Сегодня, в день рождения Юрия Михайловича Лотмана, в Тартуском университете открывается Международный конгресс «Многоязычие культуры», посвященный его памяти.

Андрей Немзер

28/02/12

Все врут календари

В марте 1917-го (582 глава солженицынского «Марта Семнадцатого») взбудораженные падением самодержавия петербургские интеллигенты азартно и весело обсуждают революционную стать первого весеннего месяца. Выстраивается впечатляющий ряд: мартовские иды 44 до н.э., 11 марта 1801, парижский март 1870, 1 марта 1881… И почему-то не вспоминают любители исторических аналогий о том, что смерть Цезаря не вернула Рим к старому-доброму (пусть так, хоть и гимназический курс рисовал более сложную картину!) республиканскому укладу, но ввергла в новую многолетнюю гражданскую войну, которая закончилась установлением диктатуры (ладно, принципата) Октавиана Августа — со всеми (опять-таки и гимназисту известными) следствиями, вроде Тиберия, Калигулы и Нерона.

Не поднимается в приятной беседе и вопрос о том, чем отозвался римейк римской трагедии в отечественных декорациях — коллективная расправа с «деспотом» (общее причащение кровавой чаше словно бы освобождало заговорщиков от личной вины и ответственности); цесаревич Александр, более-менее удачно (с поправкой на «смягчение» нравов и нервическую утонченность исполнителя) выдерживающий роль Брута (по легенде — сына Цезаря); обещание возврата блаженного прошлого (отцеубийца первым делом возвестил, что отныне «все будет, как при бабушке»). А аукнулось «ограничение самодержавия удавкой» без малого четвертьвековым судорожным балансированием меж «старым» и «новым»; постоянным страхом государя перед первенствующим сословием (и гвардией в особенности), тормозящим ему же любезные (да, да!) реформаторские замыслы; обманутыми надеждами лучших сынов отечества, которых изменчиво-самовластная политика императора выталкивала в тайные общества; династическим кризисом (тайна отречения Константина, остающегося для всего народа наследником-цесаревичем, и двусмысленность положения великого князя Николая были следствиями душевной смуты Александра I, крепко помнящего собственное воцарение). Последним же отзвуком 11 марта стали возмущения рубежа 1825–26 гг., которые в доставшейся нам реальности вновь отдалили насущно необходимые стране реформы, а в альтернативном (вполне возможном!) варианте скорее всего привели бы Россию к непредсказуемой (но точно кровавой) междоусобице.

Можно понять, почему солженицынские персонажи забывают о том, что первомартовский финал долгой охоты террористов-народовольцев буквально взорвал планы Александра II даровать стране прообраз конституции. (Любые добрые движения власти принято было, во-первых, подвергать сомнению, а во-вторых, почитать недостаточными. Будто не случилось ни освобождения крестьян, ни прочих великих реформ.) Но ведь про послемартовскую «реакцию» они сами (вернее — их прототипы в широком смысле слова) столько лет возмущенно разглагольствовали! И о том, какой страшный конец настиг Парижскую коммуну, отлично знают. Только не имеют низкие исторические истины никакого отношения к пьянящему исчислению весенних «праздников».

Пройдет всего год — все в том же чудеснейшем месяце марте большевики подпишут Брестский мир. Который, даже по признанию их собственного пахана (весьма специфически понимавшего национальную гордость великороссов), окажется унизительнее Тильзитского. Тогда же столица слинявшей в несколько дней империи будет перенесена из «колыбели трех революций» в отдаленный от опасных западных границ город на семи холмах. Закончится «петербургский период» русской истории, но отнюдь не последействие рокового марта.

Оно будет безраздельно определять судьбы страны еще 35 лет — вплоть до окутанного тайной марта 1953-го, когда на Ближней даче повторится сюжет Михайловского замка. В обоих случаях «идеально придуманное» убежище властителя (соскальзывавшего в безумие «романтического» императора и в конец одуревшего от власти и крови державного уголовника) превращается в ловушку с единственным выходом — в смерть. Нет, я не дерзну утверждать, что четверка ближних холуев, учуяв надвигающуюся кровавую чистку (собственную гибель), физически устранила главного людоеда. Может, только мягко — бездействием своим — помогли загнуться. Не важно даже, страх ими тогда владел или надежда на счастливое избавление от хозяина. Важно, что новый март старого не отменил. Ибо это вовсе не входило в намерения «рожденных революцией» наследников Ленина-Сталина. Как не предполагал расставания с тем — проклятым — мартом 17-го и еще один поворотный весенний месяц, пришедший еще 32 года спустя — в 1985-м. И сейчас, когда за спиной у нас 27 лет борьбы (сперва — за свободу, потом — за ее сохранение), 27 лет корчащейся в муках истории, изобилующей ошибками, самообольщениями, провокациями, подлогами, компромиссами, оправданиями того, что оправдать невозможно, чистоплюйскими словесами и жестами, своекорыстием, самодовольным цинизмом и внутренней готовностью к капитуляции, мы опять не без удовольствия играем аналогиями и вдохновенно мурлычем: что март грядущий нам готовит?

