Ника пристегнула ремень и только после этого снова посмотрела в телефон.

Сообщение Волку все еще висело непрочитанным.

Два часа тридцать семь минут.

В другой день она бы не заметила даже двадцати. У нее были бы переговоры, документы, звонки, люди, которые не умеют решать простые вопросы без трех напоминаний. Но сейчас Ника сидела в первом классе, в мягком кресле цвета теплого песка, с бокалом воды на тонкой ножке и закрытой дверью приватного сьюта, и каждые несколько минут проверяла экран, как девочка, которую забыли пригласить на праздник.

Волк не читал.

Она написала ему почти сухо. Иначе не смогла бы отправить вообще.

Я буду в Сингапуре завтра. По работе. Потом могу прилететь к тебе на сутки.

Волк мог злиться. Мог молчать. Мог не отвечать. Но право решать, хочет он ее видеть или нет, она оставлять ему не собиралась. Не после всего, что уже случилось.

Официально она летела в Сингапур.

И это была не легенда. Встреча с азиатским партнером действительно стояла в календаре. Переговоры по трансляциям реванша, предварительный разговор по спонсорскому пакету, ужин с человеком, который мог открыть промоушену новый рынок. Все настоящее. Все проверяемое. Если Денис откроет ее расписание, он увидит не пустоту и не дыру, а рабочую поездку, которую можно объяснить инвесторам, семейному офису и любому человеку, который решит, что имеет право задавать ей вопросы.

Главная ложь начиналась после.

Она проведет в Сингапуре ночь. Отработает встречу. Улыбнется нужным людям, скажет правильные слова, пожмет руки, получит обещания, которые еще придется превращать в деньги. А утром, вместо того чтобы лететь обратно, сядет на другой рейс.

В Таиланд.

Ника закрыла экран и положила телефон на столик.

Салон наполнялся тихим дорогим движением. Стюардесса принимала пиджаки, кто-то уже листал презентацию на планшете, мужчина через проход снял часы и устроился спать до взлета. Все выглядело так спокойно, будто здесь летели люди, которые всегда знали, куда направляются и зачем.

Ника тоже знала.

Именно поэтому ей было страшно.

В памяти сразу всплыло лицо Дениса. Спокойное, слишком внимательное. Таким он был утром, когда она сказала про Сингапур. Не стал спорить. Не попросил перенести.

— Возьми Рида, — сказал он.

— Нет.

— Это не охрана. Это логистика.

— У меня есть своя логистика.

Денис чуть улыбнулся.

— Конечно.

И этим “конечно” сказал больше, чем если бы устроил сцену.

Ника тогда выдержала его взгляд. Спокойно, ровно, почти безупречно. Только ладонь на ручке сумки вспотела так сильно, что кожа начала скользить под пальцами.

Теперь самолет еще стоял у рукава, а ей уже казалось, что Денис в любой момент может войти в салон, остановиться рядом с ее креслом и тихо сказать, что игра закончилась раньше, чем она успела взлететь.

Она снова взяла телефон.

Непрочитано.

Ника зло выдохнула и перевернула экран вниз. Хватит. Волк мог быть в зале. На восстановлении. На весах. В душе. В своем привычном аду, который сам себе устроил вместо жизни. У него было достаточно причин не смотреть в телефон каждые три минуты.

У нее тоже были.

Просто она почему-то смотрела.

— Девочка, если мужчина молчит дольше двух часов, он либо занят, либо мертв, либо хочет, чтобы ты почувствовала себя бедной.

Ника подняла глаза.

Через проход на нее смотрела пожилая женщина в ярко-зеленом шелковом костюме, который на ком угодно другом выглядел бы безумием, а на ней почему-то смотрелся как форма. Старая, сухая и совершенно не хрупкая Короткие седые волосы были зачесаны назад, губы накрашены темной помадой, на носу сидели крупные очки с золотой цепочкой. На пальцах блестели кольца с камнями разных цветов, будто она не выбирала украшения, а каждый раз брала с собой маленькую витрину ограбленного музея.

Лицо у нее было живое, острое, почти мальчишеское.

Ника сразу поняла: эта не спрашивает разрешения вступать в разговор.

— Простите? — сказала она.

Женщина указала на ее телефон кончиком сложенного веера. Настоящего, лакированного, с нарисованными золотыми рыбами.

