Из телефона один за другим сыпались короткие ролики.

—...рано его списывать, но осторожничал он заметно больше обычного.

— У Волкова не такой стиль. Обычно он центр клетки забирает жестче и темп не отдает.

—...да, снова полезли старые разговоры. Какая-то мутная семейная история, какое-то слишком темное прошлое...

Михаил листал их почти не мигая, как будто от того, что скажет очередной диванный эксперт, у него на кухне вдруг станет тише.

Экран светил в полутемную кухню холодным белым светом. На столе стояла открытая банка пива, тарелка с парой недоеденных пельменей и телефон с банковским приложением, которое он зачем-то открывал уже третий раз за вечер. Цифры там не менялись. Жизнь тоже.

Вчера он до ночи считал, как закрыть кредитку, аренду и еще дотянуть до зарплаты. Неделю назад снова влез в какую-то мелкую схему с перепродажей, которую в чате называли почти беспроигрышной, и опять только слил остатки.

Почти все, к чему он в последние годы лез ради быстрых денег, заканчивалось одинаково: сначала азарт, потом злость, потом ноль на карте.

Из комнаты доносился плач сына. Лающий, надрывный, с короткими паузами на вдох, как будто ребенок уже в два года что-то понял про эту жизнь раньше времени. Из кухни в коридор тянуло кислым молоком, влажным бельем и тем вязким семейным бытом, в котором все время кто-то кому-то должен и никто не доволен.

— Ты можешь хоть раз не тупить в телефон, когда я тебя зову? Я тут вообще одна, да? Одна? — крикнула жена из комнаты. — Миша, я серьезно, мне это уже поперек горла!

Он даже головы не повернул. Только подвинул банку ближе к себе, будто пиво могло сыграть роль перегородки.

Не потому, что не слышал. Наоборот. Слышал слишком хорошо. Просто если сейчас ответить, начнется привычное: ты опять ничего не сделал, ты опять забыл купить салфетки, ты опять обещал разобраться с заказом, ты опять сидишь как мебель. А у него не было ни сил, ни нормального ответа, ни денег, которые хотя бы на время могли заткнуть этот дом.

Он провел пальцем вверх. Экран дернулся. Новый ролик.

На экране какой-то спортивный тип с уверенным, сытым лицом водил ручкой по стоп-кадру боя.

— Вот здесь смотрите. Он не пошел добивать. Прежний Волков пошел бы сразу. А тут будто сам себе не доверяет.

Михаил криво усмехнулся и отпил пива. Сам он тоже любил разбирать чужой бой так, будто у него под рукой не банка, а тренерский секундомер.

Он вообще любил такие моменты. Сидеть на кухне, смотреть бои и мысленно понимать про чужую драку больше, чем понимали в кадре. Тут поздно сместился. Тут ногу не довернул. Тут зажал угол, но не дожал. Тут уже сел на усталость.

В собственной жизни у него давно почти ничего не было под контролем, зато в чужом бою на экране все почему-то виделось насквозь.

Хотя по-честному в последний раз он дрался лет в тринадцать. И то не в клетке, а за школой, где ему потом разбили губу о собственный зуб и хватило этого надолго.

Но бои он любил. Не фанатично, без мерча и без ставок на ползарплаты, как некоторые. Просто любил этот понятный мужской мир, где все решалось телом, злостью, терпением и тем, насколько ты готов идти вперед, когда уже больно. Там хотя бы было видно, кто сильнее.

В его собственной жизни все решалось иначе. Там вперед обычно лезли не сильные, а те, у кого родители, связи, наглость или просто удача получше.

Волк ему нравился именно тем, что не суетился. Не улыбался в камеру лишний раз, не играл в звезду, не продавал себя дешевым трепом. Просто выходил и делал так, что остальные рядом выглядели мельче.

Таких мужиков Михаил всегда понимал слишком хорошо. И слишком сильно им завидовал, чтобы просто любить.

Он снова листнул.

—...после слива по возрасту спортивные медиа начали копать глубже.

— И тут интересно не только это. Волков очень давно и очень жестко молчит про ранние годы.

— Некоторые региональные истории сейчас тоже поднимают заново, но пока это все старые хвосты и слухи...

Следующий ролик был с нарезкой боев, тревожной музыкой и крупной подписью: ВОЛК СКРЫВАЛ ЭТО ГОДАМИ?

Михаил задержал палец над экраном.

— Ты вообще оглох? — снова крикнула жена. Теперь ближе. — Я ребенка уложить не могу, потому что он орет, я сейчас сама рядом с ним завою!

