На центральном экране все еще было лицо Волка.

Не живое. Из нарезки. Под скулой тень. На губе старый след удара. Глаза темные, спокойные, будто никакой Михаил Соловьев никогда не открывал рот перед камерой, никакая арена не ждала его срыва и никакая чужая грязь не пыталась пролезть ему под кожу за несколько минут до выхода.

Ника смотрела на экран и не могла вдохнуть нормально.

В предбойный пакет вошло все, о чем предупредил Лукас.

Все было собрано аккуратно. Без прямого обвинения. Без одного слова, за которое можно было бы немедленно вцепиться юристами. Их не били открыто. Их резали тонко, чисто, почти профессионально.

Ника сжала телефон так сильно, что у нее побелели пальцы. Ника разблокировала экран. Ладонь Дениса легла поверх него.

Ника медленно подняла на него глаза.

— Убери руку.

На экране соперник улыбался в камеру. Гладкий, красивый, уверенный. Внизу его команда хлопала друг друга по плечам.

А где-то за стенами арены Волк стоял один перед тем, что никто, кроме него, не мог вынести за него.

Телефон Дениса коротко завибрировал. Ника успела увидеть не все. Только несколько слов.

Перевод завершен.

Внешние звонки ограничены.

Оценка утром.

У нее похолодели руки.

Денис заблокировал экран и положил телефон на стол рядом с бокалом.

— Что значит “перевод завершен”? — спросила она.

Он не ответил.

Тина повернулась к нему слишком резко. Значит, тоже услышала. Или поняла по лицу Ники.

— Денис, — сказала она.

В ее голосе впервые за вечер мелькнул страх.

Денис перевел на нее взгляд.

— Сиди спокойно.

Тина побледнела, но не замолчала.

— Что ты сделал?

— То, что давно нужно было сделать.

Ника медленно выпрямилась.

— Где Джон?

Денис посмотрел не на нее. На арену.

— В закрытом медицинском крыле. Под наблюдением.

Тина тихо выругалась.

Андрея, до этого молчавшая, чуть сдвинулась с места. Ника почувствовала это боковым зрением, но не повернулась. Все ее внимание было на Денисе.

— Под наблюдением? — повторила Ника. — Пару дней назад он сидел на детском празднике.

— И срывал лечение. Игнорировал назначения. Угрожал персоналу. Подписывал документы, которые не должен был подписывать в его состоянии.

— В его состоянии? — голос Тины стал ниже. — Ты серьезно сейчас этим языком говоришь?

Денис наконец посмотрел на нее. Тина замолчала.

Денис сделал с отцом то, что Джон когда-то делал с людьми, которых хотел убрать из собственной жизни. Не запер в подвале. Не устроил скандал. Просто оформил слабость как медицинский факт, закрыл доступ, перевел в место, где улыбчивые врачи и юристы говорят мягко, а двери все равно открываются только снаружи.

— Ты изолировал его, — сказала Ника.

— Я обеспечил ему безопасность.

Она горько усмехнулась.

— Мой отец называл безопасностью все, что позволяло ему не слышать слово “нет”, — сказал он тихо. — Сегодня я просто воспользовался его же системой.

— Зачем сейчас?

— Потому что завтра было бы поздно.

— Для чего?

Он помолчал. За стеклом начали затемнять общий свет. Арена готовилась к выходу бойцов. Шум стал плотнее, тревожнее. Люди внизу уже чувствовали приближение главного события, но в ложе Харперов главная драка шла без камер и крови.

— Для всего, — сказал Денис. — Для траста. Для семейного офиса. Для активов. Для того, чтобы он больше не мог одним звонком превратить любую нашу договоренность в пыль.

Ника смотрела на него и понимала, что в его “нашу” входит слишком много. Его власть. Его фамилия. Его война с отцом. Ее компания. Ее развод, о котором они еще не договорили. Волк, который через несколько минут должен был выйти в клетку, пока мужчина рядом с ней тихо забирал себе целую империю.

— Ты сказал “нашу”, — сказала она.

— Да.

— Не смешивай меня с этим.

Дверь ложи открылась. Один из организаторов наклонился к Денису и что-то тихо сказал. Денис кивнул, даже не дослушав до конца. Мужчина исчез так же быстро, как появился.

— Пять минут до выхода Волка, — сказал Денис.