— Ты смотришь на него так, будто там не сообщение, а решение суда.

Ника невольно усмехнулась.

— Почти.

— Мужчина?

— Почему сразу мужчина?

— Из-за денег женщины смотрят в телефон иначе. Из-за денег лицо становится каменным. Из-за мужчин — оскорбленным.

Ника посмотрела на нее внимательнее. В обычный день она бы отрезала вежливо и жестко. Сейчас почему-то не захотела.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми?

— Только в самолетах. В самолетах людям кажется, что они уже сбежали. В этот момент они самые честные.

Женщина раскрыла веер, лениво обмахнулась и щурясь посмотрела на Нику поверх очков.

— Ты недавно вышла замуж.

Ника замерла.

— Видно?

— Очень. Ты носишь кольцо как улику, а не как украшение.

Ника опустила взгляд на руку. Камень поймал свет и вспыхнул так ярко, будто хотел напомнить, сколько стоит чужая фамилия.

— Интересное наблюдение.

— Неприятные наблюдения почти всегда интереснее.

Стюардесса подошла к их ряду, уточнила напитки и исчезла так же тихо. Женщина проводила ее взглядом, потом снова посмотрела на Нику.

— Я была замужем шесть раз, — сказала она. — Один умер, один сбежал с балериной, один пытался доказать в суде, что я психически нестабильна. Последний был умнее всех: сразу попросил деньги и не изображал любовь. Я до сих пор вспоминаю его с уважением.

Ника не удержалась и рассмеялась.

— И вы после этого даете советы о браке?

— Именно после этого их и можно давать. До третьего мужа женщина говорит о любви. После третьего — о собственности. После пятого — о юристах. После шестого уже можно говорить правду.

— И какая правда?

Старуха сложила веер и постучала им по подлокотнику.

— Если мужчина дает тебе деньги, он редко считает это подарком. Даже если улыбается. Даже если говорит, что верит в тебя.

— Значит, не брать деньги? — спросила Ника.

Женщина посмотрела на нее почти с жалостью.

— Не говори глупостей. Брать. Всегда брать. Но держать дверь, которую он не оплачивал.

Ника молчала.

В салоне прозвучало мягкое объявление о подготовке к вылету. Стюардесса прошла по проходу, проверяя ремни. Ника машинально коснулась застежки, хотя уже была пристегнута.

Телефон лежал экраном вниз.

Ника все равно чувствовала его почти физически. Маленький черный прямоугольник, в котором сейчас было больше власти над ней, чем во всех контрактах, брачных документах и трастовых графиках Харперов.

— Ты летишь к нему? — спросила женщина.

Ника усмехнулась.

— Я лечу в Сингапур.

— Конечно. Я однажды тоже летела в Токио. Проснулась в Марракеше с мужчиной, который потом украл у меня яхту.

— Звучит плохо.

— Яхта была уродливая. Мужчина тоже, но у него были красивые руки. Иногда этого достаточно, чтобы взрослая женщина на сутки стала идиоткой.

Ника снова улыбнулась, но уже слабее.

— Вы сейчас советуете мне не лететь?

— Нет. Я советую, если уже летишь, не врать себе, будто это случайность.

Ника отвернулась к иллюминатору. За стеклом медленно двигались служебные машины, блестел мокрый асфальт, над полосой висел тяжелый свет аэропорта. Еще несколько минут, и самолет оторвется от земли. Сначала до Сингапура. Потом ночь в гостинице. Потом утренний рейс, который она пока еще могла отменить.

Пока еще.

Телефон коротко завибрировал.

Ника схватила его слишком быстро и сразу разозлилась на себя за это.

Не Волк.

Денис.

Хорошего полета. Позвони, когда приземлишься.

Ника смотрела на сообщение долго, чувствуя, как внутри неприятно сжимается что-то почти похожее на вину.

Она набрала ответ.

Самолет начал медленно откатываться от рукава. Город за стеклом двинулся назад, словно кто-то тихо убирал прежнюю жизнь за пределы видимости. Ника положила телефон на колени и вдруг с болезненной ясностью поняла: еще можно остановиться. Не сейчас, когда самолет уже едет к полосе, но потом. В Сингапуре. Она может провести встречу, лечь спать в отеле, утром позвонить Денису и вернуться. Без Таиланда. Без Волка. Без этой безумной попытки сунуть руку в огонь и проверить, правда ли он все еще горит.