— Сейчас, — бросил он машинально и сам услышал, до чего лживо это прозвучало.

Жена появилась в дверях на секунду, с сыном на руках, растрепанная, в растянутой футболке, с лицом женщины, которая уже не верит ни в помощь, ни в обещания, ни в то, что когда-нибудь станет легче. Под глазами у нее залегли такие тени, будто она не спала уже не ночь, а целую жизнь.

Он скользнул по ней взглядом и сразу отвернулся. Смотреть на нее долго было почти так же неприятно, как в банковское приложение. И почти так же стыдно.

Он опять уткнулся в экран.

—...мы, разумеется, не утверждаем, что Соловьев — настоящая фамилия Волка, но эта версия всплывает уже не в первый раз. И если смотреть старые региональные хвосты, совпадений там как-то многовато...

Соловьев.

В кухне ничего не изменилось. Все так же плакал ребенок, шумела жена, воняло едой и пивом, мигал холодильник с неплотно закрытой дверцей.

Соловьев.

У него неприятно стянуло под ребрами, будто внутри за что-то резко потянули.

Фамилия была не редкая. Таких Соловьевых полстраны. И все же что-то внутри уже сдвинулось, зацепилось, как ржавый крюк за старую ткань, которую лучше было не трогать.

Он поставил ролик на паузу и вдруг понял, что пиво у него в руке давно стало теплым.

На экране застыло лицо Волка. Жесткое, холодное, чужое. Михаил смотрел на это лицо дольше, чем собирался.

Не потому, что узнал. Узнавать там было нечего. Но в тяжелой линии рта, в этом спокойном, почти злом холоде было что-то неприятно знакомое. Не лицо. Порода.

* * *

Жара здесь не висела в воздухе. Она лежала на коже.

Она пропитывала майку, стекала по спине, забиралась в глаза соленым потом, делала каждый вдох гуще и тяжелее. Под низкой крышей зала пахло резиной, влажным деревом, старым железом, мазью для мышц и чужой усталостью. Вентиляторы под потолком гоняли горячий воздух по кругу, но легче от этого не становилось. Здесь вообще не было ничего, что делало бы легче. Только честнее. Или ты держишь темп, или тебя с него срывает.

Волк бил лапы так, будто они ему что-то задолжали.

Короткие жесткие серии. Шаг, смещение, корпус, удар. Пот стекал по скулам, по шее, под тейпы на руках. Майка давно прилипла к телу, грудь ходила тяжелее, чем ему самому нравилось, но темп он не отпускал.

— Уже лучше, — бросил Першин, сразу выставляя следующую лапу. — Вторым номером. Темп не отпускай.

Он тут же сменил угол.

Волк рвано выдохнул, собрал корпус и отработал новую серию уже чище. Лапы хлопнули одна за другой. Левый прямой. Правый через руку. Колено. Выход в сторону.

— Вот так, — коротко сказал он. — А теперь еще пять.

Пять означало не пять ударов. Пять означало еще один кусок ада, в котором нельзя жалеть ни плечи, ни дыхание, ни голову. Волк кивнул, вытер предплечьем лицо и снова вошел в работу.

Волк работал зло. Поражение бесило его до сих пор сильнее, чем должно было.

Не сам факт проигрыша. С этим в спорте живут все. Бесило, что он слишком хорошо помнил тот вечер внутри себя. Как нога в какой-то момент начала отвечать не так, как должна. Как тело, которое всегда было его главным аргументом, впервые за долгое время дало сбой. Как потом каждый второй умник полез разбирать его по кускам, будто он не человек из мяса и боли, а неудачный бой из нарезки.

Першин опустил лапы.

— Все. Достаточно.

Волк сделал еще один шаг вперед по инерции и только потом остановился. Дышал тяжело. Пот стекал с подбородка на грудь. Сердце било в ребра часто и зло, как будто тоже не собиралось успокаиваться по-человечески. Он стянул перчатку, провел тыльной стороной руки по мокрому лбу и только потом согнулся, упершись ладонями в колени.

Пол под ногами потемнел от пота.

Где-то в дальнем углу жужжал старый холодильник с водой. За сеткой, натянутой вместо стены, дрожал белый тайский день. Пальмы снаружи почти не двигались. Воздух стоял густой, как кипяток. Рядом кто-то работал на мешке, дальше двое местных пацанов возились в партере, тренер из соседней группы орал что-то на тайском. Все это сливалось в один ровный шум, за которым можно было спрятаться от всего, кроме собственной головы.

Першин бросил ему полотенце.