* * *

В раздевалке пахло потом, кожей, спиртом и холодной водой.

Волк сидел на низкой скамье у стены, уже в перчатках, с белыми тейпами на запястьях и голыми плечами, по которым медленно стекал пот после разминки. Тело было готово. Мышцы держали нужное напряжение, дыхание выровнялось, сердце работало часто, но ровно. Все, что могло подвести, уже проверили. Капа лежала рядом. Выходной халат висел на крючке у двери. На столе стояли бутылки воды, лед, бинты, салфетки, открытая аптечка.

Все было привычным.

Кроме мыслей.

Мысли все еще пытались уйти туда, куда нельзя было.

К лицу Михаила. К его тихому голосу. К фамилии, которую Волк давно похоронил в себе глубже, чем многие хоронили мертвых. К старой кухне, где воздух всегда пах опасностью до того, как Владимир открывал дверь. К матери, которая умела молчать так, будто каждый звук мог стать поводом для удара. К той ночи, после которой взрослые вдруг начали говорить с ним слишком осторожно.

И к Нике.

Ее звонок все еще сидел в груди, хотя телефон давно убрали.

Першин не позволил взять трубку. И был прав. В этом Волк ненавидел его больше всего. Не за запрет. За правоту.

Потому что голос Ники сейчас не успокоил бы.

Он бы вскрыл все.

— Смотри на меня, — сказал Першин.

Волк поднял глаза.

Першин стоял перед ним с капой в руке. Невысокий, сухой, жесткий, с лицом человека, который видел достаточно чужих срывов, чтобы не путать злость с готовностью. Он не жалел. Не успокаивал. Не говорил “все будет хорошо”. У него на такие фразы, кажется, вообще не было внутреннего органа.

Першин присел перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Тебе не надо доказывать Михаилу, что он гнида. Он и так гнида. Тебе не надо доказывать залу, что ты не чудовище. Зал сегодня хочет чудовище. Ему так вкуснее. Тебе не надо доказывать Нике, что ты сильный. Она это знает, иначе не звонила бы тебе накануне как в последний раз.

Волк дернулся почти незаметно.

Першин увидел.

— Вот, — сказал он. — Слышишь? Имя, и ты уже не здесь.

— Не произноси ее тогда.

— Буду произносить, пока ты не перестанешь дергаться.

За дверью прошли люди. Кто-то сказал в рацию: “Три минуты”. Потом снова шаги. Глухой удар баса из зала. Музыка соперника уже начинала собираться где-то за стеной, низкая, уверенная, с дорогим битом и чужой верой в победу.

Волк встал.

Катмен подошел ближе, проверил лицо, еще раз провел пальцами у брови, по скулам, нанес тонкий слой вазелина. Его движения были быстрыми и аккуратными. Чужие руки на лице перед боем всегда раздражали Волка, но сейчас он даже не дернулся. Слишком много сил уходило на то, чтобы не думать о другом.

Першин поднял с крючка халат.

Темная тяжелая ткань легла на плечи. Волк чуть повел шеей. Пот под ней сразу стал горячее, кожа отозвалась мурашками. Не от холода. От приближения выхода.

Першин проверил перчатки. Потянул за край тейпа. Посмотрел в глаза.

— Если он начнет говорить в клетке, не отвечай.

Волк усмехнулся уголком рта.

— Я похож на человека, который любит разговаривать?

За дверью снова прозвучал голос:

— Волков. На выход.

* * *

В ложе погас общий свет.

Арена взорвалась ревом еще до того, как ведущий произнес его имя.

Ника встала, сама не поняв, когда успела. Просто больше не могла сидеть. Внизу в темноте зажглись полосы света, проход к клетке вспыхнул холодным белым, и весь зал повернулся туда, где через секунду должен был появиться Волк.

Денис тоже поднялся. Не сразу. Спокойно. Как человек, который не поддается чужой волне, но признает момент. Его ладонь легла Нике на спину.

Легко.

Почти нежно.

Так, что со стороны это выглядело естественно.

У Ники внутри все окаменело.

Она не повернулась. Не сбросила его руку. Не могла. Камеры уже смотрели. Люди в ложе тоже. Любое движение стало бы знаком.

Денис наклонился к ней ближе.

— Дыши, — сказал он тихо.

Она смотрела только на проход.

— Убери руку.

— Нет.

