. Все вокруг было таким дорогим, тихим и красивым, что впору было сойти с ума. Рай, за который кто-то другой продал бы душу без торга. А она сидела здесь, на унитазе в роскошной вилле посреди воды, и вместо счастья чувствовала только усталость, тревогу и растущее ощущение, что под этой гладкой картинкой уже шевелится что-то опасное.

— Дорогая, а кто такой Соловьев?

Голос Дениса, спокойный и слишком близкий, прорезал ее мысли так резко, что у Ники сразу похолодели пальцы.

* * *

— Соловьев? — медсестра на стойке подняла глаза на Михаила и снова посмотрела в монитор. — Наталья Соловьева?

В холле пахло хлоркой, лекарствами и чем-то сладковато-больничным, от чего у него сразу неприятно стянуло горло. За окном серел мокрый двор, за перегородкой кто-то кашлянул, по линолеуму мягко прошуршали резиновые подошвы.

Михаил стоял перед стойкой в своей дешевой куртке и чувствовал себя так, будто пришел не туда, куда приезжают по долгу, а туда, где его очень быстро поймут насквозь.

— Да, — сказал он. — Я сын.

Женщина кивнула, щелкнула мышкой и поджала губы.

— Сегодня она слабее. Недолго, пожалуйста. И без лишних волнений.

Без лишних волнений.

Михаил едва не усмехнулся. Хороший совет. Примерно из той же серии, что не нервничать перед увольнением и не думать о деньгах, когда на карте три тысячи, а до зарплаты почти неделя. Он кивнул и машинально сунул руки в карманы, хотя там и так не было ничего, кроме смятого чека и мелочи.

— Палата та же?

— Двести шесть. Если устанет, сразу выходите.

Он пошел по коридору, светлому и ровному, будто здесь специально все устроили так, чтобы смерть выглядела не страшной, а почти административной. Белые стены, пластиковые стулья вдоль стены, кулер с водой, одинаковые двери, за которыми кто-то тихо стонал, кто-то бормотал, а кто-то уже, кажется, замолчал навсегда. Михаил шел медленно не потому, что не знал дороги. Просто с каждым шагом внутри росло раздражение. На этот запах. На эту стерильную безысходность. На мать, которая доживает здесь, пока он приезжает урывками, как будто наведывается на старый склад, куда давно не хочет заходить. И больше всего на самого себя за то, что сегодня он приехал не ради нее.

Палата была приоткрыта.

Он остановился в дверях и сразу увидел, как сильно она сдала за эти дни. Мать будто усохла в постели. Одеяло лежало на ней плоско, лицо вытянулось, кожа стала тонкой, сероватой, почти бумажной. Волосы, когда-то густые и жесткие, теперь редкими прядями лежали на подушке. Только глаза остались прежними. Не по цвету даже, а по выражению. Теми самыми, от которых в детстве хотелось либо врать убедительнее, либо вообще не лезть на рожон.

Она не спала. Смотрела в окно, будто там происходило что-то важное. Потом перевела взгляд на него.

— Ну надо же, — сказала она хрипло. — Нашел время.

Ни радости, ни удивления. Только знакомая сухая злость, которая и в лучшие годы заменяла ей половину чувств.

Михаил вошел, прикрыл за собой дверь и неловко переступил с ноги на ногу.

— Привет.

— Это уже было, — ответила она. — Дальше что?

Он подошел ближе. На тумбочке стояли стакан с недопитой водой, блистеры, салфетки, старый футляр для очков и яблоко, до которого она уже не добралась бы. Обычная больничная мелочь. От нее стало еще неприятнее.

— Как ты?

— Как в санатории, — сказала мать. — Миша, не начинай. Зачем приехал?

Он сел на стул у кровати и только тогда понял, что не придумал нормального захода. Пока ехал, все казалось проще. Надо просто спросить. Просто поднять старую тему. Просто проверить одну мысль. Но теперь она лежала перед ним такая маленькая, высохшая, почти прозрачная, что задача не становилась сложнее. Она становилась гаже.

