Издан свод суждений о поэзии минувшего года

Название небольшой (всего 208 страниц), но весьма полезной для стихолюбцев книги говорит само за себя — «Ситуация — 2011. Современная русская поэзия в зеркале литературной критики». Опустим напрашивающуюся шутку о кривом зеркале (иной критика, как известно, не бывает) и не менее предсказуемый ответ об отнюдь не идеальной роже. Порадуемся, что под одной обложкой сошлись рассеянные по разным журналам статьи Евгения Абдуллаева («Большой Филфак или “экспертное сообщество”? Два сценария для современной поэзии» — «Знамя», 20011, № 1 и «Дождь в разрезе: о поэтах, премиях и манифестах 2011 года и о многом другом» — «Знамя», 2012, № 1), Ирины Роднянской («Новое свидетельство. Духовная поэзия. Россия. Конец XX – начало XXI века» — «Новый мир», 2011, № 3), Анны Кузнецовой («Явление глубины» — «Арион», 2011, № 1), Игоря Шайтанова («И все-таки двадцать первый… Поэзия в ситуации после-пост- модерна» — «Вопросы литературы», 2011, № 4), круглый стол «Знамени» (2011, № 11), посвященный исчезновению (по мне — очень сомнительному) стихов о любви и рифмующееся с ним эссе Марины Ионовой («…И любовь уходит» — «Арион», 2011, № 3). Открывают же «Ситуацию…» стенограммы двух — московской и питерской дискуссий — о смысле и бессмысленности премии «Поэт».

Оно и понятно: книга вышла под эгидой Общества поощрения русской поэзии, основанного как раз для того, чтобы присуждать эту самую премию. Чем Общество (оно же жюри) семь лет и занималось — последовательно одаривая лаврами Александра Кушнера, Олесю Николаеву, Олега Чухонцева, Тимура Кибирова, Инну Лиснянскую, Сергея Гандлевского и Виктора Соснору. (Кого тайное — без дискуссий — голосование сделает восьмым Поэтом, узнаем весной.) А, кроме того, организуя издание книг лауреатов, их вечера (не только в столице) и другие встречи ревнителей российского стихотворства.

Здесь, впрочем, потребна серьезная оговорка. Если обнаружение лауреата — дело всего Общества (поди-ка, уклонись! — знаю не по слухам, ибо несу сию почетную обязанность), то всем остальным (да и выстраиванием как избирательного процесса, так и церемонии награждения) занимается один человек. У премии «Поэт» есть не только автор (ее придумал и основал Анатолий Чубайс), но вдохновенный строитель, формально именуемый «координатором» — Сергей Чупринин. Надо ли объяснять, что составил «Ситуацию…» он. Да и дискуссии, в ходе которых сторонние наблюдатели предъявили премии тысячу и одну претензию (а члены жюри время от времени порыкивали друг на друга), прошли по инициативе Чупринина. При свете скептических улыбок некоторых коллег. Признаюсь, что в их числе бывал и я. Потому что констатировать печальное положение поэзии и указывать на заведомую никчемность любых просветительских начинаний куда проще (а подчас и приятнее), чем собирать коллег для беседы или их статьи для сборника. В котором — хорошо ли, худо ли (по-моему — скорее хорошо) — обрисовывается ситуация. Который свидетельствует как о впечатляющем (а то и пугающем) разнотравье поэтического поля, так и о не меньшей пестроте критических суждений. Подчас ошеломительно яростных. Чего, вроде бы, не предполагает якобы повсеместно торжествующее равнодушие к стихам.

В составительской преамбуле «Ситуации…» Чупринин с не акцентированной, но легко угадываемой грустью замечает, что суждения его коллег «по преимуществу, наступательны, монологичны, а не диалогичны», что не слишком способствует «совместному поиску … того представления о современной русской поэзии, которое могло бы быть разделено если не всеми, то многими. Видимо, время разбрасывать камни еще не прошло…».