И в этот момент луч света выхватил Волка из темноты.

* * *

Арена взорвалась.

Ника перестала чувствовать собственное дыхание. Перестала чувствовать стекло, людей за спиной, мягкий свет ложи и ладонь Дениса у себя на спине. Все сузилось до прохода внизу и мужчины, который шел к клетке.

Волк двигался медленно. Не потому что тянул время. Потому что каждый его шаг уже был частью боя. Темный халат тяжелой тканью лежал на плечах, капюшон отбрасывал тень на лицо, белые тейпы мелькали под перчатками. Он не смотрел по сторонам. Не поднимал руки. Не улыбался. Не продавал толпе свою ярость.

Он просто шел.

И от этого зал сходил с ума еще сильнее.

Ника вцепилась пальцами в край стеклянного борта. Денис не убрал ладонь. Его прикосновение было легким, почти незаметным, но именно сейчас, когда Волк шел под светом, оно ощущалось как клеймо. Не на коже даже. На всей ее жизни. На всем, что она пыталась удержать, рассчитать, отложить до боя, до документов, до правильного момента.

Волк поднял голову.

Всего на секунду.

И нашел ее сразу.

Ника поняла это раньше, чем встретилась с ним глазами. По тому, как на долю мгновения изменилось его лицо.

Он увидел ее.

Ника почти не шевельнулась, но Денис почувствовал, как все ее тело стало каменным.

С другой стороны ложи Тина коротко рассмеялась. Не весело. Нервно, срываясь почти на хрип.

— Господи, Денис, ты правда думаешь, что после всего еще можешь играть в приличия?

Он даже не повернулся к ней.

— Сядь, Тина.

— Не хочу.

Ника бросила на нее быстрый взгляд и только теперь заметила, что с Тиной что-то не так. Слишком яркие глаза, слишком быстрые движения, легкая дрожь в пальцах. На столике перед ней стоял бокал с шампанским, хотя еще двадцать минут назад она пила только воду.

Тина поймала взгляд Ники и усмехнулась.

— Не смотри так, Ника. Сегодня, кажется, все имеют право быть немного не в себе.

Внизу Волк вошел в клетку.

Шум арены изменился. Стал глубже, плотнее, почти животным. Соперник уже был внутри. Улыбался. Ходил по своей стороне пружинисто, легко, уверенно. Волк остановился у сетки, снял халат, и на секунду Нике показалось, что весь зал выдохнул вместе с ней.

Голые плечи. Шея. Тяжелая линия спины. Белые тейпы. Спокойное лицо человека, внутри которого сейчас должно было гореть все, но снаружи не пробивалось ничего.

Першин говорил ему что-то у самого уха. Волк не смотрел на тренера. Смотрел через клетку.

На соперника.

Ника выдохнула слишком резко.

Денис это заметил.

— Вот теперь лучше, — сказал он.

— Что лучше?

— Он вернулся.

Ведущий выкрикнул имена. Свет бил по клетке белыми полосами. Камеры ловили лица, руки, плечи, секундантов, судью, крупные планы. На экранах мелькнуло лицо Михаила из предбойного пакета, потом снова Волк, потом соперник. Все это было частью одного спектакля, где чужую боль подали как интригу вечера.

Тина вдруг приблизилась и наклонилась к Нике.

— Джон проверял тебя после свадьбы.

Ника не сразу поняла, что она говорит именно ей. Слишком много всего происходило сразу.

Тина наклонилась ближе. От нее пахло шампанским, дорогими духами и чем-то аптечным, горьким.

— Джон проверял тебя после свадьбы, — сказала она быстро, тихо, почти зло. — Не только финансы. Все. Маршруты. Отели. Охрана. Камеры в холлах. Частные перелеты. Людей, которые слишком часто оказывались рядом. И людей, рядом с которыми ты вдруг начинала делать вид, что тебя вообще нет в кадре.

У Ники похолодело лицо.

— Ты видела отчеты?

— Обрывки. Этого хватило. Джон оставлял бумаги там, где не должен был. Его люди говорили там, где не должны были. И еще у меня есть глаза. А у Андреи слишком длинный хвост из прошлого, чтобы думать, что ее появление рядом с тобой случайно.

Ника смотрела на нее и чувствовала, как земля под ногами уходит еще на сантиметр.

