— Да хоть сто любовниц, мне вообще насрать! — жена повысила голос, но по лицу было видно, что не насрать ей ни разу.

Михаил сидел на краю дивана и смотрел в телефон. Не в нее. На нее он уже насмотрелся за эти годы: растрепанные волосы, растянутая футболка, красное злое лицо, вечная усталость в глазах и эта привычка говорить с ним так, будто он не муж, а еще одна сломанная вещь в квартире, которую давно пора выкинуть.

Зачем он с ней жил, Михаил давно не понимал. Он ее не любил. И не был уверен, что восемь лет назад, когда они познакомились, ее полюбил. Тогда это больше походило на облегчение: первая девушка, которой он понравился. Или первая, которая просто очень хотела замуж, детей и хоть какого-то мужика рядом, чтобы не тащить жизнь одной. Михаил не выбирал. Он просто не сопротивлялся.

Он вообще плохо умел сопротивляться. В голове он часто был другим человеком: решительным, жестким, сильным. Тем, кто встает рано, ходит в зал, закрывает долги, запускает нормальное дело и однажды заставляет всех, кто смотрел на него свысока, заткнуться. Иногда эта картинка даже заводила его на пару дней. Он доставал старые кроссовки, смотрел мотивационные ролики, обещал себе начать с понедельника.

Потом понедельник проходил. Вместе с ним проходили злость, эйфория и короткая вера в то, что он еще может стать кем-то другим. Оставались диван, телефон, пустая карта, жена за стеной, ребенок, которому все время что-то нужно, и ощущение, что жизнь снова обошлась без него.

А Волков был всем, чем Михаил так и не стал.

Он смотрел на него вечерами почти с ненавистью. На то, как тот выходил в клетку без суеты, без лишних слов, с тяжелым спокойствием человека, которому не нужно доказывать, что он опасен. Волков был таким, каким Михаил хотел бы казаться сам: молчаливым, сильным, дорогим, с телом, которое слушается, и взглядом, от которого другие сами делают шаг назад.

Только Михаил так и остался мужиком на съемной квартире, с долгами, дешевой банкой пива и женой, которая орала на него из-за усталости, садика и долгов. А Волков стал Волком. Миллионы, бои, женщины, заголовки, чужая зависть, чужой страх. Все то, что Михаил мог только разбирать с дивана, делая вид, что понимает, где тот поздно сместился и почему не пошел добивать.

Но теперь между ними вдруг появилась нитка.

Сначала Михаил сам не поверил. Решил, что фамилия просто зацепилась в голове после очередного ролика, где снова мусолили прошлое Волкова. Потом поехал в тот самый поселок больше от злости, чем от надежды, и за день услышал достаточно, чтобы сомнения кончились. Там еще помнили Владимира Соловьева, его новую бабу Марину и мальчишку Колю, который однажды слишком быстро исчез почти бесследно. Про смерть Владимира говорили неохотно. Одна старая соседка, прежде чем захлопнуть перед Михаилом калитку, сказала только: “Не лезь. Если это тот самый Колька, он тебе денег не даст. Он тебе руки переломает”.

Эта нитка была тонкой, грязной и почти случайной. Но Михаил чувствовал ее в пальцах так ясно, будто уже держал не нитку, а поводок. Может быть, впервые в жизни у него появилось не просто желание, а рычаг. Маленький, скользкий, опасный. Но настоящий.

— Мало того что ты ничем, вообще ничем мне не помогаешь, так еще стал куда-то пропадать! — жена не успокаивалась. — У нас и так денег нет, ты решил на любовницу все спустить?

Михаил медленно поднял на нее глаза.

Она стояла посреди комнаты и держала в руках детскую пижаму так, будто это было последнее доказательство его ничтожества. На полу валялись кубики, у кресла сохло белье, из кухни тянуло кислым молоком и вчерашней едой. Вся его жизнь вдруг собралась в одну картинку: душная, дешевая, крикливая, без выхода.

— Ты обещал вчера про садик позвонить. Ты обещал купить смесь. Ты обещал...

— Заткнись.

Она осеклась.

Михаил сам не сразу понял, что сказал это вслух. Слово вышло тихо, глухо, почти чужим голосом. Но внутри уже что-то сорвалось, и остановить это было невозможно.

— Что?

— Заткнись! Замолчи уже! — заорал он, вскакивая с дивана.

Жена открыла рот. На секунду она стала растерянной и глупой, как рыба, выброшенная на кафель. Потом коротко выдохнула, резко развернулась и вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что в стене дрогнули дешевые рамки с фотографиями.