А ведь пора бы уразуметь две банальных и скучных истины. Во-первых, при якобы бьющих в глаза внешних сходствах март марту рознь. Во-вторых, в русском историческом (мифопоэтическом, политическом) календаре есть и другие маркированные месяцы. Например, август. Гибельный — Четырнадцатого. И одаривший все еще живой надеждой — Девяносто первого.

Андрей Немзер

02/03/12

Трудно первые сто лет

«Русский Букер» открыл новый сезон. Выдержав обусловленную экономическими трудностями годовую паузу, наша старейшая независимая литературная премия вступает в третье десятилетие. Это много важнее, чем гадательные результаты очередного ристалища романистов и те нелицеприятные суждения о литературном сегодня, перспективах старомодного жанра, нравах культурного сообщества и, конечно же, несправедливом (иначе быть не может!) выборе жюри, которыми будет оркестрирован новый виток букеровской истории. По новейшим российским меркам — длинной. Это и существенно.

Премия меняла спонсоров, организаторов (в Букеровском комитете, кажется, не осталось никого из его членов первого призыва), некоторые процедурные правила (например, порядок номинирования, временные рамки премиальных сезонов). Прирастала параллельными наградами (существовала с 1992 по 2000 год Малая Букеровская премия, измысленная анонимным спонсором, как выяснилось при ее конце — Френсисом Грином; с 2004 года функционирует «Студенческий Букер»). Плодила конкурентов (не только блаженной памяти «Антибукер», но и многие иные — здравствующие и сгинувшие — литературные премии моделировали и позиционировали себя в полемике со «старшим братом»). Не говорю уж о судьях (изначально в жюри можно было угодить лишь однажды; несколько лет назад ввели поправку, дозволяющую бывшему «рядовому» арбитру вновь помотать себе нервы в председательском кресле) и лауреатах (дважды букеровских лавров пока никто не стяжал, хотя писаного запрета на то нет). Букер мутировал — и оставался собой. Начало весны — представление жюри. Рубеж июня-июля — оглашение длинного списка (в первый год он оставался тайной, потом — довольно долго — состоял из всех номинантов, в последнее время ограничен 24 сочинениями). Октябрь — список короткий («шестерка», хотя правила дозволяют обойтись даже «тройкой», но такое случилось лишь однажды, в 1995-м, когда бесспорному лидеру, автору «Генерала и его армии» Георгию Владимову надо было подыскать условных «соперников», а денежное поощрение соискателей еще не практиковалось). Начало декабря (под приятный шум книжной ярмарки non/fiction) — финал. С непременным яростным разбором полета, как правило, заглушающим рукоплескания сочувственников свежего лауреата.

За двадцать лет на премию, давным-давно изобретенную англичанинами-мудрецами (чтоб работе помочь! чтоб люди книги читали!) и пересаженную в 1991 году на русскую почву незабвенным сэром Майклом Кейном, было выплеснуто великое множество укоризн. Справедливых и абсурдных. Корректных и вздорных. Полезных (кое-какие выкрики из зала букеровскими кураторами учитывались) и вредных. Основанных на вполне конкретных реальных фактах и высосанных конспирологами-затейниками из собственных пальцев. Временами повторяющихся и счастливо всеми забытых. Сам по этой части отметился — далеко не раз. И не зарекаюсь, что больше никогда браниться не буду. (Уже пробовал — увы, ничего не вышло. Характер менять поздно, а профессию… почему-то тоже не получается.) А вот сейчас каркать совсем не тянет. Во-первых, вдруг повзрослевший Букер явит невиданную доселе объективность. (Иначе говоря: судьи начнут год за годом возводить на пьедестал исключительно тех романистов, что любезны моему сердцу.) Во-вторых же, отнюдь не забыв многочисленные букеровские пригорки и ручейки, всякий раз, стоит задуматься о нашей романной премии, как всплывает название чудесной книги (1963) выдающегося лингвиста М. В. Панова — «И все-таки она хорошая». Это о запутанной, издевательской, с трудом дающейся не токмо чужестранцам, но и очень многим из нас (и наших детей) русской орфографии. Все равно — хорошая. Русская букеровская премия — почти такая же.