Волк так и не читал сообщение.

Может быть, это и был ответ.

Самый честный из всех.

Но Ника все равно открыла приложение авиакомпании и проверила утренний рейс из Сингапура в Таиланд. Билет был на месте. Место выбрано. Оплата прошла.

Осталось только не струсить.

* * *

Телефон завибрировал на столе, и Михаил дернулся так резко, что чуть не пролил кофе на клавиатуру.

Сердце сразу ударило в горло. Он схватил телефон раньше, чем экран успел погаснуть, и только потом увидел имя.

Лена.

Михаил стиснул зубы.

Смесь купи. И подгузники. И не вздумай опять сказать, что забыл. У нас дома вообще ничего нет.

Он смотрел на сообщение несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается тупая, липкая злость. На то, что жизнь снова тыкала его лицом в обычное, мелкое, домашнее, когда у него в руках наконец могло оказаться что-то крупное.

Что-то настоящее.

Он заблокировал экран и положил телефон рядом с клавиатурой. Через секунду снова разблокировал.

Пусто.

Никаких новых сообщений.

Библиотекарша молчала уже третий день.

Сорок тысяч рублей.

Михаил проговорил эту сумму про себя и почувствовал, как неприятно стянуло живот. Почти последние деньги. Не совсем последние, если считать кредитку, но именно в этом и была проблема. Кредитка теперь тоже считалась деньгами, потому что других у него все равно не было.

Он перевел той бабе сорок тысяч. Сорок. За “информацию с доказательствами”, которую она обещала найти и передать чуть позже, потому что “такие вещи не лежат на виду” и “люди тут до сих пор боятся говорить”.

Сейчас эти фразы звучали особенно мерзко.

Хитрая старая сука.

Михаил сжал телефон в руке так сильно, что пластик чехла неприятно скрипнул. Развела его как последнего лоха. Посмотрела на городского дурачка, который приехал вынюхивать про чужое прошлое, поняла, что он голодный до любой нитки, и вытянула деньги. Без расписки. Без свидетелей. Без нормального договора. Даже смешно. На что ей было давать расписку? “Получила сорок тысяч рублей за старые поселковые сплетни, которые, возможно, помогут прижать известного бойца”?

Он сам бы над таким человеком посмеялся.

Если бы этим человеком был не он.

— Миш, ты платежку по “Вектору” отправил? — спросила Оксана с соседнего стола.

Михаил поднял глаза.

Офис гудел своей обычной серой жизнью. Принтер в углу снова жевал бумагу. Кондиционер работал так, будто давно устал и теперь просто изображал пользу. Из кухни тянуло растворимым кофе, дешевой лапшой и чьей-то курицей в контейнере. За перегородкой кто-то обсуждал отпуск в Турции так громко, будто покупал не путевку на семь ночей, а новую биографию.

— Отправил, — сказал Михаил.

— Точно?

— Да точно.

Оксана посмотрела на него поверх монитора с тем выражением, от которого ему всегда хотелось швырнуть в нее степлер. Не зло даже. Хуже. С рабочим сомнением. Как будто он был не коллега, а ненадежная функция в старой программе.

— Просто там срок до трех, — сказала она.

— Я помню.

— Да я просто уточнила.

Он ничего не ответил и уткнулся в экран.

Перед ним была таблица. Счета, суммы, контрагенты, даты, статусы. Чужие деньги ходили туда-сюда стройными колонками. Миллионы, которые он оформлял, проверял, согласовывал, но никогда не держал в руках. Весь день он двигал цифры, к которым не имел отношения. Вечером возвращался домой и считал, как прожить до зарплаты, если купить смесь, подгузники, оплатить кредитку и не сдохнуть от злости.

В соседнем ряду Вадик рассказывал, что после зарплаты наконец возьмет себе нормальный робот-пылесос.

— Я видел по акции, — говорил он. — С лидаром, с влажной уборкой. Короче, зверь.

— А я в “Золотом яблоке” корзину собрала, — отозвалась Марина. — Жду зарплату, как праздника.

— Праздник у нас один, — сказал кто-то. — Когда аванс не в пятницу, а в четверг.