За дверью сразу заплакал ребенок.

Михаил остался стоять посреди комнаты с телефоном в руке и вдруг понял, что не чувствует вины. Вообще. Только жар в груди. Грязный, злой, почти приятный.

Он снова посмотрел на экран.

На нем застыло лицо Волкова. Жесткое, темное, чужое. Лицо человека, у которого было все, что Михаилу не досталось. И, может быть, одна старая тайна, за которую наконец можно было взять свое.

Михаил облизнул пересохшие губы и открыл страницу команды Волкова.

Прямого номера там, конечно, не было. Зато была почта для запросов, старая ссылка на клуб и кнопка “связаться по вопросам сотрудничества”. Хватит. Ему не нужно было сразу попасть к самому Волкову. Ему нужно было, чтобы правильные слова увидел хоть кто-нибудь рядом с ним.

Сначала он написал:

Передайте Николаю Соловьеву, что брат хочет поговорить.

Перечитал. Слишком просто. Слишком слабо. Такое могли счесть бредом, пьяной выходкой, очередным мусором из интернета. А ему нужно было, чтобы там, на другом конце, дернулись.

Михаил стер последнее слово, потом снова набрал текст.

Передайте Николаю Соловьеву, что брат хочет поговорить. Про Владимира. Про Марину. И про ночь, после которой он стал Волковым.

Он смотрел на сообщение долго. Палец завис над кнопкой отправки.

За стеной жена что-то зло говорила ребенку сквозь плач. В кухне мигал холодильник. На полу у дивана валялась детская машинка со сломанным колесом. Все было таким же, как пять минут назад, но Михаил вдруг почувствовал, что внутри этой убогой квартиры что-то изменилось.

Раньше шумели на него.

Теперь, если он правильно сыграет, шуметь начнут из-за него.

Он нажал “отправить”.

* * *

Будильник неприятным писком вторгся в сон.

Волк открыл глаза сразу, но несколько секунд не двигался. Потолок над ним был чужой, низкий, с тонкой трещиной у вентилятора. За окном уже белел тайский день. Воздух в комнате стоял густой и теплый, кондиционер гудел вполсилы, простыня прилипла к плечу.

С кухни доносились запахи свежесваренного кофе, жареных яиц и чего-то сладкого. Выпечки.

Волк медленно повернул голову к двери и хрипло усмехнулся.

Круассаны. Конечно.

Как раз то, что нужно человеку на сушке, перед реваншем, после ночи, в которую он снова почти не спал.

Он сел на кровати, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Сон не помог. Внутри все равно сидело то же самое тяжелое чувство, от которого последние дни не спасали ни тренировки, ни жара, ни усталость. Оно не болело остро. Оно давило ровно, глубоко, как чужая рука на груди.

Ника молчала.

Полтора месяца.

Не так много, если считать календарем. Слишком много, если считать ночами, в которые он брал телефон, открывал переписку и снова закрывал, так ничего и не написав.

Они договорились. Он помнил это. Помнил ее спокойный голос, ее упрямое лицо, ее чертов план, в котором все должно было быть разумно, чисто, аккуратно. Полгода. Компания. Бумаги. Деньги. Потом она выйдет из брака.

Только Волк все хуже верил в это “потом”.

Он встал, натянул шорты и вышел на кухню.

Андрея стояла у плиты босиком, в его старой серой футболке и коротких шортах. Волосы были собраны в небрежный узел, на запястье болталась тонкая золотая цепочка. На сковородке шипели яйца, на столе стояли две чашки кофе, тарелка с нарезанным авокадо и пакет из дорогой пекарни, который никак не мог появиться здесь случайно.

Она даже не обернулась.

— Не начинай, — сказала она. — Круассаны не тебе.

— Я даже рот не открыл.

Волк подошел к столу, взял чашку кофе и сделал глоток. Горький, крепкий, без молока. Андрея все-таки знала, как не раздражать его с утра.

Она переложила яйца на тарелку, поставила перед ним и сразу забрала пакет с круассанами подальше.

Волк сел. Есть не хотелось. Но он заставил себя взять вилку. Сейчас все было по режиму: сон, еда, вода, зал, восстановление. Тело нельзя было оставлять без топлива, даже если голова уже третий день жила не здесь.

Андрея села напротив, отломила край круассана и посмотрела на него внимательно.

— Ты опять не спал.

Он не ответил.