Они были не людьми. Они были маршрутами, точками доступа, кадрами с камер, гостиничными холлами, временными окнами, отчетами в чужих руках. То, что Ника пыталась спрятать даже от самой себя, давно уже могло лежать в семейной папке Харперов как риск-фактор.

Внизу прозвучал гонг.

Ника вздрогнула.

Первый обмен она почти не увидела. Только услышала, как зал резко поднялся. Соперник пошел вперед быстро, сразу забирая дистанцию. Волк принял, ушел в сторону, ответил коротко, но не так жестко, как мог бы. Соперник снова зацепил его ударом, не страшным, но заметным. Толпа взревела.

Першин у сетки что-то крикнул.

— Он не здесь, — тихо сказал Лукас где-то у входа в ложу.

Ника резко обернулась.

Она даже не заметила, когда он вошел. Лукас стоял рядом с Андреей, чуть в стороне, будто не хотел быть частью семейной сцены, но и уходить не собирался. Андрея смотрела на клетку с лицом женщины, которая уже ненавидит себя за то, что предупреждение оказалось точным.

— Закрой рот, — сказала она ему, не поворачивая головы.

— С удовольствием. Когда ошибусь.

Во втором обмене Волк пропустил снова. Не тяжело. Не опасно. Но достаточно, чтобы соперник улыбнулся.

И эта улыбка изменила все.

Ника увидела, как у Волка дернулась челюсть. Как он на секунду опустил подбородок. Как плечи стали ниже и тяжелее.

Першин ударил ладонью по сетке и коротко крикнул что-то, чего сверху было не разобрать.

Волк услышал.

Следующие тридцать секунд были уже другими.

Не красивыми. Не эффектными. Рабочими. Он перестал отвечать на вызов и начал забирать пространство. Шаг. Корпус. Давление. Соперник попытался снова улыбнуться, но не успел. Волк встретил его жестко, коротко, без лишней злости, и зал издал совсем другой звук.

Не восторг.

Ударное, резкое понимание: Волк вернулся.

До конца раунда Ника почти не дышала. Она видела не бой целиком, а куски: плечо Волка у сетки, развернутый корпус соперника, вспышки камер, Першина у клетки, кровь на чьей-то губе, руки судьи, лицо Дениса боковым зрением, белые костяшки пальцев Тины на бокале.

Гонг прозвучал резко.

— Он собрался, — сказала она почти беззвучно.

— Пока да, — ответил Денис.

Тина дернулась, будто ее ударили этим спокойствием.

— Ты вообще живой? — спросила она. — Или у вас в семье это удаляют в детстве вместе с возможностью любить кого-то нормально?

Денис медленно повернулся к ней.

— Тина, ты устала. Тебе лучше выйти.

— Нет.

— Выйди.

— Я сказала нет.

Он посмотрел на ее сумку, потом на бокал.

Очень коротко.

Но Тина заметила.

Все заметила.

Денис даже не повысил голос.

— Не заставляй меня обсуждать твое состояние при людях.

Тина побледнела так резко, что Ника на секунду забыла про клетку.

— Мое состояние?

— Да.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно. После сегодняшнего вечера я особенно внимательно отношусь к тому, кто находится рядом с наследниками семьи.

Тина медленно поставила бокал на стол.

— Ты не посмеешь.

Тина повернулась к Нике, и в ее глазах было столько страха, злости и лихорадочного блеска, что Ника вдруг увидела не молодую жену миллиардера, не бывшую эскортницу, не соперницу за власть, а женщину, которую загнали в угол теми же методами, которыми когда-то ломали мать Дениса.

И именно поэтому Тина ударила не туда, где было честно.

А туда, где было больнее всего.

— Скажи ему, Ника, — произнесла она. — Или мне сказать?

Ника почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Тина.

— Что? Не надо? — Тина усмехнулась, но губы у нее дрожали. — Все любят правду, пока она не их касается.

Денис не смотрел на Нику. Пока нет. Его взгляд был прикован к Тине.

— Что именно ты хочешь сказать?

Внизу Волк прижал соперника к сетке. Зал взорвался, кто-то в ложе вскочил, кто-то хлопнул ладонью по стеклу. На секунду шум стал таким плотным, что должен был перекрыть все.

Но не перекрыл.

Тина сказала громко. Слишком громко.

— Твоя жена спит с Волком.