Как правило — невольно. О пакостных забавниках, что для «красного» словца не пощадят родного отца, и толковать не стоит. Но поверить в затравленного мелкими мерзавцами Пушкина, в Пушкина, ищущего смерти, в Пушкина, испытывающего судьбу, в Пушкина, расчетливо готовящегося застрелить Дантеса и уверенного, что государь его непременно помилует, в Пушкина, вовсе не думающего о последствиях дуэли… — воля ваша, невозможно. Любой вариант, если обмыслить его медленно и детально, превращает Пушкина в скверно придуманного литературного персонажа.

Напряженные религиозные чувства Пушкина его последних лет не подлежат сомнению. Тут нет надобы в поздних свидетельствах Плетнева (вспоминавшего о Пушкине искренне, но по-своему) или увлекательных «богословских» толкованиях «каменноостровского цикла» (скорее всего — являющего собой плод бурной исследовательской фантазии, упершейся в римские цифры на нескольких автографах и игнорирующей, к примеру, список стихотворений, давних и новых, составленный поэтом осенью 1836-го) — достаточно просто стихов, прозы, статей, писем. Достаточно, чтобы понять: Пушкин искал «спасенья верный путь и тесные врата» («Странник»), но отнюдь не чувствовал себя их обретшим. Меж тем для того, чтобы следовать заповеди «Не убий», вовсе не нужно восхождение на Сионские высоты. Тут нам напомнят о дворянской чести, а также о том, что дуэли были в порядке вещей. (Не были. Никогда. Кроме как в романах Дюма.) Но восстановление чести не предполагает ни смерти обидчика (Пушкин еще при первом вызове Дантесу требовал «кровавых» условий, а, будучи раненым, ответил и обрадовался меткому выстрелу), ни отказа от верности слову. Тем более, данному императору, которому поэт был обязан возвращением из ссылки и прекращением крайне опасного дела о «Гавриилиаде». Пушкин благодарно помнил об этом — на смертном одре он не зря просил у государя прощенья. Для того чтобы расслышать сарказм в словах умирающего «был бы весь его», надо обладать весьма специфическим слухом.

Человек, жаждущий смерти (что противоречит как религиозному настрою, так и принципу защиты своей и семейной чести), не отдается работе с той энергией, которая не оставляла Пушкина три его последних месяца. Забота о добром имени жены плохо рифмуется с той новой волной сплетен, которая непременно последовала бы за дуэлью при любом ее исходе, кроме смерти поэта. Противоречия можно множить долго. С ужасом понимая, как они — не хуже «однозначных» трактовок — темнят лицо Пушкина. Остается одно — соглашаться с Веничкой. Печалиться. И не судить — ни великого поэта, ни тех (многих), кто тщетно пытался его спасти.

И еще о неведении. Мы не знаем и никогда не узнаем, что случилось бы, если б дуэль расстроилась, Дантес промахнулся, доктора перебороли недуг… Сколь угодно остроумные домыслы о «другой» жизни поэта, в которой он, отправленный в деревню, сочинил бы историю Петра (повесть из римской жизни, пьесу о женщине на папском престоле, «Мертвые души»…), загодя спародированы самим Пушкиным в «Воображаемом разговоре с Александром I» (1825): «…я бы <император. — А. Н.> рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму “Ермак” или “Кочум”, разными размерами с рифмами».

Андрей Немзер

09/02/12

Год Диккенса

Чарльз Диккенс родился двести лет назад — 7 января 1812 года, а завершил свой первый роман — «Посмертные записки Пиквикского клуба» — двадцатипятилетним, на исходе 1837-го. Таким образом у нас есть законные основания чествовать (то есть читать и перечитывать) великого писателя от недавно — увы и ах! — миновавших святок до грядущих. Тех, что сейчас кажутся такими далекими, но непременно придут «со всей грубоватой и простодушной их непосредственностью».

«Счастливые, счастливые святки, которые могут вернуть нам иллюзии наших детских дней, воскресить для старика утехи его юности и перенести моряка и путешественника, отделенных многими тысячами миль, к его родному очагу и мирному дому». Тут нам скажут, что самолеты курсируют круглый год, и если кому приспичило навестить родных, нужно не Рождества дожидаться, а энную сумму из бюджета выкраивать. Что общие застолья утомительны, а каникулы дают шанс удрать от надоевших близких. Что иллюзии на то и иллюзии, чтобы их с годами утрачивать (вытравливать), а утехи юности воскрешать хлопотно и глупо. Что всякий новый год стоит старого. Оспорить эти премудрости затруднительно, но мы, однако, дерзнем утверждать, что веселые колокола все-таки грянут радостную песнь. И, быть может, до срока. Не стали ведь ждать Рождества мистер Снодграсс и младшая мисс Уордл — сыграли свою свадьбу (заодно отпраздновав лихой брак мистера Уинкля и мисс Эллен) в новом доме основателя и президента достославного клуба, решившего после удивительных приключений удалиться на покой.