Она не стала давить сразу. Это Волк в ней ценил. Андрея умела молчать не хуже него, но ее молчание всегда было с крючком. Не пустое. Она будто давала человеку самому дойти до края, а потом спокойно спрашивала, будет он падать или все-таки скажет правду.

Волк положил вилку на стол.

— Я еду за ней.

Андрея перестала жевать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. За окном проехал байк, где-то внизу лениво гавкнула собака. В кухне пахло кофе, маслом и жарким утром. Все было слишком обычным для фразы, после которой могла посыпаться половина его жизни.

— Нет, — сказала Андрея.

— Я не спрашивал.

— Я заметила. Поэтому отвечаю сразу, пока ты еще не успел сделать какую-нибудь красивую мужскую глупость.

Волк медленно поднял на нее взгляд.

— Полтора месяца, Андрея.

— Я умею считать.

— Она не пишет. Не звонит. Ничего.

— Потому что она замужем, на закрытом острове, рядом с мужчиной, который явно не идиот, и в семье, где телефоны, маршруты и люди проверяются лучше, чем паспорта в аэропорту. Это не значит, что с ней что-то случилось.

— А что значит?

Андрея откинулась на спинку стула. В ее лице мелькнуло раздражение, но не на него. На ситуацию. На Нику. На Харперов. На весь этот дорогой мир, где женщины исчезали не потому, что их запирали в подвалах, а потому что вокруг них просто становилось слишком много стекла, охраны и вежливых людей.

— Она не вещь, чтобы ее там держали, пока удобно.

— Тогда не веди себя так, будто можешь приехать и забрать ее за шкирку.

Он резко встал. Стул скрипнул по полу.

Андрея даже не дернулась.

Но он не знал, что делать с мыслью, что Ника могла сидеть где-то в красивом белом доме, улыбаться чужим людям, спать рядом с мужем и каждый день уходить от него чуть дальше.

Андрея убрала круассан обратно в пакет.

— Я поеду, — сказала она.

Волк посмотрел на нее так, будто она только что сказала глупость.

— Нет.

— Да.

— Андрея.

Андрея встала, подошла к нему ближе и остановилась у стола. На каблуках она умела становиться выше любого разговора, но сейчас была босая, без косметики, в его футболке, и от этого выглядела не слабее, а честнее. В ней не было ни капли жалости. Только расчет, тревога и странная, почти злая верность.

— Я съезжу на главный остров, — сказала она. — Аккуратно. Как будто у меня съемка.

— И привезешь ее?

Андрея посмотрела на него пристально.

— Если она сама захочет, — сказала Андрея.

Телефон на столе коротко завибрировал.

Оба посмотрели на экран.

Першин.

Волк взял трубку.

— Да.

Голос тренера прозвучал глухо, без обычной сухой злости:

— Ты где?

— Дома.

— Через час в зале.

— У меня по расписанию позже.

— Теперь через час.

Волк нахмурился.

— Что случилось?

На том конце повисла короткая пауза. Першин редко молчал просто так. Обычно он либо говорил, либо посылал, либо бросал трубку. Это молчание сразу легло в живот тяжелым камнем.

— Приезжай, — сказал он наконец. — И без самодеятельности сегодня. Услышал?

Волк посмотрел на Андрею.

Она уже поняла, что что-то не так.

— Услышал, — сказал он и сбросил.

Несколько секунд в кухне было тихо.

— Что? — спросила Андрея.

— Не знаю.

Но это была ложь. Он не знал фактов. Зато слишком хорошо знал этот тон.

Андрея быстро пошла в комнату за вещами.

— Я выезжаю сегодня, — сказала она уже оттуда. — Пока ты разбираешься со своим тренером, я разберусь с Никой.

Он перехватил ее у двери. Не грубо, но так, что она остановилась. Андрея подняла на него глаза, и на секунду в этой близости мелькнуло то, что она никогда не называла вслух: не любовь, нет. С этим она не врала себе. Но понимание. Опасное, слишком глубокое понимание двух людей, которые выбрались из грязи и все равно носили ее где-то под кожей.

— Я привезу тебе ответ. Или ее, — сказала она тихо.

Она закрыла за собой дверь. За матовым стеклом двинулась ее тень.

Волк смотрел на эту тень и заметил, как внутри снова поднимается тяжелое, дурное предчувствие.

Андрея хотела помочь.

Она правда думала, что едет за Никой.

И еще не знала, что эта поездка станет первым ходом в чужой игре, где ее саму уже давно ждали.