Будучи закоренелым монистом (монологистом), я сильно сомневаюсь, что время это когда когда-нибудь сменится иным, в критическом стане (читательском сообществе) воцарятся тишь да гладь и мы обретем вожделенный консенсус. Но именно поэтому я очень высоко ценю упорный и благородный — строительный — плюрализмом (диалогизм) Чупринина. Без подобных ему собирателей мы запросто разучимся слышать не только критиков, но и поэтов. Хотя, наверно, не перестанем вручать премии и оскорбляться решениями судейских коллегий.

Андрей Немзер

02/02/12

О немногих, порядочности и издательско-премиальных перспективах

«Привет…, я все еще тут… Читаемый, насколько мне известно, немногими. Многих из них раздражая. Чем только могу: жанр, сюжет, композиция, слог». Экая же у нас, щелкоперов, мнительность! Ну, скажите на милость, откуда Самуилу Лурье (это его я цитирую) известно, что читают его немногие? Где статистика? И даже если так — о чем горевать? Давно сказано: «Жуковский пишет для немногих, А ты — для самого себя». В утешение поэтам (хоть бы и в прозе, как Лурье, подвизающимся). В наставление (тщетное) кичливой бездари, чьи опусы, даже став на час притчей на устах у всех, по сути, потребны лишь злосчастному строчкогону — полному самим собой. То есть, согласно Пушкину, дряни.

Для немногих пишут сочинители, верящие в собственный — высший — суд. Для немногих — это замечательно! Сетуя же на такое положение дел, рискуешь стимулировать разлитие желчи в ком-то из своих записных сочувственников. К примеру, во мне. Али я не молод, али не красив, аль тебе не нравится мой аккредитив? Положим, красив никогда не был, молод был давно, но аккредитив-то (устойчивый интерес к слову коллеги) при мне. Вербовать немногих для Лурье всегда готов. Чем, собственно, сейчас и занят. Не скрывая отмеченного Лурье раздражения. Которое восхищению не помеха.

«Жанр — действительно самозваный; вишь, куда метнул: трактат! из, видите ли, фельетонов; именуемых еще параграфами. А попросту-то: иду туда, не знаю куда…» Знаете, Самуил Аронович, знаете. И принесете (принесли уже!) именно то, за чем отправились в долгий кружной путь. Сами в другом месте достославного сочинения воскликнули: Я попаду в конце посылки!

Нет, не жанр меня раздражает — трактат так трактат. И даже не маскировка: в мартовской «Звезде» за 2010 год зажглась как бы рубрика — «О литературных нравах». Дальше, как рубрике положено, замерцала (то есть, то нет). А ты, немногий, смекай: текст-то — единый. Не по-фельетонному закрученный. Детектив, конечно. (В сюжетной основе — загадка: почему Николай Полевой, литератор на все руки, прозаик, драматург, критик, историк, пародист, некогда славный издатель «Московского телеграфа», завещал похоронить себя в халате и не бритым?) Но не из тех, что может держать жадную до тайн публику в многомесячном напряжении. (Разгадка и финал в прошлогоднем декабрьском нумере.) Ибо ветвится смыслами, играет ассоциациями, уводит на кудыкину гору (или еще куда подальше). Тут-то и раздражаешься. Особливо, если открыв свежую «Звезду» в Сети, зришь лишь очередной подзаголовок, и сколько ни кликай — шиш тебе без масла. Так и не узнаешь (коли до библиотеки не дотащишься) «Нечто о Таировом переулке. О цене имени. О дедушке Крылове». Понимаю, пропущенные строфы. Подражание Байрону с Пушкиным. Даль свободного трактата. Эквиваленты текста, по Тынянову. А все — досада. Не тот я немногий!