Потому что не забыть радости от ее появления. Все вокруг пасмурно твердят (заливисто кричат), что живая литература больше никому не нужна, а тут — премия! Большая! С почтенной родословной! Приохотившая англоязычную публику к чтению! И выбирать (а не назначать!) лауреата будут не унылые чиновники (союзписательские начальники), а эксперты, знатоки, люди, любящие словесность! То-то заживем! И другие радости отлично помнятся. Победа в первый букеровский год Марка Харитонова («Линии судьбы, или Сундучок Милашевича»), превзошедшего именитых Людмилу Петрушевскую, Фридриха Горенштейна, Владимира Маканина, Владимира Сорокина, и ошеломленная реплика модной о ту пору сочинительницы Он из какой тусовки?, на которую можно было гордо и честно ответить: не из какой! Торжество великого романа «Генерал и его армия». Первый прорыв к букеровским высотам «молодого» прозаика — в 1999 году автору взявшего лавры романа «Свобода» (по-моему, прекрасного, и сейчас достойного читательского внимания!) Михаилу Бутову было всего 35 лет! А идеальный выбор двух «Букеров десятилетия» — Владимов и Александр Чудаков («Ложится мгла на старые ступени»)! А безукоризненность всех присуждений Малой Букеровской премии! Остановлюсь, хотя мог бы и еще несколько бодрящих сюжетов назвать. То ли еще будет! Анекдот про английский газон помните? Трудно первые сто лет, а «Русскому Букеру» всего двадцать.

P. S. Новым спонсором премии стал банк «Глобэкс». Увеличен призовой фонд: победитель получит полтора миллиона рублей, финалисты — по 150 тысяч. Букеровский комитет возглавил британский дипломат Дэвид Гауэн, в 2000–2003 гг. министр (заместитель посла) Соединенного королевства в Москве. Нелегкое бремя председателя жюри 2012 года понесет критик Самуил Лурье (СПб.), вместе с ним будут выявлять лучший роман генеральный директор фонда «Пушкинская библиотека» Мария Веденяпина, поэт Владимир Салимон, прозаик и режиссер Павел Санаев, прозаик Роман Сенчин.

Андрей Немзер

16/03/12

Он нас сосчитал!

Издана «Малая литературная энциклопедия» нашей эпохи

В конце 1980-х годов достославная формула «У нас нет литературы» утратила тот метафорический, разом провокативный и строительный, смысл, которым ее нагружали критики XIX века (еще нет, но завтра будет еще какая!), и стала восприниматься как констатация простого, как мычание, факта. Для кого-то — печального, для кого-то — отрадного. Но совершенно бесспорного. Тех, кто кукарекал иначе, язвительно вышучивали или со снисходительной благодарностью похлопывали по плечу (поговори, поговори — может до чего хорошего и договоришься), но всерьез воспринимать не хотели. Вернее — не могли. Потому что… сами понимаете… Где грандиозные журнальные и книжные тиражи позднесоветских (тем паче — «перестроечных») времен? Где писатели, каждая публикация которых поджидалась публикой, аки второй том «Мертвых душ», а встречалась, аки «Бедные люди»? Где ристалища критиков, чихвостящих почем зря не токмо друг друга и удачно подвернувшихся авторов, но и, страшно сказать, отдельные (а потом и глобальные) недостатки незыблемого (а потом — посыпавшегося) царства глубокого удовлетворения? Где гонорары, на которые можно было жить припеваючи? Где Ленинская и Государственная СССР премии, возносящие своих лауреатов в заоблачные выси? Где истертые четвертые экземпляры машинописи непозволительных творений, залитые слезами счастья и более-менее крепкими напитками? Где стоны сочинителей, коварно отторгнутых приемной комиссией Союза инженеров человеческих душ? Там же, где оплаканный еще Франсуа Вийоном прошлогодний снег.

Снег выпадает каждую зиму. И остается все тем же снегом, хотя смотрится (и вспоминается) по-разному. То сугробы, то поземка, то грязное месиво, то колючая крупа, то великолепные ковры. Вот и каждому из исчисленных выше феноменов, якобы канувших в небытие, можно без труда подыскать современный аналог. (Если не устраивают вас, к примеру, нынешние тиражные чемпионы, они же духовные вожди, то это совсем другая песня. Литературный расклад 1950–80-х тоже далеко не всем по сердцу был.) Отложим, однако, забавную игру «распознай неизменное», до другого раза. И обратимся к увесистой книге (930 страниц большого формата, они же 86 печатных листов), зачин которой глядится (слышится) отменным верлибром. Экономя газетную площадь, заменяю абзацы знаком стихораздела (/). Итак:

«2 431 писатель…/ 131 творческий союз…/ 538 литературных, газет, журналов и альманахов…/ 99 издательств…/ 177 фестивалей литературных праздников, конкурсов и книжных ярмарок…/ 579 литературных премий…/ Это, не вся, конечно, современная русская литература, далеко не вся, но ее значимая, сердцевинная часть./ Что, разумеется, укрепляет патриотическое чувство, ибо столь обширная многоуровневая словесность может быть дана только великому народу./ Но и возбуждает иронию: чем меньше, мол, в нашей стране читают, тем больше пишут».