— Я давно хотел поговорить, — сказал он.

Мать посмотрела на него внимательно и почти сразу все поняла. Он увидел это по глазам. По короткой, злой ясности в лице.

— Нет, — сказала она.

Он даже не успел задать вопрос.

— Да я еще ничего не спросил.

— Зато я уже знаю, о чем ты приехал спрашивать.

У Михаила внутри сразу поднялось знакомое раздражение. Все детство было таким. Она всегда знала раньше. Всегда смотрела так, будто он еще рот не открыл, а уже виноват, слаб, глуп и все испортит.

— Я не просто так приехал, — сказал он уже жестче.

— Это я вижу. Просто так ты ко мне и не ездишь.

Он сжал челюсть и отвел взгляд. На подоконнике стоял пластиковый горшок с каким-то жалким цветком. В углу тихо шипел аппарат. Этот звук действовал на нервы сильнее, чем ночной плач сына.

— А как надо было? Каждый день сюда таскаться и смотреть, как ты...

Он осекся, но поздно.

Мать даже не вздрогнула.

— Договаривай. Как я подыхаю? Ничего, Миша. Со словами у нас в семье никогда проблем не было. Только с тем, что за ними.

Он резко выдохнул. Хотел встать, пройтись, выйти в коридор, но остался на месте. Ему нужен был ответ. Хоть какой-то. И он слишком хорошо понимал: если сейчас сорвется, уедет ни с чем.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Хорошо. Давай без этого. Мне правда надо спросить про него.

Мать долго смотрела на него молча. Потом прикрыла глаза, будто устала не от разговора, а от самого факта, что эта тема снова выползла наружу.

— Про кого?

— Про Соловьева.

Ее лицо почти не изменилось. Но Михаил слишком хорошо знал мать, чтобы не заметить крошечную паузу перед вдохом.

Вот оно.

Где-то глубоко внутри сразу шевельнулось то липкое, почти стыдное чувство, ради которого он сюда и приехал. Не сыновний долг. Не сожаление. Предвкушение. Как будто под слоем старой, вонючей ткани он нащупал что-то настоящее.

— Нет, — отрезала мать. — Не сейчас.

— Почему?

— Потому что сейчас ты спрашиваешь не как сын.

Он молчал.

— А как кто? — спросил он наконец.

— Как человек, у которого опять заканчиваются деньги.

Этого он уже не выдержал.

— При чем тут деньги?

— При том, что у тебя это на лице написано. Ты не его ищешь. Ты ищешь, нельзя ли из этого что-то выжать. Не знал ты отца тридцать лет, а тут вдруг вспомнил.

В палате стало очень тихо. Даже аппарат у стены будто зашипел осторожнее. Михаил смотрел на мать и чувствовал, как в груди наливается тяжелый, мутный жар. Он ненавидел, когда она видела его так быстро. Ненавидел с детства. За то, что рядом с ней нельзя было ни красиво соврать, ни приукрасить себя, ни сделать вид, будто ты лучше, чем есть.

Мать открыла глаза и посмотрела на него так, будто прикидывала, сколько правды он вообще способен вынести и сколько из нее тут же попробует обратить в свою мелкую выгоду.

— Плохо с ним стало, — сказала она наконец. — Допрыгался твой батя давно. Сдох уже много лет назад. Говори, зачем он тебе?

Михаил смотрел на ее серое, высохшее лицо и чувствовал, как внутри медленно поднимается не горе, а что-то гораздо грязнее. Азарт.

— Фамилия всплыла, — сказал он. — Мне нужно понять, это совпадение или нет.

Мать скользнула по нему взглядом.

— Совпадение.

Он наклонился ближе.

— У него после нас кто-то был?

Она отвела глаза к окну.

— Была женщина?

Мать молчала.

— И ребенок?

Она закрыла глаза.

— После нас у него всегда кто-то был, — сказала она устало. — У таких мужиков пусто не бывает. Им все время нужен кто-то, кого можно жрать.