«Все было так очаровательно, так изящно, так уютно, все свидетельствовало о таком изысканном вкусе, что, по мнению присутствующих, трудно было решить, чем следует больше восхищаться. А посреди этой комнаты стоял мистер Пиквик. Лицо его сияло улыбкой, перед которой не могло бы устоять ни сердце мужчины, ни сердце женщины, ни сердце ребенка<….>

Расстанемся же с нашим старым другом в одну из тех минут неомраченного счастья, которые, если мы будем их искать, скрашивают нашу преходящую жизнь. Есть темные тени на земле… <Знал, знал Диккенс и в молодости о том, что жизнь скоротечна, что жестокости и глупости в ней хватает, что большие надежды играют с нами в прихотливые игры, что человеку легко оступиться и зачастую тяжко подняться, что немало на свете холодных домов и нередко выпадают тяжелые времена, что минуты счастья надобно искать. Знал. А становясь старше, чувствовал земную несправедливость все острее и острее. Но продолжим цитату. — А. Н.> Есть темные тени на земле, но тем ярче кажется свет. Иные люди, подобно летучим мышам или совам, лучше видят в темноте, чем при свете. Мы, не наделенные такими органами зрения, предпочитаем бросить последний прощальный взгляд на воображаемых товарищей многих часов нашего одиночества в тот момент, когда на них падает яркий солнечный свет.

Такова участь большинства людей, которые входят в общение с другими людьми, — в расцвете лет они приобретают истинных друзей и теряют их, повинуясь законам природы. <Прикусим язык, проглотим “бесспорную” поправку. Знал Диккенс, не хуже нас, что не всегда тут виноваты законы природы. — А. Н.> Такова участь всех писателей и летописцев — они создают воображаемых друзей и теряют их, повинуясь законам творчества. Но этого мало: от них требуется отчет о дальнейшей судьбе воображаемых друзей.

Подчиняясь этому обычаю — бесспорно тягостному, — мы приводим кое-какие биографические сведения о лицах, собравшихся в доме мистера Пиквика».

Диккенс смеется не столько над простодушным читателем, которому до зарезу нужно знать, как сложилась (а точнее — сколь счастливо продолжается) жизнь персонажей, ставших его друзьями, а потому не умещающихся под переплетом, сколько над собой. Обстоятельным эпилогом он затягивает исчерпанное повествование, как рождественскую пирушку. Он разгоняет громоносные тучи, которые судьба вообще-то может сгустить над головами героев, как это делаем все мы в праздники, желая близким беспримесного счастья. Будто Рождество или Новый год, именины или день рождения отменяют окружающую нас мерзость, будто можно смести все неприятности веселыми тостами.

Наверно, нельзя. И все-таки мы (если не слишком похожи на хмурого пономаря Гебриела Граба, учить которого уму-разуму пришлось подземным духам) не скупимся на добрые пожелания.

Вот я и желаю вам читать Диккенса. Далеко не все сочинения которого завершаются так же весело, как роман о толстеньком ангеле в очках и гетрах, его верном, сметливом и ни мало не уступающем хозяину в обаянии и сердечной тонкости слуге, славных, хоть и — чего греха таить — вполне заурядных молодых друзьях, превосходном семействе Уордлей, исправившихся мошенниках и неисправимых негодяях Додсоне и Фогге. В мире Диккенса есть гнусные монстры, непоправимые беды и утраты, безвинные жертвы, печальные финалы. И все равно его книги остаются могучим средством против ядов, которые ежедневно отравляют нам души, дабы в конец испоганить нашу (и наших детей) жизнь. Всем строем своим они уводят от упоения безнадежностью, презрения к добрым чувствам, априорного недоверия людям и будущему. Так что читайте Диккенса.

Андрей Немзер

10/02/12

В память Базарова

Сто пятьдесят лет назад разумные читатели февральской книжки «Русского вестника», прежде изрядно понервничав, могли вздохнуть с облегчением. Новый роман г-на Тургенева, самого на ту пору популярного писателя, закончился так, как и должны вершиться истории о якобы неразрешимом антагонизме «отцов и детей». Вражда старшего (вроде бы усталого да отсталого) и младшего (вроде бы невесть куда рвущегося) поколений оказалась не неизбывным проклятьем, но истаявшим в должный срок, а потому в общем-то смешным миражем. Сыну надоело в угоду какому-то сомнительному духу времени (и что это такое? откуда надуло?) стесняться доброго папаши, а тот и раньше знал, что у его законного наследника золотое сердце. Две свадьбы в семье Кирсановых сыграли разом. Причем «романтической» (глупый злопыхатель сказал бы: «безнравственной») была женитьба отца, прикрывшего наконец венцом свой барский грех, а сын взял невесту хорошего рода (да и не бесприданницу). Вот и рассуждай, кому делать нечего, о старинных идеалах (ох, всегда всяко бывало!) и испорченности нашей молодежи (совсем скоро у рачительного Аркадия «ферма» начнет приносить доход).