О сюжете. На что ж гневаться, если автор повествует о горькой судьбе замечательного нашего собрата. Затравленного не токмо властителями, но и другими нашими собратьями. Как революционерами, так и консерваторами. Как при жизни, так и после похорон в халате. У Герцена (по Лурье, автора книги о том, как он отказался от дуэли) без меня заступники найдутя. (Всегда чувствовал себя в приличном обществе белой вороной. Не пленяют меня «Былое и думы» — ни слогом, ни «фактурой». Очень мягко говоря.) Белинского, правда, защитить тянет. Мол, виновен, но достоин снисхождения. Примерно так сам Лурье обходится с Пушкиным. (Может, и Жуковскому стихи на взятие Варшавы простит?) Правда, к государю императору Николаю Павловичу я лучше отношусь. И — страшно вымолвить — главного врага Полевого, изобретателя формулы «Православие — Самодержавие — Народность» Сергия Уварова идиотом (как последовательно его именует Лурье) не считаю. Лихорадочно оправдываюсь: вообще-то Уварова не люблю, студентам объясняю, что вероятный прототип Молчалина…

Слог? Что ж, он сюжетом обусловлен. И главной идеей трактата — «Термина порядочность не существовало. Как и теперь». Отселе — все. И заголовок (напомню — «О литературных нравах»). И превращение исторической повести (зарубили Лурье в 1984 году заявку на опыт о Полевом; не годился в герои писатель «второго ряда») в этико-культурлогический (местами — богоборческий) трактат. И оценки персонажей (все-то наши бумагомараки, не говоря уж о чиновниках, с изъянцами — кроме Полевого; и — с оговорками — благоволившего ему графа Бенкендорфа). И слог. Гибкий, язвительный, пародийный — позволяющий отождествить пушкинскую эпоху с поздней советчиной. Застой-с.

Эх, спрашивал я однажды другого блестящего писателя (следите за нетривиальным порядком слов!): Почему если ты такой бедный, ты такой умный? То есть, если никогда у нас порядочностью не пахло, откуда ты о ней знаешь? Не получил ответа. К Лурье с этим вязаться не стану. Пока.

Пусть сперва трактат книгой выпустят. И премируют как «Большую книгу». Можно и по журнальной публикации, но отдельно все равно тиснуть надо. С картинками. Для довольно-таки многих немногих. Тут-то я рецензию и напишу. Подробную. С аргументами и фактами. И ее никто не напечатает. Потому как нечего на застоеборцев и лауреатов наезжать.

Андрей Немзер

03/02/11

Командор на ужин не придет

О романе Алана Черчесова

Хотя новый (2011–2012) премиальный сезон еще не начался, обложка романа Алана Черчесова «Дон Иван» (М., «Астрель») украшена ценной информацией: Шорт-лист премии «Русский Букер». Лукавство понятное. Дело не столько в том, что романы Черчесова «Венок на могилу ветра» и «Вилла Бель-Летра» попадали в заветные шестерки (так можно оправдать рекламный ход формально), сколько в том, что букеровские шансы «Дон Ивана» достаточно высоки. Конечно, и на старуху бывает проруха. Своеволие наших судейских бригад (и стоящего за ними литераторского сообщества) может запросто порушить самый выверенный расчет. Однако, если новое букеровское жюри (состав которого пока еще неизвестен) обнесет «дониаду» лаврами, не автор будет тому виной. Проницательные издатели (короли книжного рынка) зрят корень: для победы Черчесов сделал все, что мог.

А может он много. Что было понятно еще в 1994 году, когда «Волга» (выходил в Саратове такой замечательный журнал) напечатала «Реквием по живущему». Первый роман Черчесова поражал сочетанием органического дара (прежде всего — в обращении со словом, несомненно русским, но с легчайшим «кавказским» акцентом, придающим языку пленительную гибкость и завораживающую точность) и детской (при всей рациональностью) верой в испытанные литературные модели. Непонятно было только, кого автор штудировал старательнее — Фолкнера, Маркеса или Отара Чиладзе. Которого у нас теперь, сколько могу судить, забыли напрочь, а когда-то (поздние 70-е – ранние 80-е) полагали очень крупным писателем. Думаю (не перечитывал лет сто, но старая любовь не ржавеет), что писателем ярким Чиладзе был. Не хуже Черчесова, начинавшего с мифопоэтической прозы. Строившего прихотливо запутанное, играющее умолчаниями, сопрягающее детектив и притчу повествование, в котором достоверность фактуры плавно переходила в многоплановую символику, увлеченно и профессионально. Словно не задумываясь о том, насколько такая проза соответствует моде.