— Ты опять работаешь так, будто хочешь вернуть все за один вечер.

Волк вытер лицо и шею, потом посмотрел на него исподлобья.

— А мне сколько вечеров на это оставить?

Першин не повелся на тон. И на злость не повелся тоже.

— Столько, сколько нужно, чтобы забрать грамотно, а не красиво сдохнуть в попытке все ускорить.

Волк отвернулся, подошел к канатам, взял бутылку воды и сделал несколько жадных глотков. Холодная вода ударила в горло, но не остудила. Внутри все равно оставалось то же самое. Тяжелое. Горячее. Упрямое.

Ему нужен был не просто следующий бой. Ему нужен был реванш. Не просто победа, а такая победа, после которой все заткнутся хотя бы на время.

Волк опустился на деревянную скамью у стены и, не глядя, размотал бинты с одного запястья. Кожа под ними была красной, влажной. Где-то под этой ровной, привычной усталостью сидела еще одна заноза, которую он тоже не мог из себя выбить тренировками.

Ника.

Ее взгляд, в котором всегда было больше выдержки, чем ему нравилось, и все равно недостаточно, чтобы он перестал хотеть сломать этот контроль о себя. То, как она держалась рядом с ним, будто все контролирует. И то, как быстро эта ее собранность давала трещину, стоило ему подойти ближе.

Он сделал еще глоток воды и зло закрутил крышку.

Даже здесь, в жаре, в лагере, в режиме, где день должен был состоять только из сна, боли, еды и работы, она все равно сидела где-то под кожей. Не мешала. Мешают мелочи. Она не была мелочью. Она просто не уходила.

Волк откинулся к стене, на секунду прикрыл глаза и медленно выдохнул. Пот уже начал остывать на коже. Мышцы наливались той приятной, тяжелой ватой, за которой всегда идет либо рост, либо ошибка. Выбирать между ними приходилось каждый день.

И сегодня он снова выберет рост. Другого варианта для него никогда не существовало.

Он посидел еще минуту, глядя в белый жар за сеткой, потом поднялся и пошел к умывальнику у боковой стены. Вода из крана шла еле прохладная, почти теплая, и все равно он сунул под нее голову, провел ладонями по лицу, по шее, по затылку. Капли стекали по груди, по животу, под резинку шорт. Дышать стало чуть легче. Думать — нет.

Его не сломал сам факт, что она вышла замуж. Это он мог разложить по логике, по срокам, по ее страхам, по этой ее чертовой привычке все просчитывать до последнего. Бесило другое. Что даже теперь, после чужой фамилии, после чужой постели, после всей этой правильной, расчетливой грязи, он все равно не чувствовал ее чужой.

Это было плохо. Неправильно. Опасно. И уже поздно.

И совершенно бесполезно объяснять себе это еще раз, потому что внутри все уже давно решилось без его согласия.

Полгода.

Полгода, за которые она хотела вытащить свою компанию, выстроить бумаги, не дать Денису сожрать все одним движением и потом красиво выйти из брака, будто такие браки вообще заканчиваются красиво.

Он не верил в это тогда.

Не верил и сейчас.

Такие, как Денис, не отпускают по-хорошему то, что уже встроили в свою жизнь. Особенно женщину. Особенно ту, которую уже показали миру рядом с собой. Волк слишком хорошо понимал этот тип мужчин, чтобы надеяться на вежливый финал.

Першин глянул на него исподлобья.

— Через сорок минут обратно выйдешь. Не сдохни раньше времени.

* * *

— Чтоб ты сдох! Иди в суд, а лучше сразу нахуй! Не звони сюда больше, сука!

Жена опять сорвалась на крик в коридоре. Голос у нее уже не звенел, а рвался, как дешевый пакет. Михаил даже не поднял головы. По этому мату, по этой сорванной ярости и так было ясно, кто опять добрался до их квартиры раньше денег.

Сам он сидел на кухне, пахнущей пивом, кислым молоком и затхлым бытом, и ждал, когда на том конце наконец ответят.

Ответили не сразу. Несколько длинных гудков он просто смотрел в темный экран, где уже не было ни роликов, ни лица Волка, ни той чужой, уверенной жизни, в которую он только что так жадно вглядывался.

Когда женский голос наконец прозвучал, Михаил заговорил не сразу.

— Здравствуйте, — сказал он через секунду, и собственный голос показался ему чужим. — Я по поводу Натальи Соловьевой. Это ее сын, Михаил.

Михаил сглотнул.

— Я хочу приехать, — сказал он. — Завтра к ней можно?