Все засмеялись.

Михаил тоже дернул уголком рта, чтобы не выглядеть совсем уж чужим. Но внутри его передернуло. Робот-пылесос. Косметика. Акции. Аванс. Смесь. Подгузники. Курьерка. Доставка. Долги. Вся эта мелкая жизнь, где люди радовались скидке в триста рублей так, будто им вернули контроль над судьбой.

Еще месяц назад он был одним из них.

Нет, хуже. Он и сейчас был одним из них. Просто теперь у него появилась мысль, что можно вырваться.

Волков.

Или Соловьев.

Михаил открыл почту, хотя проверял ее пять минут назад. Потом мессенджер. Потом снова телефон.

Пусто.

Он почти видел эту библиотекаршу перед собой: маленькая поселковая женщина с крашеными рыжими волосами, в вытянутой кофте и с глазами, которые постоянно бегали, будто она всю жизнь подслушивала за закрытыми дверями и научилась делать это с пользой. Она нашла его сама, когда он уже собирался уезжать. Вышла из боковой двери старого здания библиотеки, закурила тонкую сигарету и сказала, что зря он ходит по дворам.

А вот если ему нужно настоящее, это будет стоить денег.

Тогда у него внутри все дрогнуло. От жадности.

Михаил тогда спросил, сколько.

Она назвала сумму так спокойно, будто продавала не поселковую грязь, а билет в новую жизнь.

Он перевел.

— Миш, а ты на обед идешь? — спросил Вадик.

— Нет.

— Чего так?

— Не хочу.

— Да ладно тебе, там внизу бизнес-ланч нормальный. Суп, котлета, компот. Четыреста девяносто.

Михаил поднял на него глаза.

Четыреста девяносто.

Ему вдруг захотелось рассмеяться. Или заорать. Или спросить Вадика, понимает ли он вообще, что человек может сидеть рядом, смотреть в таблицу, кивать про платежки, обсуждать котлету за четыреста девяносто, а сам в это время ждать доказательство, которое, возможно, стоит больше, чем вся их офисная жизнь вместе с роботами-пылесосами, косметикой по акции и компотом.

— Потом, — сказал Михаил.

Вадик пожал плечами и ушел.

Михаил остался один в своем ряду. Офис немного опустел, стало слышно, как гудит серверная и как за окном где-то внизу лает сигнализация. Он открыл банковское приложение. Посмотрел на минус по кредитке. Потом на остаток на дебетовой карте.

Закрыл.

Еще раз открыл чат с библиотекаршей.

Последнее сообщение было от него.

Ну что там? Вы обещали сегодня.

Прочитано.

И все.

Михаил почувствовал, как в груди снова поднимается злость. Уже не просто на нее. На себя. На собственную тупую надежду, что жизнь вдруг даст ему шанс и не потребует за это еще одну унизительную плату.

На выходных придется ехать туда снова.

Он представил эту поездку: электричка, потом автобус, потом разбитая дорога, поселок с облезлыми заборами и чужими лицами, которые сразу видят в тебе приезжего. Придется найти эту суку, прижать. Сказать, что пойдет в полицию. Что напишет заявление о мошенничестве. Что у него есть перевод, переписка, все доказательства.

Какие доказательства, Миша?

Он почти услышал ее голос. Насмешливый, прокуренный, усталый.

За что перевод? За консультацию? За помощь в поиске сведений? Так я помогала. Что вы еще хотите?

Он стиснул челюсть.

Хотелось ударить кулаком по столу, но вокруг были люди, камеры, рабочее место, ипотечные разговоры, чужие обеды и эта жалкая видимость нормальной жизни, за которую его все еще держали зарплата, табель и страх остаться вообще ни с чем.

Телефон снова завибрировал.

Он несколько секунд смотрел на экран и вдруг почувствовал, как пересохло во рту. Потом быстро встал, вышел между столами и почти побежал в коридор к лестнице.

— Алло, — сказал он, когда дверь за ним закрылась.

На том конце молчали.

— Алло?

Послышался тихий шорох. Потом женский голос. Низкий, хрипловатый, с той самой ленивой насмешкой, от которой у Михаила сразу свело пальцы на телефоне.

— Ну что, городской. Уже решил, что я тебя кинула?