Вальяжная сестрица младшей новобрачной уже отбыла на успешные поиски подходящего — «еще молодого, доброго и холодного, как лед» — мужа («одного из будущих русских деятелей»), с которым доживет, «пожалуй, до счастья». Изысканный братец старшего новобрачного отправляется «по делам в Москву». Хотя какие у него — давным-давно отвергнувшего не пошлую современность, а людское бытие вообще — могут быть дела хоть в Москве, хоть в Дрездене, где он вскоре окажется? Просто нет ему больше места в доме, который стал по-настоящему живым и теплым. И не такой он дурак (да ведь — при всех своих причудах и «принсипах» — совсем не дурак!), чтобы этого не понимать. «Будьте счастливы, друзья мои! Farewell!» Этот английский хвостик <обжигающий привет от лорда Байрона — А. Н.> прошел незамеченным, но все были тронуты». Вестимо. Собравшимся было «немножко неловко, немножко грустно и в сущности очень хорошо». Потому что все хорошо, что хорошо кончается… Кончается «роман», начинается естественная и размеренная обычная жизнь. И вдруг…

«— В память Базарова, — шепнула Катя на ухо своему мужу и чокнулась с ним. Аркадий в ответ пожал ей крепко руку, но не решился громко предложить этот тост». Почему Катя роковое имя «шепнула», а Аркадий не стал форсировать звук, понятно. Непонятно другое: почему им обоим потребовалось помянуть покойника? От живых мертвецов (Одинцовой и Павла Петровича) избавились, так тянет сгинувшего демона выкликать! Зачем? Ведь «ручная» Катя опасливо сторонилась Базарова, а Аркадий давно изжил восхищенную (и смущенную) приязнь к другу, который отучал его говорить красиво. Который держал Аркадия за такого же олуха (потребного для обжигания горшков), что и суетливого безмозглого Ситникова. Поминал, увидев сразу же пленившую его женщину, анатомический театр. Гордился тем, что его дед землю пахал, но ненавидел мужика, ради ладной избы (то есть человеческого существования) которого он якобы обречен весь век трудиться. Твердо знал, что люди — деревья в лесу, а природа не храм, но мастерская. Превосходно потрошил лягушек, знаменуя тем высокую квалификацию, но порезался, вскрывая тифозный труп. Случайно? Но чего стоят тогда дохтурские навыки? Нарочно? Но какова тогда цена нигилизму (материализму) новоявленного Вертера?

Павел Петрович из-за несчастной любви всего-навсего в рафинированный затвор ушел. Но он ведь и не уверял (себя и других), что любовь — выдумка поэтов. И хотя видел в Фенечке отражение своей прекрасной недоступной дамы, не лез к ней за пазуху. Как это сделал — ровно по той же причине — незадачливый претендент на сердце Одинцовой. Не помогло. И насквозь пародийная по форме («рыцарский турнир»), но предельно серьезная по внутреннему накалу (да и по самой сути) дуэль от обузы существования не избавила. Стала лишь еще одним (не самым, впрочем, важным) напоминанием о том, что жить — некуда. Как юному Вертеру. Как лорду Байрону. Как Печорину. Как респектабельному Павлу Петровичу. Как Маяковскому, которого Мейерхольд вроде бы прочил на роль Базарова. (Если и выдумка, то складная.)

Почему Базарова взяла в образец изрядная часть Ситниковых, включая Д. И. Писарева, вопроса нет. Как нет вопроса, почему другие Ситниковы обиделись на «карикатуру». Вопрос в том, почему сдвинули рюмки «дюжинные» — добрые, порядочные, изжившие романтическую хворь, сердцем знающие, что пришел их черед стать родителями и растить детей — Катя и Аркадий? И в том, почему Тургенев, остро чувствующий равнодушие природы и сознающей тщетность самой горячей молитвы (всегда о том, чтобы дважды два не было четыре), закончил именно этот роман истовым опровержением своего печального безверья? «Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней… <опустим неизбежные горькие оговорки. — А. Н.> говорят… о вечном примирении и жизни бесконечной». Потому и говорят, что сердце было страстным, грешным, бунтующим. Потому и не забыть его отцам и матерям, что выросли из детей.

Андрей Немзер

17/02/12

Наши схемы не задушишь, не убьешь

Названа лучшая повесть 2011 года

Новым лауреатом премии Ивана Петровича Белкина стал Алексей Козлачков, автор повести «Запах искусственной свежести» («Знамя», № 9). Жесткая афганская история (с четкой установкой на предельную достоверность) обошла на финишной прямой социально-идеологическую (с молодежным акцентом) почти притчу Ирины Богатыревой «Товарищ Анна» (опубликована в одноименной книге — М., «АСТ»), метафизическую притчу (с антибуржуазным акцентом) любимца литературного истеблишмента Максима Осипова «Человек эпохи возрождения» («Знамя», № 6; кажется, автор крепко рассчитывал на победу), историософскую притчу (акцент мульткультуральный; политкорректность и ее отрицание в должных дозах) Елены Стяжкиной «Все так» («Знамя», № 10) и шедевр Марины Вишневецкой «Пусть будут все» («Знамя», № 11). Так решило жюри, в котором под водительством прозаика Леонида Юзефовича работали директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы филолог Екатерина Гениева, критик Валерия Пустовая, киносценарист Наталия Рязанцева и прозаик Анатолий Курчаткин.