В «Венке на могилу ветра» этой безбашенной наивности стало меньше, хотя кавказский мифологизм остался доминирующей мелодией. В насквозь филолологизированой (и вестернизированной) «Вилле Бель-Летра» заработали другие механизмы. Изучив энное количество интеллектуальных бестселлеров ХХ столетия, писатель стал основательно, а временами и остроумно объяснять, что такое литература и как она переходит в жизнь (смерть). Звериная серьезность, с которой он отдавался этой завлекательной проблеме приятно удивляла. Надо же, и о таком (смерти автора — бессмертии… этого, как его? — дискурса, провокативной функции словесности, письме как эротическом акте и убийстве и проч.) можно писать на голубом глазу! Свято веря в заоблачную мудрость культовых гуру, закрашивая и испещряя значками давно расчерченные и широко растиражированные контурные карты.

Как «Венок на могилу ветра» был разъяснительным и усложняющим послесловием (не только в сюжетном плане) к худо расслышанному «Реквиему по живущему», так «Дон Иван» развивает относительный (увы, не триумфальный) успех «Виллы Бель-Летра». Наряду с джентльменским набором для продвинутого семинара по введению в литературоведение (взаимодополнительность, она же взаимозаменяемость жизни и литературы, автора и героя, протагониста и антагониста, правды и вымысла, любви и предательства, гиперсексуальности и интертекстуальности, дружбы и вражды, мужского и женского, плодовитости и импотенции — список сметливый читатель легко продолжит), роман основательно нагружен путевыми впечатлениями (испанско-арабско-венецианские виньетки), актуальными свинцовыми мерзостями (сиротский приют, бомжи, похотливые дальнобойщики, больничная палата и т. д.), дымящейся Чечней и зловеще сверкающей Рублевкой. Не говоря уж о кокере Арчи, который равно вдохновенно ведет свою — истинно человеческую! — партию и в мире подставного автора (писателя, увидевшего во сне, как он сочиняет роман), и в мире легендарного (пусть и русифицированного) Дона. Потому и занимает сукин сын на обложке почетную центральную позицию: меж ходатайством к жюри (уж, пожалуйста, дальше шорт-лист пустите!) и его обоснованием — Роман о любви языком ХХI века. А не хвостом ХХ-го, как кто-то может подумать.

Андрей Немзер

08/02/12

Непостижное уму

175 лет назад закончилась земная жизнь Пушкина

«Почему-то никто в России не знает, отчего умер Пушкин, — а как очищается политура — это всякий знает». Насчет политуры — вопрос спорный, но в отношении Пушкина герой поэмы «Москва — Петушки» несомненно прав. Почему все же это случилось, действительно, не знает никто, хотя версий больше, чем достаточно. По дням, а то и по часам расписаны события, происходившие между 4 ноября 1836 года (в девятом часу утра городская почта доставила Пушкину «Диплом Ордена Рогоносцев») и 29 января (нашим 10 февраля), когда в 2 часа 45 минут пополудни поэт ушел из жизни. Названо множество виновников — Дантес, Геккерн, Уваров, графиня Нессельроде, светские шалопаи, (а то и весь столичный бомонд), Наталья Николаевна, ее сестры, император Николай I, граф Бенкендорф, темное международное закулисье, петербургские журналисты, что почем зря бранили «Современник», читатели, не удостаивавшие внимания пушкинский журнал, алчные кредиторы, друзья, «не понимавшие» и не сумевшие остановить поэта (в их числе — Жуковский, Вяземский, Александр Тургенев, лицеисты, и особенно — исполнивший обязанности секунданта Данзас), друзья, несвоевременно оказавшиеся в отлучке (Соболевский)… Наши гнев и грусть застят глаза, господствующие (понятно, что многажды менявшиеся за 175 лет) политические и идеологические установки надиктовывают очередные «совершенно точные» решения, факты, противоречащие удобным (здесь и сейчас!) гипотезам смело отбрасываются в сторону. И всякий вердикт оказывается приблизительным, «холодным» и в конечном итоге оскорбительным для Пушкина.